Текст книги "Кивни, и изумишься! Книга 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kivni-i-izumishsya-kniga-1-177346.jpg)
Автор книги: Сергей Попадюк
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Все равно выкинули бы, – хохочет Полковник. – Ничего тебе не сделается.
– Людоед ты, Мишка, – говорю ему, – и шутки у тебя людоедские.
Самый веселый фильм
Кино привезли под вечер. Мы помылись после работы и поужинали, и теперь ждали остальных.
Солнце закатывалось по ту сторону поляны. Туда направлены были стволы наших пушек. Туда же уходила, извиваясь, дорога. Разгоряченному за день телу становилось прохладно.
Мы ждали возле большого деревянного здания, которое неизвестно кто и зачем построил в этом лесу, с высоким чердаком и редкими окнами. Одно время оно служило продовольственным складом полка, и до сих пор на стеллажах оставались рассыпанные крупы и вермишель, а наверху, на чердаке, хранилось прелое сено; там была еще машина для резки хлеба: одной рукой надо крутить колесо, а другой – заталкивать в нее буханки, – только она заржавела и никуда не годилась. Мы курили, прислонившись к бревенчатой стене, и поглядывали на дорогу.
Первыми пришли два грузовика из Ляды. Они развернулись среди сосен, и солдаты устало полезли через борта. Мы смотрели, как они подходят, отмахиваясь от комаров. Это приехала восьмая батарея.
Они подошли и встали полукругом, некоторые опустились на траву.
– Закурить дайте, – попросили.
– Что же вы в Ляде не разжились?
– Ну да, разживешься там…
Они разгружали составы на станции и каждый вечер возвращались обратно, поэтому мы не очень их приветствовали.
– Кормят-то ничего?
– Кормят нормально. Вот только с куревом плохо.
– А так ничего?
– А так нормально.
Они закурили и тоже стали смотреть на дорогу.
Потом пришла машина с колхозниками. Мы подумали сначала, что едут с лесопилки, и даже от стены отделились, чтобы встретить их, а это оказались «колхозники» – взвод, работающий на заготовке сена. Но мы все равно вышли к ним: они приезжали в лагерь только по воскресным дням. Они кричали из кузова:
– Какая фильма будет? Если опять как в прошлый раз, мы лучше уедем! – и спрыгивали на землю. Лица у них были красные от степного солнца, гимнастерки сильно побелели. – Здорово, артиллеристы! Привет, восьмая! Кто тут еще? А с лесопилки не приехали?
Теперь мы все стояли вокруг машин и смотрели на поляну, но не на дорогу уже, а правее – туда, где лес с той стороны близко подступал к нашей опушке.
– Опять им, наверное, гады машину не дали. Замудохались ребята с планом, и машину им не дали. Очень просто.
– Вот кто вкалывает, – сказал Валька Софрошкин. – Вот кто вкалывает так вкалывает.
Он напрасно это сказал, все и так это знали. Все знали, как работают на лесопилке.
– Был я там, да вовремя смылся. Руки отрываются, как вспомню.
Он и это напрасно сказал. Он слишком часто вспоминал лесопилку.
Поляна застилалась вечерним туманом. Мы не расходились от машин.
– Хоть пешком, а придут.
В наступающих сумерках Купалов рассказывал желающим:
– Все у нас хорошо, одно плохо: идти некуда. Потому что хотя и спим на сене, и молоко хлебаем, но все ж таки пустота вокруг. Литер говорит: выполнил норму – отдыхай. Сам же каждый вечер в город на мотоцикле упиливает, к бабе своей, и до утра поминай как звали. Он потому и упиливает, что знает: куда мы денемся? Степь кругом, как ладошка. Выйдешь в поле, сядешь срать – далеко тебя видать.
Около машин сдержанно засмеялись.
– Легко живете, сволочи, – это кто-то из лядовских позавидовал. – Никто у вас над душой не стоит.
– Я же тебе говорю: идти некуда, – объяснил Купалов. – Некуда, и все тут.
– Все равно, работенка не грязная.
– Пыльная зато. Потому и молоко пьем. Вредное производство, понял?
– Вот кто вкалывает, – вставил Софрошкин. – Сено-то небось полегче бревен. А, Купалыч?
– Ладно, брось, – ответил Купалов.
И в эту минуту они показались.
Они вышли из леса там, где мы их и ждали, – шинели внакидку, пилотки поперек головы, – похожие на банду дезертиров, рослых, улыбающихся дезертиров, и мы тотчас двинулись им навстречу. У каждого из нас были дружки на лесопилке.
Два часа они шли к нам по лесу, без дороги, насвистывая, сшибая палками шишки и трухлявые пеньки. Они шли к нам теперь по колено в тумане.
– Без начальников идете, солдаты?
– А мы их в рот драли, начальников! – зычно откликнулся Аркаша Мацнев, он шел первым. – И так, и так их, и по-всякому!
Аркаша любил точные выражения и никогда не терялся. Он похож был на молодого Тараса Бульбу, а за ним шли другие.
Шел Олег Моргунов, длинноногий неунывающий запевала. Шел грузный Журавлев по прозвищу Лошадь. Старый шел, он же Сашка Платицын; ему было двадцать пять, и он казался нам стариком. И Феронов, и Швейк, и Снегурочка… Все они были один к одному, и среди них были Жан с Мишкой.
Высокие, крепкие, они прошли сквозь нашу толпу и шли дальше, окруженные нами, постепенно с нами перемешиваясь. На ходу мы хлопали друг друга по спинам.
– Ну как, все целы?
– А что нам сделается!
– Старый, ты жив еще? Держи пятерку!
– Ха! Дюка! – сказал Полковник. – Здравствуй, Дюка! Кто тебя так разукрасил? Жан, иди сюда! Вот он, Дюка, с побитой мордой.
– Пустяки, – сказал я. – Давно уже. Привет, Жан.
– Пустяки, – переспросил Полковник. – Кто?
– Ну с Витькой Степановым поругались.
– Дать ему?
– Не надо, мы уже…
– Уже простил? – сказал Полковник.
Я сразу заметил, что он опять не в себе, а Жан шел рядом, волоча шинель, и улыбался молча.
Мы миновали стоящие на опушке орудия и тесной толпой шли среди сосен, огибая заброшенный дом, – он горбился в сумерках высокой крышей (а внутри все было переломано: мы сами отдирали доски, устраивая настил в палатках), – прошли мимо палаток, оставляя слева болотце с лужей посередине, в которой мы умывались по утрам, – она поблескивала слегка, отражая последний свет неба, – и вышли на небольшую поляну за лагерем, где должны были показывать фильм.
Полковник грустным казался сегодня и словно превозмогал себя, радуясь встрече. Он не подавал вида, но я все равно заметил, потому что таким он не в первый раз возвращался оттуда. Что-то там происходило, на лесопилке, что угнетало его, и я спросил:
– Случилось что-нибудь, Миш?
Мы сидели втроем на Жановой шинели. Весь дивизион расселся и разлегся на поляне перед натянутым на деревьях полотнищем.
– Пора бы и начинать, – говорили, – а то спать охота.
– Эй, механик, крути давай!
– Захлопни пасть, Аркаша, кишки простудишь.
– А что, зря шли, что ли?
– Вовка, дай огоньку.
– За водкой бегали и заблудились в лесу. Конец света, понял?
– Ну и дураки.
– А Пашка с Рябовым попались.
Мы сидели и лежали на поляне, перекликаясь и переговариваясь в темноте, – весь третий дивизион, обе батареи, – только Мишка был какой-то странный.
– Ничего, – он ответил. – Ничего, Дюка. Правда, ничего.
А фильм все не начинался.
Потом он спросил:
– Все там же?
– Ага, – сказал я.
– Строите?
– Ну да.
Это повторялось при каждой встрече. Я понял, что и на этот раз мне придется рассказывать. Почему-то всегда так получалось, что рассказывал я, а они слушали. Жан тоже помалкивал о лесопилке.
– Ну да, – сказал я. – Все там же.
Нас возили туда на машине. Скамьи лежали поперек кузова, и вся бригада дружно горланила песни, уклоняясь от налетающих ветвей. Между деревьями возникал караульный грибок с подвешенной к перекладине плащ-палаткой, а рядом – часовой, ковыряющий носком землю. Он щурился от солнца, провожая нас взглядом. Очень весело было ехать по лесу, который казался пустым.
Одни рыли ямы для столбов и закапывали столбы, другие, стоя на козлах, наметывали раствор на кирпичные стены. Полуголая бригада продолжала напевать и насвистывать во время работы. Далеко на директрисе грохотали танковые моторы. Дивизия разворачивалась в лесу. Все дороги были перепаханы техникой.
Задирая головы, мы поглядывали на самолеты. Они с ревом проносились над нами, уходили ввысь и медлительно чертили небо, оставляя белые рубчатые полосы. Самолеты были военные – МИГи.
В тот раз мы тоже напевали и насвистывали. И вдруг все одновременно спрыгнули с козел; побросав ведра, мастерки и лопаты, бригада ринулась в лес. Мы проломились сквозь кусты и остервенело стали колотить пилотками по траве. Пушистый комок порхал под ногами.
– К деревьям, к деревьям ее не пускай! – надрывался Софрошкин.
Сбитые с ног корчились на земле от хохота. Белка вдруг остановилась и укоризненно на нас посмотрела:
– Тьфу, мальчишки!
Две пилотки шлепнулись около нее, от третьей она увернулась. Толкая друг друга, мы кинулись за ней. В этот-то момент я и споткнулся.
Лежа в траве, задыхаясь от бега, я смотрел на метавшуюся толпу, потом перевернулся на спину и засмеялся. И тут я увидел это.
Это было похоже на игру, на бесшумную игру в небе, над уходящими вверх соснами, но неуловимо и страшно что-то изменилось в этой игре.
– Смотрите-ка, – сказал я, поднимаясь; вся бригада стояла вокруг, задрав головы. С разгоряченных мальчишеских лиц медленно сползал хохот.
Мы повернулись и побежали прочь из леса. Мы бежали быстро и молча, не глядя друг на друга, но не успели. Сверлящий звон настиг нас на полдороге, потом удар, от которого дрогнула земля, хотя мы бежали не останавливаясь, и когда взобрались на наши козлы, все было кончено. Черный дым поднимался с далекой опушки, и было тихо. В тишине кто-то сказал:
– Видно, хотел подальше от леса.
В ушах стоял этот неотвратимо нарастающий звон.
– Понимаешь, – сказал я, – мы гонялись за ней по лесу и обо всем забыли…
Я старался передать свое ощущение в тот момент, когда мы оставили белку в покое, потому что самолет падал прямо на лес, битком набитый солдатами, и мы бросились к нашим козлам, как к убежищу, а вернее, для того, чтобы лучше видеть; но там, на козлах, все было уже по-другому.
По правде говоря, больше всего меня поразило то, как лица изменились. Лица у всех обтянулись и жесткими стали, когда мы смотрели на дым, медленно поднимавшийся из-за леса.
– Да, мы видели, – сказал Полковник; он как будто не слушал меня. – Видели.
На него, и правда, что-то нашло сегодня. Даже голос был усталый.
Жан сказал:
– Говорят, совсем молодой был парень. Не старше Старого.
– Комаров тут у вас до черта, – перебил Полковник.
Жан засмеялся:
– Они и в сортир небось по двое ходят. Один срет, другой обмахивает, а потом наоборот.
– Точно, – подтвердил я. – Болото же – вот оно, рядом.
Я видел, что рассказ мой пропал понапрасну. Уж не знаю, чего они от меня ждали. Может, не стоило про самолет, а только про белку? Но тут фильм наконец начался, и мы повернулись к осветившемуся экрану.
Фильм был обычный – про армию. Во всех фильмах, которые нам показывали, было одно и то же: солдаты или ученые. Ученые тоже выполняли свой долг легко и скромно. Мы привыкли к ним. Нам уже было все равно.
Этот фильм был про армию, про то, как служат наши ребята в армии, в десантных войсках. Они там прыгали с парашютами, и пышные купола распускались на экране. Конечно, сразу же нашелся один, который боялся прыгать, они там очень переживали из-за этого. Было ясно, что к концу фильма он все-таки прыгнет, не подведет роту.
Потом солдат по имени Сережа познакомился с девушкой. Он хотел ее поцеловать – об этом сообщил голос за кадром, а она спросила, кто его мама, и он ответил: кандидат наук. Тогда она сказала, что завидует его маме, потому что сама хочет стать кандидатом наук. Тут он ее поцеловал, и она вдруг страшно огорчилась. – Она терзалась сомнениями, – пояснил голос за кадром, – боялась оттолкнуть его, показаться неприступной. Напряженно она думала: как поступают в таких случаях кандидаты наук?
– Доходчиво объясняет, – прогудел со своего места Аркаша Мацнев; он сидел впереди и повернул голову в сдвинутой на затылок пилотке. – Слышь, Генка, а о чем в таких случаях думает Зам-по-тылу?
– О, она думает об удовольствии, – тотчас отозвался Снегурочка. – Но боится продешевить. И терзается сомнениями.
– Тоже в кандидаты лезет?
– Хватился! Она уже всех членов-корреспондентов за пояс заткнула. Наших, полковых.
– Ну да, за резинку от трусов.
На поляне становилось все веселее. Теперь происходящее на экране сопровождалось пояснениями, которые перекрывал общий хохот. Мы сами участвовали в фильме, помогая голосу за кадром. Таких фильмов нам еще не показывали.
Наконец-то мы были вместе, хотя и ненадолго. Мы были вместе – весь дивизион, обе батареи, хохочущие на поляне, и Полковник смеялся тоже.
– Вот подлецы! – проговорил он сквозь смех.
Вокруг ржали:
– Мужик стал суров не по-детски. Ну, козел!
Этот Сережа вообще был способный парень. Он был красив и остроумен, а еще пел великолепно и рисовал тоже, только холст был повернут к нам изнанкой. Мы должны были смотреть, как он впустую двигает кисточкой, а капитан за его спиной приговаривал:
– Очень жизненно получается. Да вы прямо талант!
– Ишь ты, – заметили на поляне, – отец-командир. И тут руководит.
А Сережа расцвел от капитанской похвалы.
– Вот только красок, – скромно вздохнул, – у меня маловато.
– Эх, холуй, – посочувствовали ему. – За что продаешься!
Но, видно, было – за что. Его отпустили в город, и вот он опять встретился со своей девушкой. Они катались на лодке, причем он исполнял для нее какую-то арию, а она смотрела на него с пробуждающейся любовью. Все вокруг было окутано красивой дымкой, и никто им не мешал, но они почему-то оказались в кинотеатре.
Мы смотрели фильм, и они смотрели фильм, а мы увидели фильм в фильме; но они были счастливее нас, потому что для нас-то это недолго продолжалось. Мы успели только увидеть, как он и она – те, другие, – подняли головы, а там, над ними, – над теми – проплывал косяк журавлей, и это было всё, но нам и этого было достаточно. Мы знали, что он уйдет на войну и погибнет в грязи, на болоте, под кружащимися березами, а она выйдет замуж за другого.
Там все было знакомо – в том фильме, – и все хотелось переделать.
Короче говоря, Сережа опоздал из увольнения. Талант не спас его от гауптвахты, хотя камера, куда он попал, была просторная и светлая – санаторий, а не губа. Караульный принес ему обед в мисках. Завистливый стон прокатился по поляне.
– Вкусно! – похвалил Сережа, с аппетитом наворачивая.
Солдат не ответил.
– Ты чего? – удивился Сережа.
– Не свой хлеб ешь! – отрезал солдат.
Сережа отодвинул миску. Смех оборвался.
– По роже ему! – завопила поляна. – По роже за такие слова!
И тут же опять разразился хохот: генерал появился на экране.
Генерал был что надо – бульдожья морда, золото и ордена. Весь экран был занят генералом.
– Вот он, отец! – грохотала поляна сотней солдатских глоток. – Вот это отец так отец! Настоящий бугор!
– Встать! – рявкнул генерал.
– Не лязгай! – кричали ему. – Начальничек!
Казалось, что весь лес смеется вместе с нами.
А потом был парад. Роты проходили торжественным маршем мимо трибуны с генералом. Солдаты высоко поднимали ноги, печатая шаг, и головы к трибуне поворачивали рывком, потом, послушные приказу, вываливались из самолета – и Сережа, и его товарищи, и тот парень, что вначале боялся, – и с криком «ура» бежали на несуществующего противника…
– Солдатская наука, – сказал под конец голос за кадром, – это тысячи дорог, которые надо пройти, тысячи рек, которые надо переплыть, тысячи…
– Ну да, – не поверил Жан. – Круглое таскать, а плоское катать. Хороша наука.
Никто уже не смеялся. Экран погас, и мы ничего не видели в темноте.
– Солдатики, – с отвращением сказал Полковник. – Оловянные солдатики.
– Все как в жизни, – заключил Жан.
– Дивизион, строиться на вечернюю поверку! – прокричал из лагеря дневальный.
Мы стали неохотно подниматься и зажигать спички.
– Ну, пойдем клопа давить.
– Пойдем.
– Пошли выгонять пузырек на середину.
– И какой дурак придумал: работать по выходным! Я бы в его мозгах муде прополоскал.
– Осторожнее, парни, здесь пенек.
Наугад мы брели к лагерю. Постепенно стали различаться стволы сосен, среди которых мы шли, и мы обходили их; там, впереди, были палатки, а за палатками, чуть правее, стояло в лесу заброшенное здание – теперь уже невозможно было бы догадаться, для какой цели предназначалось оно, когда строилось. А еще дальше стояли пушки, глядя в ночь задранными стволами.
Мы встали на линейке повзводно и побатарейно. Старшина Иошин с фонариком в руке выкрикивал фамилии. Все были в строю.
– Приехавшие, – объявил он, – отправляются к местам работ до подъема.
– А машину на лесопилку дашь? – из строя спросили.
– Пешком дойдете, – ответил старшина. – Сюда дошли и обратно дойдете. К подъему все будете на месте.
– Собака, – высказались в строю. – Хоть бы поспать дал.
– Разговорчики! – крикнул старшина.
Это была обычная перебранка. Дисциплина несколько поослабла в лагере, он же был молод, Иошин, и не умел справиться с нами. Особенно теперь, когда в строю стояли те, с лесопилки.
– Разойдись!
– Мы переночуем в твоей палатке, – сказал Полковник.
– Конечно, – ответил я. – У меня как раз лишнее одеяло.
Палатки пустовали. Мы ставили их на весь полк, но полк еще не выбрался из казарм, и пока было просторно.
– Сюда, – сказал я.
Свеча уже горела в палатке.
– А, с лесопилки! – обрадовался Софрошкин. – Милости просим, места хватит.
Он любил вспоминать о том, как работал на лесопилке, хотя непонятно было, как ему удалось уйти оттуда, и теперь, увидев Полковника и Жана, почему-то обрадовался – они со Степановым раскладывали шинели поверх лапника, когда мы вошли, – но Полковник даже не взглянул на него, а Жан сразу же стал разуваться.
– Как живешь-то, Жан? – спросил его Софрошкин. – Не надорвался там еще?
– Как сейф, – Жан ответил. – Где поставили, там и стою.
И Софрошкин вдруг сказал ему грубо:
– Стой-стой! На таких земля держится.
Полковник его словно не замечал.
– Ну-ка, ты, – сказал он Степанову, – вали отсюда.
– Ты что? – удивился тот. – Тесно тебе, что ль?
– Тесно, – сказал Полковник и придвинулся к нему вплотную, тогда я сказал:
– Кончай, Мишка.
Но Софрошкин вмешался.
– Правильно, – сказал он. – Дружки встретились, не видишь разве? Им же надо потолковать, то да се…
Тут Степанов понял, в чем дело, и повернулся ко мне.
– Заступников нашел? Ты, мыслитель…
Но он не такой дурак был – связываться с мощным Полковником, который стоял перед ним, опустив плечи, весь напряженный, и с Жаном, который медленно разувался, сидя на лапнике. Поэтому он сказал:
– Ладно. Пойду к соседям. – Он все смотрел на меня. – Только свечу возьму.
– Перебьешься, – ответил Полковник.
– Оставь, оставь им свечку, – поддакнул Софрошкин, – а то они не улягутся.
– Запомни этот день, мыслитель, – сказал Степанов, и они вышли, прихватив свои шинели.
А мы остались вместе – втроем.
Огарок скудно освещал палатку. Мы залезли на лапник и еще подумали: снимать ли гимнастерки? Нет, решили, сыро все-таки. Полковник сказал:
– Полог надо бы запахнуть. А то комары налетят.
– Они и так налетят, – возразил я. – Палатка дырявая.
– Свечку гасите, – посоветовал Жан.
Мы улеглись на шинели и укрылись двумя одеялами.
– Так и живешь с этими подонками? – спросил в темноте Полковник; голос у него был совсем усталый.
– А как еще-то? Мы ведь бригада…
– Бросьте вы, – попросил Жан. – Хватит вам.
В соседней палатке ругались, в следующей – пели тоскливое, и где-то кричали: взгрустнем!
– Отбой, дивизион! – кричал старшина Иошин.
– Славка, – кричали ему, – мы тебе вынесем порицание!
Потом все утихло в лагере, и стало слышно, как далеко на директрисе ревут танковые моторы.
– До чего же надоело все, – пробормотал Полковник.
– А фильм-то! – вспомнил Жан и засмеялся. – Повеселили сами себя.
Танки ревели всю ночь. Звезды просвечивали в дырявую палатку, и ныли комары; потом и они уснули. Полковник и Жан с двух сторон прижимались ко мне, и то один, то другой натягивал на меня сползавшие одеяла. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить их. На рассвете они ушли.
1974
* * *
Господи, дай мне плодовитости! Дай быстрого и легкого писания, больше мне ничего не нужно.
Читаю «Культуру и этику» Швейцера. В его лице, можно сказать, Запад дорос до «толстовства». Он апеллирует к рационализму XVIII века, тогда как с гораздо большим основанием мог бы апеллировать к традиции русской философской мысли, которая, в отличие от западной, всегда была насквозь этической.
Русская философия, развившаяся вне академических рамок, всегда была по своим темам и по своему подходу экзистенциальной.
Бердяев. Русская идея
Даже наши эпигоны Запада (Чернышевский и др.), ведь даже они никогда не удовлетворялись воспринятым умозрением, а разворачивали его в животрепещущий вопрос о смысле жизни, о действительном поведении человека. И то, что для Гегелей и Фейербахов было интересным теоретическим упражнением, для них становилось испытанием собственной жизни.
Толстой, в котором начисто отсутствовало немецкое прекраснодушие, не стал бы, в отличие от Швейцера, выводить волю к действию из «разумных оснований», ибо разум в конечном счете всегда приводит к оправданию действительности.
– Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего и не душить его? Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно.
Л. Толстой. Анна Каренина
Как, в самом деле, согласовать мировоззрение с действительностью? Весь фокус, видимо, в том, чтобы заставить разум поверить в нравственные идеалы, противопоставленные действительности, а поступать – непосредственно, спонтанно, не заботясь об обосновании своих поступков выработанным мировоззрением; только тогда они и будут действительно обоснованы. Человек сам творец своего поведения.
Ах, друзья мои! Пусть ваше Само отразится в поступке, как мать отражается в ребенке, – таково должно быть ваше слово о добродетели!
Ницше. Так говорил Заратустра
Как будто процесс обоснования когда-то не приходит к концу! Но таким концом служит не голословное предположение, а необоснованный образ действий.
Витгенштейн. О достоверности. 110
Теперь же, когда мы знаем, сколь ненадежно само основание, решение этической проблемы делается субъективным творческим актом, который мы можем подстраховать лишь concedente Deo. Иными словами, мы нуждаемся в спонтанном и решающем импульсе со стороны бессознательного.
Юнг. Поздние мысли
* * *
Оттепель, туман. Здание Губкинского института скрывается в тумане. Утром я иду по Ленинскому проспекту и вижу – улицу без домов. Существуют только деревья и пешеходы в радиусе пятидесяти шагов – островок живого мира, который, изменяясь, передвигается вместе со мой.
Мечтаю о Дашеньке, о Юле, о моей угличской куртизанке. О Королеве Марго я не думаю, хотя именно она служит отправной точкой этих мечтаний. У меня дух захватывает, когда я вспоминаю тот дождливый теплый вечер, когда вино при свечах было выпито и я получил наконец то, чего ждал целые годы.
У меня до сих пор дух захватывает, а она уже на следующий день была равнодушна и чем-то другим, житейским, озабочена. Вот чего я простить ей не могу.
* * *
В минуты страсти я с любопытством за собой наблюдаю.
Я нахожу вдохновенье в объятиях и поцелуях,
И в сердце своем не считаю тело столбом огня.
Иккю Содзюн. Кёунсю
Потому что хоть и увлекаюсь я в такие минуты всецело, неистово, но при этом не оставляет меня ощущение, что распутство остается на поверхности, а где-то в глубине души, в самой основе, существует какая-то органичная стыдливость, та, которую Соловьев назвал естественным корнем нравственности и которую преодолеть я до сих пор так и не смог, несмотря на все стремления ума и тела[31]31
«Стыдливость, – говорит Кант, – представляет собой некоторую тайну природы, с одной стороны, того, как положить пределы слишком необузданной склонности, а, с другой, того, как, имея на своей стороне голос природы, всегда оставаться в согласии с добрыми, нравственными свойствами даже и тогда, когда эта природа выходит за свои пределы». (Кант. Метафизика нравов.)
[Закрыть]. Эта основа, данная мне природой, настолько тверда и незыблема, настолько не зависит от моих желаний, и ощущение невинности, вернее безгреховности, настолько во мне укоренилось, что я уже без оглядки кидаюсь в эти омуты, не упрекая себя, не раскаиваясь, и без малейших угрызений совести напоследок. «Тот, кто разгадает эту загадку, тот объяснит мою жизнь», – записал Кьеркегор в своем дневнике по поводу Suspension des Ethischen[32]32
Отстранение этического.
[Закрыть].
Чувственность и целомудрие не составляют необходимой противоположности… Так, по крайней мере, всегда было для всех жизнерадостных смертных, которые далеки от мысли считать свое неустойчивое колебание между ангелом и petit bête за худшее зло нашего существования; – самые прекрасные, самые просветленные из них, как Гафиз и Гете, видели в этом, напротив, особую прелесть…
Ницше. Ницше против Вагнера
Сказано: все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною[33]33
I Кор. 6: 12.
[Закрыть].
* * *
Есть мужчины, интересные своей молчаливостью. В их тяжелом непреклонном молчании бог знает что чудится женщинам.
Если мужчина молчит – женщина сдастся скорей.
Проперций
Я принадлежу к другому типу. Я становлюсь интересным, только разговорившись, причем – непринужденно разговорившись.
Как бесконечно мудра природа! Она дает мужчине дар слова, а девушке красноречие поцелуя.
Кьеркегор. Дневник обольстителя
И дело вот еще в чем. Человек смотрит на себя глазами других.
Глаз, который мы видим, есть глаз
не потому, что мы его видим,
а потому, что он видит нас.
А. Мачадо
Окружающие формируют его представление о самом себе, обычно неверное. Они ухватывают в нем выпирающую второстепенную черту, которой человек бессознательно обороняется от мира; она отражается в глазах, со всех сторон устремленных на него, и он сам начинает осознавать ее. Он начинает судить о себе по этой выпирающей черте, отражение которой видит в глазах собеседников и которая на самом деле лишь прикрывает его сущность, нередко противоположную ей по характеру. Когда он свыкся с мыслью, что эта черта и есть его сущность, он и вести себя начинает в соответствии с этой ложной сущностью, удовлетворяя экспектацию окружающих, утверждая себя и других в том, что она – подлинная. «Мы так привыкли притворяться перед другими, что под конец начинаем притворяться перед собой», – говорит Ларошфуко.
Складывается определенный стиль поведения и отношений, складывается некая роль, весьма удобная для обеих сторон, поскольку реплики и мизансцены известны наперед, а обе стороны больше всего боятся непредвиденного. Человек может всю жизнь играть эту роль, совершенно искренне полагая, что приросшая к нему маска и есть его лицо, но так как другие в таких же масках и зрители практически отсутствуют, потому что каждый считает себя зрителем, а не актером, то иллюзия превращается в самую непоколебимую реальность.
…Первоначальная иллюзия почти всегда становится, в конечном счете, сущностью и действует как сущность!
Ницше. Веселая наука. II. 58.
Тут нужен импровизатор или просто человек, не умеющий подавать ожидаемые реплики, да только такой человек приходит со стороны со своей ролью, и тут уж все дело в том, вписывается ли она в пьесу, и если нет, то его просто изгоняют. Но чаще роль оказывается уже знакомой, а сама иллюзорная реальность настолько заразительна, более того – естественна, гораздо естественней, чем само естество, что разрушить ее невозможно, разве что ненадолго.
Отсюда следует, что иметь уважение к «маске» и не заниматься всуе психологией и любопытством есть дело утонченной гуманности.
Ницше. По ту сторону добра и зла. IX. 270
Освобождение не в том, чтобы «срывать маски» – с себя ли, с других, – а в том, чтобы осознать свою маску, научиться пользоваться ею и менять по собственному усмотрению. «Мудрец, – по словам Аристона Хиосского, – должен быть подобен хорошему актеру, который может надеть маску как Агамемнона, так и Ферсита и обоих сыграть достойным образом»[34]34
Диог. Лаэрт. VII. 160.
[Закрыть].
* * *
Ищу, кому раскрыть душу, ищу слушателя, и почему-то он обязательно должен быть женщиной. Это оттого, что с мужчиной – даже очень близким – невозможна та высшая степень доверительности, какая возможна с женщиной – даже совершенно чужой.
…Она внимает вам как человек, который много знает и способен оценить ваши слова, так что ни одно, произнесенное в ее присутствии, не пропадает даром.
Лабрюйер. Характеры
Женщина, в отличие от мужчины, как правило, умеет выслушать, то есть впитать в себя всем своим существом то, что скрывается за твоими словами, а не просто промолчать в ожидании своей очереди говорить.
…Есть способ слушать, который одновременно есть способ давать…
Марсель. Онтологическое таинство
* * *
В начале марта набрался я храбрости и позвонил Дашеньке. Ее откровенная радость, ее доверительное «для тебя». Договорились встретиться в 20-х числах, но вот уже апрель начался, а я все не звоню. Я стал находить особую прелесть в том, чтобы только мечтать о ней; реальных встреч я боюсь и не добиваюсь их.
Счастье видеть ее близко, в пяти или шести шагах от себя, было слишком велико; оно жгло меня, и я бежал от этого ожога – страдания вполне реального.
Стендаль. Анри Брюлар
Два раза с тех пор видел ее во сне. Особенно хорош был первый – с мытьем ног. Узкие длинные ленты на ее сорочке против сосков… Во втором – она уже безропотно шла мне навстречу, но и на этот раз опять что-то помешало.
…Не была ли суть сновидения в том, что оно должно было рассыпаться от страха прикоснуться к девушке?
Кавабата. Стон горы
Эти сны, с их нежной чувственностью, отражают действительное состояние той любовной экзальтации, в котором я пребываю, и сами вызывают его. «Вы упорно отказываетесь от ее присутствия, чтобы еще больше принадлежать ей», – объясняет это состояние Стендаль. И в другом месте: «Каждый шаг воображения награждается мигом восторга. Не удивительно, что в таком состоянии есть что-то затягивающее»[35]35
Стендаль. О любви.
[Закрыть].
Я не потому боюсь встреч с нею, что реальность не совпадет со снами, а потому, что не смогу при встрече выразить и сотой доли того, что с такой легкостью выражаю в мечтах.
* * *
На днях приходили ко мне ученики: Коля Доведов, Леня Тарасов и Володя Уваров, – на моих глазах они за два года из симпатичных щенков превратились в молодых, жизнерадостных и неглупых пойнтеров, – смотреть работы Алисова.
Алисов, как я теперь понимаю, стал подлинным приключением моей жизни, моей легендой о гениальном живописце, отказавшемся от живописи, – мифом, который я сам же и создал.
…Бесплодие, грозный паралич продуктивности, неизменно представлялось вблизи него чем-то положительным, чуть ли не гордым, неотделимым от высокой и чистой одухотворенности.
Т. Манн. Доктор Фаустус
История художника (отрывки из неудавшейся курсовой работы 1969 года)
Как определить тот момент, когда человек становится художником? В детстве рисуют все, после двенадцати лет – уже немногие. Бывает и так, что человек обнаруживает в себе художника, когда ему далеко за тридцать; так было с Полем Гогеном. Почти не бывает, чтобы полусознательное детское творчество непосредственно перерастало в жизненную задачу.
Чаще всего пробуждение совершается внезапно. Толчком может послужить сущая мелочь: увидел где-то яркое месиво красок на палитре и их чудесное превращение в почти законченном этюде, короткие, упруго-липучие прикосновения кисти к туго натянутому на подрамник холсту, зернистая фактура которого кое-где просвечивает из-под нанесенного красочного слоя, почувствовал упоительный запах скипидара, очаровался языком ремесла: мастихин, подмалевок, эскиз, лессировка… Потом от внешней прелести не остается и следа: она уступает место бесконечной прозаической борьбе с материалом. Человек, целиком сосредоточенный на своей работе, не заботится о том, как он выглядит со стороны.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?