Читать книгу "Нежные страсти в российской истории. Любовные треугольники, романтические приключения, бурные романы, счастливые встречи и мрачные трагедии"

«Рассвирепел до потери сознания»

«Конек» Сергея Андреевского – дела, связанные с «семейными преступлениями», причем наибольший резонанс получили истории, когда те, кто совершил агрессию (и этот факт никто не отрицал), в итоге были оправданы присяжными. Именно так случилось в 1907 году на процессе Михаила Андреева, который в припадке ревности убил свою жену, изменявшую ему направо и налево и вообще всячески унижавшую его. В итоге, несмотря на то, что сам факт убийства никем не ставился под сомнение, присяжные оправдали подсудимого. Они посчитали, что преступление он совершил в состоянии крайнего раздражения и запальчивости…

Дело Богачева, о котором пойдет дальше речь, чем-то было похоже на случай Михаила Андреева. Как следовало из сообщений газет, весной 1892 года в Петербурге во дворе дома № 8 по Владимирской улице (ныне Владимирский проспект) студент А.П. Богачев нанес пять ран своей жене Л.А. Богачевой. «Раны оказались легкими и не принесли расстройства здоровью».

Богачева задержали на месте преступления, он признал себя виновным в покушении на убийство жены. Однако затем, уже в процессе судебного разбирательства, отказался от своих показаний и заявил, что нанес раны жене «в состоянии запальчивости и чрезмерной раздражительности».

В дело вступил адвокат Сергей Андреевский. На слушаниях в Санкт-Петербургском окружном суде он настаивал на оправдании подсудимого, приведя для этого многочисленные факты из жизни Богачева и его отношений с женой. Хотя до этого практически все свидетельства и факты говорили против подсудимого. К примеру, фигурировала рукопись Богачева «Страничка из моей жизни», в которой такие строчки: «От злобы и ненависти к ней (к жене) у меня кипела душа, рука невольно дотрагивалась до рукоятки револьвера, лежавшего в кармане моих брюк… Провидение помешало: в комнату вошли два чиновника…»

«Хотя мы разбираем дело супружеское, а судить мужа с женой вообще считается трудным, но здесь мы имеем некоторое облегчение в том, что сожительство между супругами продолжалось всего четыре месяца. За такой промежуток времени они могли смешаться только механически, но не успели еще слиться духовно, и потому их взаимные счеты можно разбирать почти так же свободно, как пререкания посторонних людей», – начал виртуозный Сергей Андреевский, задав риторический вопрос: какой же стороне верить?

Показания матери потерпевшей противоречили сами себе: было понятно, что она что-то недоговаривает или вообще лжет. Потерпевшая воспользовалась правом молчания, и на суде только попросила простить ее мужа. В этих условиях, по словам Андреевского, следовало прислушаться к словам подсудимого: «Если вычесть некоторые преувеличения его мнительной фантазии, то нужно будет сознаться, что основная нота страдания, проходящая через все его объяснения, ближе всего соответствует правде».

Богачев добился всего в жизни сам: у него не было ни положения, ни связей. К двадцати годам он занял место секретаря в редакции уважаемой газеты «Новое время» с солидным окладом около 2000 рублей в год.

«Когда такой человек собирается жениться на бедной девушке, то он, очевидно, добивается настоящего семейного счастья. Он отдает избранной им подруге всю свою жизнь, вполне уравновешенную и завоеванную дорогой борьбы. Он женится не иначе как по влечению сердца, по любви», – заявил Андреевский.

Что же касается его невесты, Луизы Глеб-Кошанской, то перед знакомством с ним у нее уже было любовное приключение с неким господином, сосланным затем в Сибирь. Он обещал ей театральную карьеру, и Кошанская уже мечтала о сцене. Выйдя замуж за Богачева, она, тщеславная и жаждавшая славы, надеялась воспользоваться служебным положением мужа.

«Правда, жених и не подозревал, что его берут только для этих целей, и невеста некоторым образом рисковала, что Богачев всему этому воспротивится, но он казался ей таким маленьким, тщедушным и влюбленным, что она заранее предвидела победу Ее лозунгом было: “Не хочу быть верной супругой, хочу быть вольной актрисой!”» – добавлял Андреевский и предлагал свой вывод: «Я думаю, что Богачева – скорее поверхностная и пустая женщина, и что не она одна виновата в том, что сделалась такой». А виновны ее прежний любовник и ее мать, которая «питалась от дочери».

Уже на следующий день после свадьбы новоиспеченная теща заявила зятю, что тот, мол, подослан к ее дочери ее прежним соблазнителем, чтобы формальной женитьбой загладить его грех! А далее в только что родившейся семье началось настоящее светопреставление. Теща с другой дочерью поселилась у новобрачных. Жена тайно от мужа поступила в драматическую школу, постоянно пропадала из дому, транжирила деньги. Богачев организовал жене театральный дебют, который оказался не очень успешным. В том же «Новом времени» появились критические заметки, в которых говорилось о ничтожестве новоявленной актрисы. Богачев, дабы доказать жене свою преданность, нагрубил редактору…

«Затем наступили вещи, еще более неожиданные, – рассказывал дальше Андреевский, – жена была разлучена с мужем, а когда была обнаружена ее беременность, то начали делать попытки произвести выкидыш. Наконец, в квартиру Богачева стали наведываться мужчины из драматической школы, которых он не имел права удалить, потому что теща и жена позволяли. Тогда Богачев сам сбежал из дому.

Естественно, что, подвергаясь всем этим переделкам, Богачев не мог отвечать на них вечной любезностью и ангельской добротой. Он, конечно, злился, ссорился и, вероятно, был несносен… Но, чтобы он был извергом, чтобы он грозил убийством, замахивался на жену мраморной доской от столика и т. п., все это – чистейший вымысел. Между супругами были только истерические распри, обычная сцена из семейных драм, с попытками самоотравления и т. д., но ровно никакого насилия не было».

Доказательством это стали показания кухарки Авдотьи, «ближайшей свидетельницы» несчастной супружеской жизни Богачева.

Было еще одно обстоятельство, которое выставляли как обвинение в адрес Богачева. И опять-таки со слов матери Кошанской. Мол, в первые брачные дни с женой случилась болезнь, причина которой «любовное усердие мужа». Эксперты-врачи сделали заключение, что болезнь молодой дамы ничему определенному приписать нельзя.

«И будь еще ее дочь несовершеннолетней девственницей, на которую бы вдруг обрушились грубые инстинкты невоздержанного супруга! А здесь в двадцать четыре года, после любовника – такая нетерпимость и хрупкость!.. Можно ли с какой бы то ни было точки зрения винить Богачева?.. Он думал о взаимной любви, о дружбе, о семейных радостях. Он был в восторге от беременности жены, то есть от события, которого ни один развратник не приветствует. Он плакал о судьбе ребенка», – витийствовал Сергей Андреевский, обрушивая все свое красноречие на присяжных поверенных.

Печальный брак Богачева продолжался всего четыре месяца. Результатом стали не только разбитая личная жизнь, но и серьезные неприятности по службе. Он потерял работу в редакции «Нового времени» и влез в крупные долги. Тем временем теща с дочерьми покинули его съемную квартиру, за которую он уже не мог платить.

Богачев надеялся, что сможет вырвать жену из-под влияния ее матери. По его жалобе в Комиссии прошений начали рассматривать дело «Об ограждении жены от матери». По горячим следам произведено всестороннее дознание «о причине супружеских раздоров». Эксперты пришли к выводу, что более виновной в разрушении семьи должна быть признана жена, которая вступила в брак, руководствуясь расчетом, а затем, поддавшись влиянию своей матери, уклонялась от примирения с мужем.

С октября 1890 года супруги вообще не общались. Жена Богачева с матерью и сестрой ютилась по меблированным комнатам, но несмотря на все, что произошло между Богачевым и Луизой, любовь к ней в его душе, по-видимому, все-таки не угасла. Богачев мучился: на какие средства существует жена, как она живет? Он следил за ней издалека, расспрашивал о ней ее прислугу и знал, что она по-прежнему вращается в кругу знакомых по театральной школе.

Однажды Богачев встретил жену на улице, подошел к ней, но та отказалась общаться («вы мне больше не нужны, я и получше вас найду») и даже прибегла к помощи городового… Богачев задумался, кто же тот, который «получше»? Нагрянув однажды к жене, он застал у нее титулованного гостя, который и прежде мозолил ему глаза.

А затем начались вообще какие-то непонятные события. Жена и теща исчезли из Петербурга, а затем он получил письмо от тещи с просьбой прислать или привезти денег в Москву, где его жена скоро должна родить. Богачев обратился к помощи журналиста Буренина, набрал по мелочам, где только мог, и привез деньги. Жена встретила его необыкновенно нежно, осыпала поцелуями. Через месяц Богачев снова приехал к жене в Москву, собрав еще денег, которых насобирал в долг по знакомым.

Однако разочарование было страшным: он увидел, что все эти деньги, с таким трудом собранные им, присвоила себе теща. Когда он возмутился этим, его просто выставили вон. Махнув на все, он вернулся в Петербург и постарался снова все забыть. До кровавой развязки оставалось девять месяцев…

Богачев нашел работу в лаборатории Технического комитета. Жизнь снова стала налаживаться, но вдруг однажды на Разъезжей улице он издалека увидел даму, очень похожую на его жену. Богачев решил навести справки в адресном столе, где удалось найти только адрес тещи – на Владимирской улице.

«С хорошей или дурной целью приехали эти дамы, – все равно: спокойствие его было нарушено, – отмечал Сергей Андреевский. – Или они обеднели – и тогда ему придется делиться с ними своими небольшими средствами и войти в долги; или дела их поправились, и тогда они, живя в довольстве, у него на глазах, будут терзать его сердце; или, быть может, они приехали мириться окончательно. Во всяком случае он должен рассеять неизвестность».

Там и случился кровавый финал драмы. Увидев неожиданно появившегося мужа, жена несколько смутилась и сделала вид, что не желает с ним разговаривать. Для Богачева не было новостью, что она держала себя с ним как с посторонним… Разозленный, он последовал за уходящей женой и хотел насильно сесть с ней рядом на извозчика, но она грубо оттолкнула его и злобно шепнула: «Вы подлец!» После этого Богачев и набросился на нее с ножом…

«Я не вижу решительно никакого понятия для убийства, – утверждал Андреевский. – Я вижу одно, что Богачев рассвирепел до потери сознания без всякой особенной и разумной причины. Слово “подлец”, сказанное ему шепотом женой после тяжелых и обидных пяти минут, проведенных в квартире, взорвало его так, что он решительно сам не знал, что делать, когда выхватил нож и стал неистовствовать над женой, нанося ей удары направо и налево.

Он бы точно так же мог топтать ее ногами, колотить поленом, если бы мог одолеть ее со своим малым ростом и если бы у него было какое-нибудь другое орудие для насилия, кроме ножа. Это была та ярость, которая овладевает нами до боли и часто, в горячую минуту, обращается на самые близкие нам существа… Это было только безотчетное излитие злобы, а не прямое посягательство на жизнь».

Посовещавшись, присяжные признали подсудимого «виновным в покушении на убийство жены в запальчивости и раздражении». Суд приговорил Богачева к ссылке в Томскую губернию.

Глава 2
Великосветские романы

Влюбчивый и скромный

«Я от натуры был влюбчив, первые мои приступы были жарки, но честь, долгая и беспредельная любовь к обязанностям не допускала меня ни с кем забываться», – отмечал в своих мемуарах князь Иван Долгоруков, прославившийся не только своей административной деятельностью на посту владимирского губернатора, но еще и своими многочисленными романами. Хотя женат был всего дважды, но оба раза – на выпускницах Смольного института благородных девиц.

Практически о каждом своем любовном приключении Иван Долгоруков подробно рассказал в своих мемуарах, охватывающих период с 1764 по 1822 год. Озаглавлены они весьма вычурно: «Повесть о рождении моем, происхождении и всей жизни, писанная мной самим и начатая в Москве 1788-го года в августе месяце, на 25-м году от рождения моего».

Подзаголовок гласил: «В книгу сию включены будут все достопамятные происшествия, случившиеся уже со мною до сего года и впредь имеющие случиться. Здесь же впишутся копии с примечательнейших бумаг, кои будут иметь личную со мною связь и к собственной истории моей уважительное отношение».

«Читая мою книгу, увидят многие измены и неверности со стороны моей, но никогда не заметят, чтоб я жертвовал публичному оглашению предметами моих страстей, – отмечал Долгоруков. – Никакая женщина не выставлена мною. Я влюбчив был, но и скромен. Могли отгадывать мои связи; я сам ими никогда не величался перед другими и не ставил хвастовства такого в ряду достоинств молодого человека».

«Первая моя от роду страсть» – роман с московской красавицей Аленой. Отношения завязались, когда князь, служивший в гвардии, в карауле Зимнего дворца, отправился в отпуск в Москву.

«Между родственниками нашими привыкнув посещать чаще всех княгиню Меншикову, тетку мне по отцу, я влюбился в одну из ее дочерей… Меньшой было 13 лет, старшей едва 15, и младшая меня занозила… Я ежедневно более и более разгорался. Ни о чем не думал, как об А<лене>, никого не искал, кроме ее; вместе с ней забывал всех, розно с ней скучал всем на свете…

Ах! Как мы далеки были от того чувства, которое нам приписывали! Мы не по родству, а по взаимному свободному влечению сердца друг друга везде искали и не могли ни на минуту почти без тоски расстаться… Видаясь всякий день, мы так между собой сделались коротки под покровительством прав родства, что нас трудно было разорвать. Отгадывайте наши потаенные поцелуи, скромные шепоты, записочки любовные, отгадывайте игру взглядов, разговор немой, все, все подобное; может быть, вы лишнего ничего не придумаете и во всем придется мне признаться, но – ничего более… решительно, по чистой совести, со всеми клятвами веры – ничего более».

Однако вскоре, по словам Долгорукова, его старшая кузина Лиза, «к несчастию моему, почувствовала ко мне склонность и требовала взаимности. Я всеми чувствами принадлежал сестре ее и не мог ей отвечать; но мать ее боготворила, баловала, тешила во всем… Алена имела мое сердце и ласки, а Лиза только последнее, и то с большим принуждением, чего, однако, она, по простоте своей, к счастию нашему, не примечала…»

Княгиня Е. Долгорукова, урожденная Смирнова

Скоро отпуск кончился, и князь, «утопая в слезах», обнял Алену и отправился в путь. Прощаясь, они условились писать друг к другу каждую неделю. Но что взять с ветреного и влюбчивого молодого офицера!

По пути в столицу, в Твери, Долгоруков влюбился. «Жена г. губернатора была дама молодая, пригожая, милая в обращении. О проклятый бал! Приехал здоровый – отправился домой раненый. Москва на несколько дней осталась в тумане, и под лучами нового солнышка сердце мое новым огнем закипело. Словом, я в г-жу Лопухину влюбился. Вместо одного вечера зажился в Твери, беспрестанно был в доме у губернатора. На всех гулянках с ним, в городе и за городом», – вспоминал Долгоруков.

Впрочем, и его московская пассия тоже не особенно долго хранила верность. И когда Долгоруков встретился с ней в следующий раз, то понял, что не занимает места его в сердце. Князь был уязвлен и заставил ее объясниться.

«Поелику я пламеннее любил, нежели она, следовательно, я искал отмщения. Какого же? Мне хотелось унизить ее пред самою собою и восторжествовать над ее ветреностию. Я требовал на сей конец последнего с нею свидания глаз на глаз. Она не имела права мне в нем отказать. Мы съехались дома, и я, собрав перед ней кучу ее писем, кои хранил как самую редкую драгоценность, требовал, чтоб вслух при мне она каждое прочла сама. Румянец часто играл на щеках ее.

Князь И.М. Долгоруков

Я чувствовал многократно, что готов снова упасть к ногам ее, но испытание сие должно было достигнуть своей цели. По мере как она прочитывала письмецо, новые от меня упреки, и потом грамотка кидалась в огонь, понеже рукописей было много. Отодафе эта продолжалась долго, и чувства, хотя от разных уже побуждений, но с равной силой в обеих в нас волновались. Ее мучил стыд, меня терзало мщение. Костер погас. Все любовные письмена превращены в пепел…»

Следующим объектом страсти юного князя стала княжна Щербатова. «Что мудреного? Мне было двадцать лет, но я еще девствовал, хотя, может быть, и не в полном смысле слова, по крайней мере, о женщинах мечтал только в воображении, не прикасаясь ни к одной. Натура меня обуревала своими побуждениями, и я их принимал за чистую сердечную любовь. Видя всех чаще Щербатову, к ней обращал все свои пламенные восторги, и она выходила для меня тогда второе издание Алены…»

С будущей женой князь познакомился в Придворном театре. Камергер граф Чернышев набрал труппу из фрейлин и придворных, играли драму «Честный преступник». Долгорукову выпала роль престарелого отца. Тогда он и заприметил одну из актрис – барышню Евгению Смирнову. Сирота, дочь капитана Сергея Максимовича Смирнова, убитого во время восстания Емельяна Пугачева в 1774 году под Оренбургом. В этом смысле она считается прототипом главной героини пушкинской «Капитанской дочки». По милости императрицы Екатерины она попала в Смольный институт, а потом к Императорскому двору: стала воспитанницей великой княгини Натальи Алексеевны – жены будущего императора Павла I.

«Игравши у двора комедию, я скорее всех с нею ознакомился и скоро в нее влюбился, – вспоминал Долгоруков. – Чем суровее она со мною обращалась, тем сильнее я к ней привязывался и часто питал намерение на ней жениться, если буду взаимно ею любим. Трудно было до этого достигнуть, но я старался все преодолеть. Знал я, сколько препятствий откроет мне в моем желании воля моих родных, потому что она была бедна, но любовь редко слушается рассудка, – все соображения становились химерою, когда глаза мои ее встречали. Я полюбил ее страстно и непременно решился соединить с ней судьбу мою».

Вскоре сыграли свадьбу, барышне всего семнадцать лет. По воспоминаниям одного из современников, «брак был весьма счастливый: княгиня была кроткое, любящее существо, умирявшее непостоянный, подчас слишком пылкий характер мужа, который, в свою очередь, боготворил жену и воспевал ее в своих стихотворениях».

Долгоруков именовал ее в стихах псевдонимом – редким для того времени именем Нина. Это прозвание она заслужила, сыграв на сцене главную роль в комической опере-буфф Николя Далейрака «Нина, или Безумная из-за любви».

Иван Долгоруков посвятил ей такие стихи: «Без затей, в простом обряде, // Дома с Ниной жить мне – рай; // С нею в поле иль во граде // Мне любезен всякий край. // С ней убожества не знаю; // Всё по мне и всё на нрав. // Нина тут – я не скучаю; // Нины нет – и нет забав!..»

Евгения родила десять детей, но в тридцать три года, в мае 1804 года, скончалась от чахотки. Незадолго до смерти, как вспоминал Иван Долгоруков, «ей вздумалось написать свой портрет, как бы чувствуя, что скоро небо увлечет ее в свое жилище и отнимет у любезных ей живое ее изображение. Я любил ее тешить. Она была слишком мила моему сердцу, чтоб отказать ей в какой-либо прихоти…»

После смерти супруги Долгоруков испросил себе отпуск, чтобы проводить тело своей жены до Москвы, где оно и погребено в Донском монастыре.

Смерть жены стала для Ивана Долгорукова тяжелейшим ударом. Все в доме напоминало о ней, поэтому он уступил это здание мужской гимназии, открытой, кстати, по его инициативе. В письме директору гимназии Алексею Цветаеву от 15 октября 1806 года он сообщал: мол, ему очень приятно, что дом, в котором жила и скончалась добродетельная жена его, обратившись в общественное здание, не будет впредь зависеть от чьих-либо личных прихотей, а будет служить, так сказать, памятником той, которая провела в нем последние свои дни.

Кроме того, он пожертвовал деньги, полученные за свои сочинения, на приобретение книг для гимназической библиотеки. Причем пожелал, чтобы под нее использовали ту комнату, в которой скончалась его супруга. На месте смертного одра установили монумент в ее честь – купол на столбах, под которым на возвышении поставили бюсты Ивана и Евгении Долгоруковых. Стихи князя гласили: «Евгения была изящность естества; // Семнадцать лет вкушал с ней райских дней блаженство; // В чертах ея лица зрел мира совершенство; // В чертах ея души зрел образ божества!..»

Несколько лет князь оплакивал свою жену, посвятил ей сборник стихотворений «Сумерки моей жизни». «Евгения моя одна прямо владела моим сердцем, влюблялся я во многих – любил прямо ее одну. Вот и ключ загадки моего с женщинами поведения», – вспоминал Долгоруков.

Тем не менее спустя несколько лет после смерти супруги он женился еще раз. Его избранницей стала Аграфена Пожарская, дочь бывшего владимирского уездного предводителя дворянства Алексея Безобразова. Когда-то она воспитывалась в Смольном институте вместе с первой женой Долгорукова и выпустилась с ней в один год.

Примечательно, что князь познакомился с ней и влюбился еще при жизни супруги, но тогда не дал волю чувству. Случилось это в 1803 году в Шуе, куда Иван Долгоруков приехал по случаю набора в рекруты.

«В этом городе имел я случай познакомиться с госпожою По-жарскою, недавно овдовевшей… Женщина не первой молодости, но пригожая и любезная дама. У нее было трое маленьких детей… Госпожа Пожарская меня с первого взгляду пленила своим приятным обращением», – вспоминал Долгоруков.

А. Пожарская

Иван Михайлович вступил в пламенную переписку с новым предметом любви, да еще и на французском языке. Ее ответы превзошли все ожидания. «Что за стиль! Что за чувства! Le papier brule (Бумага горит!)», – цитировал он кого-то из тогдашних французских писателей.

Правда, после замужества Аграфена призналась мужу, что ей было стыдно показать себя не такой блистательной во французском языке, поэтому страстные письма за нее писал француз – учитель ее сыновей от первого мужа. Эта откровенность спасла их семейные отношения.

Свадьба состоялась 13 января 1807 года. Приданым невесты стало небольшое имение в деревне Александровка Шуйского уезда и винокуренный завод, унаследованный ею от первого мужа.

Князь любил Аграфену, но все-таки первая жена оставалась недосягаемым идеалом. «Я не сравню ее с Евгенией, – писал Иван Долгоруков. – Та не имела образца своего! Не отниму и у этой должной справедливости. Она женщина милая, любезная, хорошая; чего же больше! Я с ней имел все причины ожидать спокойной старости, что для меня было всего нужнее, и я благодарю вседневно Бога, избравшего ее к облегчению многих зол, ожидавших меня в грядущих днях жизни».

Князь занимал пост владимирского губернатора до 1812 года. При нем в городе построили дома призрения незаконнорожденных, новый губернаторский дом, театр, открыли казенную аптеку, устроили суконную фабрику, улучшили дорогу. Он часто устраивал инспекции по губернии, в ходе которых не только проверял состояние дел, но и записывал народные предания. Написал несколько книг, посвященных достопамятным местам Владимирского края.

В 1813 году Иван Долгоруков вышел в отставку, вернулся в Москву и скончался спустя десять лет, похоронен в некрополе Донского монастыря, рядом со своей первой женой, которую он пережил на девятнадцать лет.