Автор книги: Сергей Глезеров
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Украденные дочери и Третейский суд
О таком энергичном, деятельном и эффективном чиновнике, каким во времена Екатерины II был новгородский губернатор Яков Ефимович Сиверс, можно только мечтать. Он старался уделить внимание абсолютно всему – сельскому хозяйству, добыче торфа и каменного угля, соляному делу, дорогам, городам, водным сообщениям, народному просвещению… Одна только беда: при таком служебном рвении у Якова Ефимовича катастрофически не хватало времени на личную жизнь.
Своей карьерой Яков Сиверс обязан своему дяде Карлу Ефимовичу Сиверсу, который, в свою очередь, начинал музыкантом при Елизавете Петровне, тогда еще наследнице престола. Она взяла его к себе сначала форейтором, а потом буфетчиком. Когда она стала императрицей, то назначила его камер-юнкером к наследнику престола Петру Федоровичу, будущему императору Петру III. Тогда-то Карл Сиверс и привез из Прибалтики своего 12-летнего племянника.
Его пристроили писцом в Коллегию иностранных дел (за хороший почерк), потом отправили в русское посольство в Копенгагене, еще семь лет он провел в Англии, где овладел английским, итальянским и французским языкам, освоил мировую литературу, историю, политику, овладел искусством фехтования. Одним словом – уже завидный жених.
С гражданской службы дядя перевел племянника на военную, рассчитывая, что там карьера должна пойти быстрее. И действительно – несколько подвигов на Семилетней войне – и он уже заслужил внимание императрицы. А летом 1762 года 31-летний Яков Сиверс наконец-то женился, причем избранницу назначили ему еще с пеленок – это дядина дочь Елизавета.
«Мог жениться, а может быть – не мог не жениться; кто знает, что было у него на сердце? Возможно, он испытывал нежные чувства к невесте – Елизавета Карловна была красавицей, прекрасно танцевала, умела блеснуть в обществе, явно не обделил Бог ее умом, энергией, находчивостью. Позже возникла версия, что Елизавета Карловна вышла за Сиверса против своей воли. Но даже если так и было, став женой, она сумела оценить и полюбить своего суженого», – отмечает петербургский историк Ирина Рожанковская в своей книге «Судьба одного семейства. Карамзины. Вяземские».
Я.Е. Сиверс.
Портрет работы И. Грасси
Е.К. Сиверс, жена Я.Е. Сиверса
Своего мужа в письмах Елизавета называла «милый Емми». «У тебя такая прекрасная душа, – писала она ему, – что она растрогает каждого, кто ее узнает».
Между тем в 1764 году государыня императрица Екатерина II назначила 33-летнего Якова Сиверса новгородским губернатором. По современным меркам – практически полпредом в федеральном округе, поскольку тогдашняя Новгородская губерния (кроме собственно Новгородчины) включала еще и Тверскую, Псковскую, Великолуцкую и Олонецкую провинции, граничила с Литвой, Польшей, Эстляндией, Лифляндией, Финляндией и Швецией, доходила до Белого моря. При этом хозяйство этого громадного края находилось в весьма запущенном состоянии.
«Вступив в должность, Сиверс с титанической энергией принялся за благоустройство вверенных ему земель, – отмечает Ирина Рожанковская. – Не ведя усталости и не щадя себя, мотался он из конца в конец подведомственной ему территории, самолично вникая в бесчисленные не только крупные, но и мельчайшие вопросы, заждавшиеся своего разрешения».
А что же жена? Она оказалась, как бы так сказать, на периферии внимания мужа, который с головой окунулся в дела. Он постоянно слал императрице проекты улучшения вверенного ему хозяйства, предлагая весьма прогрессивные по тем временам меры: отменить пытки, упорядочить помещичий оброк и даже… освободить крестьян от крепостной зависимости по примеру соседней Эстляндской губернии Российской империи.
Императрица была довольна энергичным чиновником, а вот Елизавета Карловна своим мужем – едва ли. Она жила в Петербурге, не видела его целыми месяцами и почти каждый день отправляла ему слезные письма, в которых уже не только любовь, но и упреки, и обвинения.
«Сколько раз ты обещал мне и клялся никогда меня не покидать!» – взывала Елизавета Карловна к мужу. «Вспомни иногда о моих слезах», – молила она его в другом письме, умоляя не уезжать дальше Новгорода. Но тот как будто бы не обращал внимания на мольбы жены.
«Придет время, когда совесть Ваша будет Вас упрекать за меня; да помочь будет уже поздно. Ваше усердие просто смешно; почему не могли бы Вы послать генерал-майора Штирхейта и поручить ему принятие мер?» – возмущалась Елизавета Карловна тем, что муж помчался решать срочные дела в захолустные Великие Луки.
Бесконечно так продолжаться не могло. В одном из писем Елизавета Карловна недвусмысленно предупреждала мужа, хотя пока еще вроде бы в шутку: «Я думаю, это последняя разлука, которую я терплю; случись еще подобная, перестану быть твоею женой. Со времени нашей свадьбы большую часть этих трех лет мы жили врознь».
Что оставалось делать молодой красавице? Она отправилась в свет. Танцевала на балах, окружая себя толпой поклонников и вызывая интерес высокопоставленных персон. Подробно описывала в своих письмах маскарады, фейерверки, балы, выступления танцоров и музыкантов… В одном из писем Елизавета сообщала мужу: «…великий князь как только увидел меня, поспешно подошел и взял на танец. Потом он еще раз вызвал меня из угла на польский».
Казалось бы, Яков Сиверс должен бешено ревновать жену, но тот, всецело увлеченный хозяйством вверенного ему края, подумал в этом случае совершенно о другом: а почему бы не использовать успехи супруги в своих служебных интересах? И раз она пользуется таким успехом на балах, не обратить ли ей на себя внимание самой императрицы? Ему, мол, трудно достучаться до нее из Новгородского края, а тут – быстрый подход.
«Жена стала фактически резидентом новгородского губернатора в придворных кругах, собиравшим мнения и оценки его деятельности», – отмечает Ирина Рожанковская. «Вчера мне сказали, что императрица тобой довольна и даже тронута усердием, которое ты всюду показываешь, – сообщала Елизавета Карловна мужу. – Приезжай сюда и куй железо пока горячо».
В марте 1776 года Елизавета родила свою первую дочь, свободного времени у нее разом стало меньше, и докучать мужу просьбами бывать с ней чаще она перестала. Тому есть и другая причина: в дом Елизаветы Карловны зачастил князь Николай Авраамович Путятин, которого та принимала весьма благосклонно. Масла в огонь подливали родители Елизаветы Карловны: они считали (и вполне резонно!), что Яков Ефимович уделяет жене явно недостаточно внимания, а в князе Путятине видели едва ли не сына.
Брат Якова Карл намекал ему в своих посланиях, что дома не все в порядке, что следовало бы приехать и разобраться, пока еще не поздно, а кое-кого и вовсе отвадить от посещения Елизаветы. Но Яков Ефимович не прислушивался к этим словам, тем более что был уверен в Николае Путятине, как в себе самом. И совершенно напрасно…
Шаткое равновесие в семейных отношениях рухнуло осенью 1778 года. Яков Сиверс переезжает из Новгорода в Тверь и велел жене перебираться к нему. К его немалому изумлению, та категорически отказалась покидать столицу. Тверь, конечно, во времена Екатерины II немало расцвела, ее даже называли «вторым Петербургом», но по сути все равно оставалась маленьким купеческим городком.
Последовал скандал. Елизавета Карловна припомнила мужу все свои обиды. Тот тоже не стал отмалчиваться: попрекнул жену в том, что она промотала своими светскими развлечениями все его наследство, а прошедшим летом вообще потратила несусветную сумму – 11 500 рублей. Правда, он обещал проявить благородство и все простить, если она последует за ним в Тверь.
Супруги не пришли к согласию, более того, конфликт вышел за пределы семьи, стал достоянием высшего света. Вмешалась даже Екатерина II, которая на сей раз решила поддержать не своего любимого чиновника Сиверса, а заняла сторону Елизаветы Карловны. Она потребовала от Якова Ефимовича: «Изберите беспристрастных судей, которые бы вас разобрали, потому что взаимное раздражение не позволяет вам ни в чем согласиться. Возвратите мне как можно скорей моего губернатора таким, каким я его знаю уже 15 лет».
Так и сделали: чтобы решить конфликт супругов Сиверсов, выбрали посредников. Главным предметом их рассмотрения стал раздел долгов и детей. Поскольку судьи так и не смогли прийти ни к какому решению, решили призвать на помощь третейского судью. Императрица предложила кандидатуру князя Александра Голицына, принадлежавшего к лагерю противников Сиверса.
«На Якова Ефимовича нашло настоящее безумие: над всеми его чувствами и обязанностями – отца, мужа, верноподданного, государственного деятеля – возобладала одна страсть: любовь к детям. У него тоже была своя партия – Панин, Орловы, Чернышевы, люди не последние в Империи. Заручившись их поддержкой, он, не дожидаясь приговора судьи, решил по-своему разрубить этот узел», – отмечает Ирина Рожанковская.
Что же он сделал? Говоря сегодняшним языком – произвел насильственное похищение. Вместе с братьями жены, которые были на его стороне, ворвался в дом своей жены и силой забрал своих дочерей (старшую – 8 лет, младшую – 2,5 лет). Как свидетельствует семейное предание, когда об этом самоуправстве стало известно императрице, она повелела Сиверсу вернуть детей жене, а тот ответил, что хотя последняя капля его крови и принадлежит государыне, но он как отец волен в своих детях.
Екатерина II негодовала: «Вы разрушаете Ваше доброе имя, Вы разрушаете мое доброе мнение о Вас. Вы выказываете неуважение к моим советам… Мстительность до того овладела Вашей душой, что изгнала из нее последние следы благородства и великодушия; она ослепляет Вас до такой степени, что Вы на моих глазах совершаете насилие… Вы насильно взяли всех дочерей, не посоветовавшись ни со мною, ни с кем другим; между тем как дело было отдано на третейский суд с моего ведома и по моему желанию. Законы, к которым Вы теперь хотите обратиться, могут… отнять их у Вас по совести». Императрица имела ввиду остзейский обычай, согласно которого в случае развода дети мужского пола отдавались отцу, а женского – матери.
«Запрещаю Вам на будущее время прибегать к какому бы то ни было насилию здесь, в моей резиденции, и где бы то ни было, под страхом моего гнева, – продолжала царица. – Приказываю Вам в течение этой недели ехать в Вашу губернию, чтобы успокоить порывы ваших страстей, и избавляю Вас от всякого ответа на Ваше письмо».
Сиверс пытался оправдаться: «Не я покинул ее, а она отказалась следовать за мной в Тверь, куда призывали меня мои обязанности. Отсюда все несчастье… <…> Меня обвиняют в недостатке щедрости: прошу показать мне мужа, который бы для своей жены сделал более», – продолжал Яков Ефимович, имея в виду те огромные деньги, которые тратила его жена. И далее: «Мои благодеяния ее ослепили… Я буду требовать честного, приличного и полного развода в законных формах… Смею надеяться, что Ваше Императорское Величество не будет смотреть на это как на насилие; жена моя может выйти замуж за своего любезного и таким образом прекратить скандал, чем я был бы очень рад».
Впрочем, вся эта история привела к тому, что Екатерина II уже не испытывала такой симпатии к своему едва ли не лучшему государственному служащему, как прежде. В мае 1781 года он подал в отставку, в том же году состоялся его развод с супругой. Между тем Елизавета Карлова почти сразу же уехала вместе с князем Путятиным в Дрезден, где они оформили свои отношения.
Правда, перед этим произошло еще одно событие, которое дает дополнительный штрих к портрету Елизаветы Карловны. В ноябре 1780 года в Ревеле она родила дочь. О том, кто ее отец, остается догадываться. Им не был Яков Сиверс, но им не был и князь Николай Путятин. А вот тот факт, что заботу о новорожденной принял на себя служивший в Ревеле молодой князь Андрей Иванович Вяземский (отец поэта Петра Андреевича Вяземского), о чем-то говорит.
«Появление его в этом сюжете довольно неожиданно, и роль его загадочна, – отмечает Ирина Рожанковская. – То, что впоследствии князь удочерил девочку, и то, что он до конца жизни хранил в своем поместье большой портрет графини Сиверс, говорит о многом, но не дает полной ясности».
Что же касается дочери, рожденной в Ревеле, то ее назвали Екатериной и записали Колывановой – по старому названию города Ревеля. Вяземский отвез девочку в Москву, где передал ее в руки своей родни – Оболенских. Спустя многие годы она станет женой знаменитого русского историка Николая Михайловича Карамзина…
И, как говорится, вместо эпилога. Яков Ефимович Сиверс, лишившийся в результате своей семейной драмы всех должностей, десять лет прожил затворником в своем прибалтийском имении, занимаясь воспитанием дочерей. Изредка напоминал Екатерине II о себе, выступая в защиту лифляндских привилегий.
В 1792 году Якову Ефимовичу уже 61 год, императрица вспомнила о нем и отправила послом в Варшаву: в это время дело как раз шло к очередному разделу Речи Посполитой, в котором Сиверсу выпало сыграть определенную роль… При императоре Павле Петровича началось новое возвышение Сиверса. Он назначен главным попечителем Воспитательного дома, сенатором, а затем и управляющим всеми «водяными сообщениями» Российской империи. После смерти Павла он вернулся в имение, где жил до самой смерти, случившейся в июле 1808 года. Елизавета Карловна пережила его на десять лет.
Прелестная Додо и граф-разгуляй
Кто только не был тайно влюблен в красавицу Евдокию Ростопчину, которую близкие называли Додо… В юности она блистала на московских балах, а в минуты уединения писала стихи. Ей посвящали свои творения Огарев, Мей и Тютчев. «И снился мне ваш лик приветный, // И блеск, и живость черных глаз…», – писал Огарев. Лермонтов посвятил ей «Крест на скале», а среди мадригалов, написанных им для маскарада в Благородном собрании под новый, 1832 год, был «Додо». «Умеешь ты сердца тревожить, // Толпу очей остановить, // Улыбкой гордой уничтожить, // Улыбкой нежной оживить…»
Евдокия происходила из семьи действительного статского советника Петра Сушкова. Родилась в 1811 году, рано потеряла мать, жила в семье своего деда. Как говорилось впоследствии в одном из исторических журналов, Евдокия Сушкова вышла в свет, когда ей было семнадцать лет: «Прекрасная собой, живая, восприимчивая, она соединяла со всем очарованием светской девушки примечательное дарование. С необыкновенной легкостью, близкою дару импровизации, она небрежно, украдкой, выражала в плавных, приятных стихах впечатления свои, надежды и мечты юности, тревоги сердца».
В двадцать лет она опубликовала в журнале «Северные цветы» свое первое стихотворение. А в двадцать два, дабы освободиться от «домашнего гнета», обрести долгожданную свободу, приняла предложение руки и сердца от молодого и богатого графа Андрея Ростопчина. Кстати сказать, он был младше ее на два года, – по тем временам подобное соотношение возрастов супругов редкость.
Граф – сын Федора Васильевича Ростопчина – генерал-губернатора Москвы во время наполеоновского нашествия. Того самого, которого высмеивал Лев Толстой в «Войне и мире» за никчемные «патриотические» прокламации, написанные простым народным языком (их называли «афишками»). Именно Ростопчина Наполеон обвинил в поджоге Москвы, назвав его «Геростратом»…
«Любви к нему (Андрею Ростопчину. – Ред.) Евдокия Петровна не питала и сначала отказала ему, но потом, уступая дружному напору всей семьи и друзей, дала слово богатому и знатному жениху, – говорилось в “Русском биографическом словаре А.А. Половцова”. – Счастья в браке Р. не нашла, что наложило свою печать на ее творчество, но двери большого света еще шире распахнулись перед красивой, богатой графиней; Евдокия Петровна стала увереннее, решительнее. Детские порывы к высокому, даже к “борьбе” заменились спокойным наслаждением светскою жизнью, полною веселья и удовольствий».
Супруга больше всего интересовали кутежи, игра в карты и разведение лошадей (он владел заводом чистокровных арабских скакунов), и Ростопчина, чувствуя себя лишней в его мире, с головой ушла в шумные светские увеселения. Позже свое жизненное кредо она сформулировала в стихотворении «Искушение», датированном 1839 годом: «Чтоб обаяние средь света находить, // Быть надо женщиной иль юношей беспечным, // Бесспорно следовать влечениям сердечным, // Не мудрствовать вотще, радушный смех любить… // А я, я женщина во всем значенье слова, // Всем женским склонностям покорна я вполне; // Я только женщина, – гордиться тем готова, // Я бал люблю!., отдайте балы мне!»
Небольшой комментарий: несмотря на то, что брак вовсе не был идеальным, Евдокия Ростопчина прожила с мужем всю жизнь. Свадьба состоялась в 1833 году. В своем доме на Лубянке в первопрестольной молодые устраивали балы и приглашали всю великосветскую Москву. В 1836 году Ростопчины переехали в Петербург. В их литературном салоне почитали за честь бывать Гоголь, Жуковский, Одоевский и другие известные литераторы. Бывал там и Пушкин, с которым Ростопчина познакомилась еще до замужества. Она встретились на балу у московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына. Позже она вспомнила о Пушкине в стихотворении «Две встречи»: «Он дружбой без лести меня ободрял, // Он дум моих тайну разведать желал…»
Е. Ростопчина
В 1837–1839 годах у графини Ростопчиной родились две дочери и сын. Однако увеличение семейства не принесло в семью идиллии. Андрей Федорович Ростопчин не очень годился на роль домочадца, да и Евдокия отнюдь не была затворницей. Так что супругам приходилось терпеть прихоти и капризы друг друга, делая вид, что ничего страшного не происходит.
Андрей Ростопчин знал, что у его жены много поклонников, причем некоторых из них она принимала более чем благосклонно. В начале 1841 года Евдокия сблизилась с Лермонтовым, с которым познакомилась еще в детские годы. Они стали встречаться после того, как тот приехал в Петербург с Кавказа. Местом свиданий стал литературный салон Карамзиных.
Впоследствии Ростопчина писала Александру Дюма о своем общении с Лермонтовым: «…мы постоянно встречались и утром, и вечером; что нас окончательно сблизило, это мой рассказ об известных мне его юношеских проказах; мы вместе вдоволь над ними посмеялись и таким образом вдруг сошлись, как будто были знакомы с самого того времени».
Отзвуком их отношений стали стихотворения Ростопчиной и пьеса «На дорогу», написанная в напутствие уезжавшему на Кавказ поэту, а также два стихотворения Лермонтова, в одном из которых были такие строки: «Я верю, под одной звездою мы с вами были рождены; мы шли дорогою одною, нас обманули те же сны…»
Весной 1845 года Ростопчины всей семьей отправились за границу, где прожили больше двух лет. Из Италии Евдокия Ростопчина в 1846 году прислала в петербургскую газету «Северная пчела» балладу «Насильный брак» (иначе называемую «Старый барон»). В ней описывалась горькая судьба женщины, выданной против ее воли замуж за нелюбимого человека.
Вполне вероятно, что Ростопчина именно это и имела в виду, однако в обществе балладу восприняли как аллегорический политический манифест против угнетения Польши Российской империей. Мол, Польша – это и есть та женщина, которую против ее воли выдали замуж…
Тайная полиция принялась изымать, где только возможно, крамольный номер «Северной пчелы», в котором напечатали балладу. Однако самой Ростопчиной эта история явно пошла на пользу: ее популярность только возросла. О ней стало известно в таких читательских кругах, где ее раньше не знали.
На самом же деле, как отмечается в уже упомянутом биографическом словаре Половцова, Ростопчина была далека от политического протеста и требовала свободы только для сердечного чувства. Тем не менее благоволение императора она лишилась, в Петербурге ее присутствие признали нежелательным.
В конце 1849 года Ростопчины переехали на постоянное жительство в Москву, где зажили роскошно, хоть и не особенно открыто. Граф по-прежнему вел разгульный и разорительный образ жизни: увлекался цыганами, тройками, балетом, посещал аристократический Английский клуб. Графиня на своей «женской половине» дома проводила время по-своему: принимала гостей и занималась литературным творчеством.
«Писала она теперь уже не мелкие лирические пьесы, а вещи более крупные, а также романы в прозе; писала она и небольшие пьесы для театра; последние были легкими, милыми пустячками, приготовленными обыкновенно для чьего-нибудь бенефиса. Время проводили у Ростопчиной весело, за исключением, впрочем, тех вечеров, когда несколько тщеславная и жаждущая похвал хозяйка начинала читать гостям свои длинные повести и драмы», – говорилось в «Русском биографическом словаре А.А. Половцова».
Большая часть лирики Евдокии Ростопчиной – о несчастной, неразделенной любви. Намеки на неудачно сложившуюся семейную жизнь сквозят в тех стихах, где она говорит о запоздалом счастье, разрыве, поздней встрече; например, в пьесе «На прощанье»: «Меж нами так много созвучий! // Сочувствий нас цепь обвила, // И та же мечта нас в мир лучший, // В мир грез и чудес унесла. // В поэзии, в музыке оба // Мы ищем отрады живой, // Душой близнецы мы… Ах, что бы // Нам встретиться раньше с тобой?.. // Но нет, никогда здесь на свете // Попарно сердцам не сойтись!.. // Безумцы с тобой мы… мы дети. // Что дружбой своей увлеклись!.. // Прощай!.. Роковая разлука// Настала… О сердце мое!..// Поплатимся долгою мукой // За краткое счастье свое!..»
Среди ее произведений того времени многие так или иначе были посвящены превратностям женских судеб. Драма «Нелюдимка», роман «Поэзия и проза жизни. Дневник девушки», драма «Семейная тайна», роман «Счастливая женщина», драматические фантазии «Одаренная» и «Дочь Дон Жуана»… Героиня ее «Нелюдимки» удаляется в деревню, разочаровавшись в блеске большого света, и там занимается помощью «мужичкам», устраивая для них школу рукоделия и богадельню, но продолжает выписывать платья из Парижа.
Публика считала, что Ростопчина отстала от времени, ее произведения скучны и занудны. Рецензии на ее произведения были полны едких и язвительных насмешек. В 1857 году Николай Огарев адресовал ей стихотворение, обвинив ее в предательстве. Оно так и называлось – «Отступнице». Речь в нем шла о встрече, случившейся спустя долгие годы разлуки. И свидание это оказалось печальным: Огареву была неприемлема «политическая физиономия», как бы мы сказали сегодня, бывшего объекта его поклонения.
«Но вы какому-то французу// Свободу поносили вслух// Прусскую хвалили музу// За подлый склад, за рабский дух,// Меня тогда вы не узнали, // И я был рад: я увидал, И Как низко вы душою пали, // И вас глубоко презирал».
Почти забытая публикой, после двух лет мучительной болезни графиня Евдокия Ростопчина умерла 3 декабря 1858 года…
Что же касается Андрея Федоровича Ростопчина, то он пережил свою супругу на тридцать четыре года. К середине XIX века он, известный и авторитетный коллекционер живописи и библиофил, в 1858 году избран почетным членом Императорской Публичной библиотеки, жертвовал ей редкие книги и гравюры. После смерти жены граф отправился в Иркутск на государственную службу, затем вернулся и жил в Петербурге. Он покинул сей мир в конце ноября 1892 года и похоронен на Волковом кладбище.
Кстати, злые языки уверяли, что у Евдокии Ростопчиной были две внебрачные дочери от погибшего на Крымской войне офицера Андрея Николаевича Карамзина – мужа знаменитой Авроры Карамзиной, сына историка Николая Михайловича Карамзина. Дочери носили фамилию Андреевские и воспитывались в Швейцарии. Одна из них, Ольга, стала писателем-драматургом, ее произведения шли на сцене Александрийского театра. А от генерал-адъютанта Петра Павловича Альбединского, впоследствии женившегося на фрейлине княжне Александре Долгоруковой, у Ростопчиной был внебрачный сын Ипполит. Он дослужился до гофмейстера и минского вице-губернатора. После революции его следы теряются…
