Читать книгу "Братья Микуличи"

ГЛАВА 9

МСТИСЛАВ

Воздух, ещё миг назад гудевший от ненависти, звенел оглушительной тишиной. Мстислав медленно, словно боясь спугнуть наваждение, опустил нож. Дыхание застряло в горле, а по затылку побежали холодные мурашки. Он, привыкший ко всяким диковинам, сейчас просто стоял истуканом и во все глаза глядел на то, чего не описать было ни в одной сказке, слышанной у деревенского очага.

Грозный каган Отхан, от которого за версту несло могильным холодом и неупокоенной яростью, пал на колени. Сломился. Словно вековой утёс, подточенный слезами. Его закованные в призрачный металл руки тянулись к полупрозрачному видению, что соткалось из воздуха там, где только что трясся от страха мальчишка-степняк.

Мстислав искоса глянул на брата. Борослав застыл несокрушимой скалой, но в его обычно спокойных, как лесное озеро, глазах плескалось такое же ошарашенное недоумение. Меч он, однако ж, не опустил, лишь хватку чуть ослабил. И то верно. Доверять нечисти, пусть даже и по уши влюблённой, – последнее дело.

Призрачная дева, которую каган назвал Алтантуей, невесомо, не касаясь, провела прозрачными перстами по его лицу. А Отхан, великий и ужасный предводитель огненной рати, плакал. Беззвучно, без всхлипов. По его суровым, выдубленным ветрами щекам просто текли огненные капли, которые, не долетая до земли, испарялись с тихим шипением.

– Доколе? – глухо, с надрывной тоской выдохнул он. – Доколе нам ждать, любовь моя?

Голос девы не звучал, а рождался где-то в самой голове, отзываясь звоном серебряных колокольчиков в утреннем тумане.

– Ходить нам по кругу, покуда кто-то не нарушит проклятие, – прошелестела она, и в словах её слышалась вековая печаль. – Я не могла позволить тебе забыть о чести, мой Отхан. Лишь хотела напомнить, кем ты был, и указать на то, кем можешь стать.

– Но месть… – голос кагана дрогнул, стал почти мальчишеским. – Кровь за кровь… Таков закон степи.

– Кому мстить? – ласково возразила Алтантуя. – Гнев – дурной советчик, он застилает очи. Позволь ему утихнуть, и ты увидишь то, что вижу я.

Она отстранилась и медленно обернулась. Её взгляд, полный мудрости и скорби, остановился на Тархане. Юноша, бледный как полотно и выжатый до последней капли, съёжился, желая провалиться сквозь землю.

Отхан тоже посмотрел на него. И Мстислав увидел, как лютая ненависть в глазах призрака сменилась недоумением, а затем и вовсе безмерным, потрясённым удивлением. Он вглядывался в черты лица Тархана так, словно видел его впервые, пытаясь отыскать что-то давно утерянное.

– Как… как это возможно? – прохрипел он, поворачиваясь к своей возлюбленной.

Алтантуя скорбно, но светло улыбнулась.

– Так распорядилась судьба. Когда враг твой напал на наши земли, он думал, что истребил всех детей твоего рода. Но Цэлмэг, кормилица нашей дочери, успела спрятать нашу Сувдаа и вырастила её как свою. И вот, спустя столько лет, кровь нашей дочери и кровь потомка твоего врага смешались в жилах этого мальчика.

Отхан вновь уставился на Тархана, и его призрачные черты исказила гримаса понимания.

– Он… наш?

– Он – путь к свободе для всех нас, – подтвердила Алтантуя, её голос обрёл твёрдость. – Не смертью рвутся такие узы, а жизнью. Простить – не значит забыть. Отпустить его – значит дать надежду нам. Отпусти его, мой Отхан… В его силах это сделать…

Грозный каган медленно поднял голову. В его горящих очах плескалась вселенская тоска, смешанная с обретённой надеждой. Он снова посмотрел на своего внезапного потомка, и что-то в нём окончательно надломилось. Тяжкий вздох, похожий на стон земли, вырвался из его груди.

– Я ждал так долго, – пророкотал он, и в голосе его слышались и боль, и смирение. – Я могу ждать ещё.

Алтантуя подарила ему свою последнюю печальную улыбку, от которой у Мстислава тоскливо защемило сердце. Её образ начал покачиваться, становясь всё прозрачнее. Сквозь него уже виднелась тонкая полоса зари, что неумолимо разгоралась на горизонте.

– Мне пора, милый, – её силуэт таял, растворяясь в свете наступающего утра. – Отпусти его… и я буду тебя ждать…

Отхан протянул руки вслед тающему образу, но пальцы его сжали лишь пустоту. Он на миг замер, а потом медленно повернул голову к Тархану. Взгляд его был тяжёл, как надгробный камень.

– Твоя кровь разорвала круг, потомок, – проскрежетал он, и слова эти, казалось, высекали искры из воздуха. – Но путь твой лишь начался… Будь достойным сыном степей. И карту не потеряй. Она укажет… – и прежде чем он успел договорить, тело призрачного воина вспыхнуло яростным янтарным пламенем.

БОРОСЛАВ

Борослав ощутил, как земля под ногами содрогнулась. Огненная орда, до этого стоявшая на коленях в молчаливом почтении, вытянулась в столпы пламени. Они взметнулись в посветлевшее небо, сливаясь в единый огненный вихрь. Раздался оглушительный, затяжной раскат грома, от которого заложило уши, и небо прочертила кривая, слепящая молния. Мощный толчок ударил снизу, и все трое – и братья, и мальчишка – рухнули на землю.

В нос ударил едкий запах гари и озона. Борослав с усилием разлепил веки. Тишина. Глубокая, плотная тишина, которую лишь подчёркивало робкое, неуверенное пение первой утренней птахи. На месте, где только что стояла призрачная орда, чернели глубокие, дымящиеся выбоины.

– Это что за скоморошество сейчас было? – кряхтя, поднялся Мстислав. Он потёр ушибленный затылок и поморщился, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто его обманули на ярмарке.

Борослав, не отвечая, подошёл к Тархану и рывком поставил его на ноги.

– Ты как, воин? Жив?

Мальчишка ощупывал себя с изумлённым видом, крутил головой, приседал, словно проверяя, всё ли на месте.

– Странно… Совсем ничего не болит. Будто и не было ничего…

– Как это не было? – не унимался Мстислав, явно заводясь. – А кто тут чуть в штаны не наложил? А кто тут с прабабкой своей беседы вёл?

Тархан, запинаясь и краснея, пересказал им то, что поведал дух его прародительницы.

– Я же говорил, ты – везунчик! – недовольно пробурчал Мстислав, подбирая с земли свой лук. – В тебе, значит, и кровь хана, и кровь его врага. Вот так замес! Потому и выжил. А мы тут за тебя жилы рвали!

Борослав коротко хохотнул, и смех его прозвучал в утренней тишине, как рокот далёкого камнепада.

– Что есть, то есть.

Он подобрал клинок Тархана и протянул ему рукоятью вперёд. Мальчишка, с благодарностью приняв оружие, повернулся к Мстиславу.

– А то, что ты плёл Отхану… про любовь отца… про то, как он…

– Ещё слово, и я тебе эти речи в глотку обратно вобью, – рыкнул младший Микулич, сверкнув на юнца своими зелёными глазищами. – Благодетель нашёлся!

Борослав снова не сдержал смеха, громкого, раскатистого.

– Уж поверь, степняк, он тебе не родня. Пришибёт и не заметит. Напоминать ему про добрые дела – худшая из благодарностей. Забудь, как страшный сон, и будешь цел. По крайней мере, до следующей переделки.

– Даже поговорить нельзя? – с обидой в голосе протянул Тархан.

– Не след, – отрезал Борослав, становясь серьёзным. – Лучше пожитки свои отыщи, покуда не затерялись в этой гари.

Мальчишка с грустным вздохом отряхнул свой помятый халат, выбил пыль из шапки и с трудом вытащил из-под туши павшего коня свою суму. Бережно перекинул её через плечо, окинув взглядом поле битвы.

Мстислав тем временем прохаживался по изрытой земле и вдруг расцвёл в довольной улыбке, подняв с земли свой колчан. Все до единой стрелы с диковинными костяными наконечниками, что он пускал в призраков, были на месте, целы и невредимы, словно и не покидали его.

– Ну, чего стоим? Кого ждём? – бодро крикнул он, поправляя на себе рваную рубаху и перевязывая за спиной оружие. – Вперёд, к ручью и девам! Пора и честь свою спасать!

– А передохнуть? – жалобно простонал Тархан, нахлобучивая шапку. Ноги его подкашивались.

– Ага, у ручья и передохнём, – подозрительно мягко отмахнулся Мстислав. – Он тут недалече!

– Правда? – воодушевился мальчишка, ковыляя следом.

– Истинная правда, – хищно усмехнулся младший Микулич, не оборачиваясь. – Ежели идти, как ворона летит. Дней пять.

Борослав лишь хмыкнул про себя. Значит, топать ещё долго. Но что-то неуловимо изменилось и в брате, и в мальчишке. Этот проклятый степняк больше не казался таким уж бесполезным.

Эх, не зря всё же поход затеяли…

Он ещё раз оглядел поле битвы, потом опустился на одно колено. Зачерпнул горсть тёплой, пахнущей грозой земли и ссыпал её в маленький кожаный мешочек, что всегда висел на поясе. Родная земля. И чужая. Пропитанная болью и обретённым покоем. Авось, и впрямь в ней теперь сила хранится.

– Вставай, брат, – поторопил его Мстислав, уже отойдя на порядочное расстояние. – Дорога сама себя не пройдёт.

Борослав поднялся. Они стояли посреди бескрайней степи, залитой золотом восходящего солнца. Трое, измотанные до предела, а впереди – неизвестность.

– Дойдём-то дойдём, – протянул Мстислав, оглядываясь на него с лукавой ухмылкой. – Вот только чует моё сердце, брат, что от большой беды мы лишь к ещё большей шагнули. Да и девы, поди, где-то заждались. Негоже заставлять их томиться.

ГЛАВА 10

ТАРХАН

Жалобный скулёж вырвался из груди сам собой, тонкий, постыдный, как у побитого щенка. Тархан тут же прикусил губу до крови, но звук уже утонул в липкой духоте леса. Мстислав, шагавший впереди, поморщился, будто у него разом заболели все зубы, но, на диво, промолчал. Степной царевич, сын грозного Тургэн-хана, а ныл так, что самому тошно становилось. Хотя, положа руку на сердце, ноги его больше не слушались, превратившись в две набитые мокрой соломой колоды.

Ночка после встречи с огненными призраками выдалась – лютому ворогу не пожелаешь. Бежали без оглядки, не разбирая дороги, ломая грудью молодой подлесок, спотыкаясь о скользкие корни-вывертни и по колено проваливаясь в гнилую, чавкающую топь. Гнал их не враг из плоти и крови – гнал первобытный, леденящий нутро страх.

Пот заливал глаза, едкими ручьями струился по спине, пропитывая рубаху до последней нитки. Дыхание вырывалось из лёгких рваными, жгучими хрипами. А мелкий, назойливый гнус, что чёрной тучей вился перед лицом, лез в рот, в нос, в уши, доводя до тихого исступления.

И только старший брат, Борослав, казалось, был вытесан из камня. Шагал себе и шагал – широкий, несокрушимый, как древняя скала. Лишь изредка поводил могучими плечами да чесал густую, смоляную бороду. Даже не вспотел, идол! Тархану порой чудилось, что этому человеку неведомы ни усталость, ни страх.

– Далеко ещё? – прохрипел наконец степняк, в очередной раз споткнувшись о корягу и едва не ткнувшись носом в прелую листву.

– Покуда не свалимся, – весело донеслось от Мстислава, хотя веселья в его голосе было не больше, чем воды в пересохшем степном колодце. Просто дразнить этого изнеженного юнца, каким он сам себя сейчас чувствовал, доставляло ему какое-то злое, горькое удовольствие.

– По нужде бы… – снова проныл Тархан, чувствуя, как от стыда горят уши.

Борослав, не оборачиваясь, махнул своей огромной ручищей в сторону колючих кустов.

– На ходу управишься. Не девица красная, не растаешь.

Тархан обиженно засопел, но спорить не посмел. И так опозорился перед ними вконец.

Спасение пришло внезапно, когда надежды уже не осталось. Сквозь плотный частокол деревьев донёсся звонкий плеск воды, и вскоре они вышли к быстрой речушке, что весело петляла меж замшелых валунов. Вода в ней была прозрачная до самого дна, но студёная – аж зубы ломило.

Тархан, позабыв обо всём на свете, рухнул на колени и припал к потоку, жадно, до боли в животе, глотая ледяную влагу. Пил так, словно всю свою жизнь страдал от жестокой жажды в бескрайних песках. Потом долго плескал себе в лицо, тёр шею, тихо постанывая от наслаждения, которое граничило с болью.

Мстислав, ополоснув лицо и шею, замер, вслушиваясь. Что-то было не так… Слишком тихо. Жуткая тишина, нарушаемая лишь плеском воды.

– Коней нет, – глухо донеслось из-за спины. Голос Борослава прозвучал как приговор.

Сердце ухнуло куда-то в пятки, обдав нутро холодом похлеще речной воды. Кони! Их скакуны, оставленные там, у проклятого места битвы с призраками…

Тархан, услышав это, побледнел как полотно. Для степняка потерять коня – хуже собственной смерти. Это была не просто утрата – это был позор, клеймо на всю жизнь. Он вскочил на ноги и, не сговариваясь, одним прыжком перемахнул через речку. Ловко, как горный козёл, запрыгал с камня на камень и скрылся за невысоким, поросшим вереском холмом.

– И куда его нелёгкая понесла? – проворчал Мстислав, выжимая мокрый подол рубахи.

– Ум есть, чай, сообразит, – спокойно отозвался Борослав. Он присел на камень и, достав из-за пояса нож, принялся задумчиво ковырять им грязь из-под ногтей. В его невозмутимости было столько уверенности, что тревога Тархана, передавшаяся было и Мстиславу, потихоньку отступила.

И ведь сообразил. Не прошло и четверти часа, как на гребне холма показалась тщедушная фигурка степняка. Он отчаянно махал руками, а за его спиной виднелись две знакомые макушки живых скакунов.

– Нашёл! – не без восхищения выдохнул Мстислав, и камень, давивший на грудь, кажется, рассыпался в мелкую пыль.

Когда Тархан, гордый и раскрасневшийся, спустился к ним, ведя в поводу их могучих скакунов, Борослав по-отечески взъерошил ему волосы.

– Молодец, степняк. Не зря тебя кашей кормим.

Тархан зарделся от удовольствия. Такая простая похвала от молчаливого богатыря стоила больше, чем все витиеватые речи придворных льстецов. Мстислав лишь хмыкнул, но в его плутовских зелёных глазах на миг промелькнуло что-то похожее на одобрение. Он подошёл к своему Огню, похлопал по горячей шее, прошептал коню что-то ласковое. Тот в ответ фыркнул, дохнув в лицо теплом и запахом луговых трав. Тюки с их скудными припасами были на месте, а значит, и жить можно.

Перекусили в молчании, наслаждаясь тишиной и обретённым покоем. Вяленое мясо, твёрдое, как кора дерева, и чёрствые лепёшки казались сейчас яствами с княжеского стола. Отдохнув немного, тронулись дальше.

Теперь путь был легче. Кони шли бодро, и к вечеру, когда тени стали длинными и зыбкими, а воздух наполнился прохладой и запахом прелой листвы, братья решили искать место для ночлега. Долго плутали вдоль берега, пока кони сами не вывели их, зачуяв большую воду.

Они остановились на берегу реки. Реки столь огромной и величественной, что другого берега не было видно. Лишь бескрайняя водная гладь, подёрнутая лёгкой вечерней дымкой, сливалась на горизонте с темнеющим небом. Вода казалась чёрной и тяжёлой, как расплавленный свинец. Вдоль кромки темнели густые заросли камыша, а у самой воды скорбно склоняли свои плакучие ветви две старые ивы, словно матери, оплакивающие утонувших в этих тёмных водах детей.

– Властница… – благоговейно выдохнул Тархан, глядя на реку со смесью суеверного ужаса и детского восторга. Он, выросший в сухих степях, где ручей почитался за великий дар небес, никогда не видел столько воды разом.

– И сюда добралась, топь её побери, – пробасил Борослав, соскочив с Мрака. Он с хрустом потянулся, разминая затёкшие кости. – Ну, мать рек, принимай гостей незваных.

Место для стоянки выбрали удачное: покатый песчаный берег, удобный для спуска к воде, и несколько крупных валунов, обкатанных временем. Борослав с Мстиславом, кряхтя, подтащили их поближе к тому месту, где собирались развести огонь, соорудив подобие очага.

Разделись. Быстро смыли с себя дорожную пыль и липкий пот. Вода во Властнице была уже не ледяная, а прохладная, ласковая. Выйдя на берег, Борослав разложил мокрую одёжу на камнях, что уже начали отдавать тепло от разгоревшегося костра.

Тархан же, смыв с себя грязь, долго мялся у воды, прикрывая худосочное тело руками. Потом, убедившись, что на него не смотрят, вытряхнул воду из ушей, потешно прыгая то на одной, то на другой ноге. Наконец, он выудил из своей сумы широкий узорчатый кушак и обмотал его вокруг бёдер. Вышло нелепо, но срам был прикрыт. Мстислав, заметив эти ухищрения, лишь хищно оскалился, но промолчал. Решил, видно, не травить мальчишку лишний раз.

Уселись у огня. Мстислав, натянув чуть влажные порты и подпоясавшись, задумчиво ворошил палкой угли. Борослав неспешно жевал кусок вяленого мяса, глядя на тёмную воду. Молчали. Каждый думал о своём.

– Как дальше-то? – нарушил тишину Тархан. Он лежал на траве, подложив руки под голову, и смотрел в бездонное, усыпанное крупными звёздами небо. Месяц светил так ярко, что, казалось, можно было шить без лучины.

– Можно брод поискать, – протянул Борослав, подбрасывая в костёр охапку хвороста. – А можно и селение какое. Лодку взять. На худой конец – плот связать.

– А кони? – приподнялся на локте Тархан. В его голосе прозвучало неподдельное изумление. – Как же кони? Их-то как? Для степняка конь… это жизнь!

– Для вас, может, и жизнь, – лениво отозвался Мстислав, облизывая жирные пальцы. – А для нас сейчас – обуза. На плот их не втащишь, а сами не поплывут. Зря мы тебя в придачу к ним взяли. Без тебя бы и коней не было, и забот этих.

Тархан тут же сник, вжал голову в плечи. Краска стыда залила его щёки и шею. Борослав неодобрительно качнул головой. Вот ведь змеёныш этот Мстислав, всё норовит ужалить побольнее.

– И то верно… – тихо пробормотал юноша и умолк.

– А чего нам на тот берег-то? – вдруг спросил Мстислав, кивнув в сторону непроглядной тьмы над рекой. – Может, по этому пойдём, не спеша?

– Можно и так, – пожал плечами Борослав. – Нам без разницы, где нечисть гонять да славы искать.

– Как же без разницы? – снова оживился Тархан. – Вы же говорили, в Черниг-Лес вам надобно!

– А кто сказал, что он прям за рекой? – проворчал Мстислав. – Мало ли лесов на свете.

– Ну как же… – совсем растерялся степняк. – Люди сказывают, что в нём дивный народ обитает – племя состоящее только из женщин!

– А как же они выживают… без мужчин-то? – хмыкнул Мстислав.

– Не ведаю, но слыхивал, что они воительницы, каких поискать. Что отваги им не занимать.

– Языком молоть – не мешки ворочать, – пророкотал задумчиво Борослав. – Наговорят с три короба.

– А я бы заглянул, – ухмыльнулся явно своим похабным мыслям Мстислав. – Чем чёрт не шутит. Ежели бабы одни в лесу, им ведь трудно там… Скучно… И тут мы… всем мужикам на зависть. С такими не грех…

– Да ну тебя, – покачал головой Борослав. – Кто о чём, а кот и сливках!

– Ну люблю я сливки снимать, – насмешливо развёл руками Мстислав. – А тут целое племя красавиц, ну как не уважить?! А может они в жизни красавцев не видали, вот одни и помирают. Нельзя дать завянуть дивному племени…

– Скоморох, – беззлобно отмахнулся от брата Борослав. – Да и не ведаем мы, как в Черниг-лес идти.

– Отчего же не знаем? – глаза Тархана заблестели. Он торопливо подскочил, полез в свою суму и извлёк оттуда потрёпанный кусок дублёной кожи. Бережно развернул его при свете костра. – Вот, глядите!

На коже были начертаны какие-то знаки, линии и каракули. Мстислав недовольно скривился, а Борослав с интересом наклонился поближе.

– Вот эта кривая черта – река Властница, – с гордостью пояснил Тархан, водя чумазым пальцем по карте. – Вот тут степь, тут леса… Мы с вами Камень-ведун проходили. А вот здесь – Поле Огненной Орды. Значит, мы сейчас… примерно вот тут. – Его палец замер у излучины реки. – А Черниг-Лес – по другую сторону. Совсем рядом…

– Ежели этому клочку верить, – деловито кивнул Мстислав на кусок карты.

– Пока всё верно было, – скуксился Тархан.

– Ну, раз рядом, – почесал Борослав затылок, – значит, нам туда.

Мстислав прищурился, его взгляд стал острым и колючим, как осока.

– А где остальная карта? Видать же, что рваная.

Тархан понурился и виновато развёл руками.

– Нету. Но я и куску рад…

Братья переглянулись. Мстислав криво усмехнулся, но в глазах его плясали недобрые огоньки.

– Ладно, – Борослав широко зевнул, прикрыв рот огромной ладонью. – Спать пора. Утро вечера мудренее. Поутру решим, как через реку-матушку добираться.

ГЛАВА 11

ТАРХАН

Ночь пала на берег Властницы тихо, но неспокойно. Густой, промозглый туман, пахнущий тиной и прелой листвой, полз от воды, цепляясь за корявые ветви ив и ольхи, норовя погасить тлеющие угли костра. Лягушачий хор в прибрежных камышах заводил свою нескончаемую, тоскливую песнь, от которой по коже бежали мурашки.

Первым на страже сидел Борослав. Огромный, точно высеченный из камня истукан, он недвижно застыл у огня, положив тяжёлые ладони на колени. Сама тьма, казалось, обтекала его могучую фигуру, не смея подобраться ближе. Когда же его черёд забыться сном истёк, он лишь молча ткнул кулаком в бок младшего брата. Мстислав, не открывая глаз, что-то недовольно проворчал, но перекатился поближе к теплу, заняв его место.

Под самое утро, когда небо на востоке едва начало седеть, отливая перламутром, Мстислав, в свою очередь, беззлобно пнул Тархана. Юноша-степняк вздрогнул, рывком сел, мутными со сна глазами обводя поляну.

– Твой черёд, звездочёт, – лениво протянул Мстислав, потягиваясь с хрустом так, что ладно скроенная рубаха натянулась на широких плечах. – Смотри в оба, да не проспи лихо.

Тархан неопределённо кивнул, показывая, что всё понял. Зевнул так широко, что челюсть свело, и, пошатываясь, поплёлся в ближайшие заросли орешника. Мгла ещё цепко держала землю в своих объятиях. Справив нужду в полудрёме, он вернулся к костру, сам толком не помня, как отошёл.

Подбросил в огонь охапку сухого хвороста. Пламя недовольно зашипело, но тут же принялось жадно облизывать новые ветки. Юноша плотнее закутался в свой стёганый халат, перекинул через плечо видавшую виды кожаную суму, где хранил самое ценное: уголёк для письма, гладкий кусок телячьей кожи да заветный отцовский свиток. Уселся на стылую землю, обхватив руками худые колени, и уставился на пляшущие языки огня.

Эх, судьба-судьбинушка, какие кренделя выписывает… Может, и впрямь Мстислав не шутковал тогда? Про отца… Не выдумывал, а правду сказывал? А он-то, глупец, обиду держал, думал, тот его на верную погибель отправил. Отец, выходит, спасения желал. И ведь вышло! Проклятие, тяготевшее над их родом веками, теперь разрушено. Вернись он домой, может, всё и впрямь переменится? Тургэн-хан, быть может, впервые взглянет на него с гордостью. Свояки перестанут скалиться за спиной. Почёт и уважение… Ведь он не просто так по степи бродил, а с самими огненными воинами повстречался и жив остался!

Да что там! Он ведь даже весть о прощении и родстве с самим Отханом Великим принёс! Эта мысль грела душу куда жарче костра. Чувствовать себя не просто Тарханом, а частицей великой истории. Можно будет рассказать, как его исцеляла сама праматерь Алтантуя, конечно, умолчав о позорном падении с загнанной лошади. Не всем же рождены для сечи. Ему куда сподручнее тайны мироздания вызнавать, свитки древние читать. Жаль, старый Велемудр, его наставник, помер. Вот бы он порадовался, узнав, что Скрижали Судеб и впрямь существуют! Вот она, истинная цель! Найти оставшиеся части карты! Домой пока рано. Нужен не просто почёт – нужно, чтобы отец понял: не в мышцах одних сила. Сила слова и знания порой куда острее меча.

Да и братья эти, Микуличи… За несколько дней стали как-то роднее, чем все свояки вместе взятые. Да, подтрунивают, да, зовут «звездочётом», но ведь слушают! Внимательно слушают, когда он говорит о картах. И за умничанье не бьют. А главное – не бросили, когда жарко стало. Спинами своими огромными заслонили.

Костёр давно прогорел, остались лишь тлеющие угли. Мстислав, устроившись поодаль, кажется, спал, укрывшись плащом. Борослав и вовсе богатырски похрапывал. А Тархана всё не отпускало беспокойство. Он сел, обхватив колени руками. Река дышала. От неё тянуло сыростью, тиной и какой-то древней, могучей силой. Эта сила манила, звала, шептала без слов.

Тягучие мысли прервал тихий, едва различимый всплеск у самой воды. Ему тут же вторили беспокойным фырканьем кони, тревожно переступающие с ноги на ногу и прядая ушами.

Тархан вздрогнул, всем телом подавшись к огню. Испуганно вгляделся в сторону реки. Тёмная гладь Властницы казалась недвижной и гладкой, как обсидиан. Страшновато… Но нет, не почудился ему звук. И уж тем более не зря волнуются скакуны – чужого они за версту чуют.

Юноша опасливо покосился на костёр. Сучья почти истлели. Он поспешно подкинул ещё веток. Огонь занялся с новой силой, радостно затрещал, взметнув сноп искр. Поляна осветилась ярче, и Тархан едва не охнул, отшатнувшись.

Он заметил движение на воде. Не рыбу, нет. Что-то иное. Под поверхностью, в мерцающем лунном свете, скользнуло нечто длинное, светлое, похожее на прядь волос…

Тархан замер, боясь дыхнуть.

Из воды, плавно и бесшумно, показалась голова. А затем и плечи. Девушка. Несказанной, неземной красоты. Её длинные, до пояса, волосы цвета мокрого речного песка струились по обнажённым плечам, и в них, словно крохотные звёзды, запутались жемчужины. Кожа её светилась изнутри бледным, перламутровым светом, а глаза… О, таких глаз Тархан не видел никогда. Огромные, зелёные, как самые глубокие омуты, они смотрели на него без страха, с тихим, любопытством.

Сын степей, видевший лишь выжженную солнцем траву да суровые лица воинов, замер, сражённый наповал. Он забыл, как дышать. Перед ним была не просто дева – перед ним была сама река, её душа, её суть. В её взгляде плескались вековая мудрость и девичье лукавство, сила бурного потока и спокойствие тихой заводи.

Она чуть склонила голову набок, и с её волос на воду упала капля, оставив расходящиеся серебряные круги.

Тархан открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный вздох. Он, потомок ханов, наследник великого рода, сейчас чувствовал себя малым дитём, впервые увидевшим чудо. И это чудо смотрело на него из тёмных вод Властницы, и в его зелёных глазах-омутах он тонул безвозвратно.

Невиданная, немыслимая красавица словно водица тякучая, вышла из воды и встала аккурат под плакучей ивой. Светлые, будто сотканные из лунного света волосы волнами ниспадали на обнажённые плечи и высокую, упругую грудь. Тонкий стан, крутые бёдра, стройные длинные ноги… Нагая, и оттого ещё более прекрасная и беззащитная. О таких девах он читал лишь в редких свитках, урывками, прячась, ведь для народа степи книжная мудрость – баловство пустое.

– Добрый молодец, – прозвенел её голос, нежный и переливчатый, словно журчание ручья. Он вырвал Тархана из оцепенения. – Подойди ко мне, я тебе диво дивное покажу.

– Н-нет, – испуганно мотнул головой Тархан, вжимаясь в землю. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Как бы ни манила её красота, поддаваться нельзя. Водница это, нечисть речная. Очарует, заманит и в омут утащит.

– Что ты, путник, – тихо хихикнула дева, и смех её прозвучал, как звон серебряных колокольчиков. – Не бойся. Но к огню твоему подойти не могу. Иссушит он меня, влага вся из тела уйдёт, кожа сморщится, и я умру.

Поджилки тряслись, в голове гудело. Красота её была неземной, нечеловеческой, и глаз отвести было невозможно. Вот бы зарисовать, на память сохранить… Сила же водницы велика, тянет к себе, туманит разум.

– Так ты… ты там стой, не подходи, – прокашлявшись, выдавил из себя Тархан. Рука сама потянулась к суме на боку. Выудила кусок гладкой кожи и уголёк.

Дрожащее пламя бросало золотистые отблески на её мраморно-белое лицо, на огромные, светлые, как летнее небо, глаза, обрамлённые густыми ресницами. Пухлые, чуть бледные губы были удивлённо приоткрыты. Тархан, позабыв о страхе, быстрыми, точными штрихами начал наносить её черты на кожу.

Водница изумлённо моргнула, склонив голову набок.

– Что ты творишь, смертный? – в её нежном голосе прозвучало неподдельное любопытство.

– Замри, – пробормотал юноша, не отрывая взгляда от своего творения.

Он дорисовывал тонкие линии, добавлял тени – где-то растирал уголь пальцем, делая переход плавнее, где-то нажимал сильнее, подчёркивая изгиб шеи. Набросок был почти готов, но чего-то не хватало.

– А можешь… выйти из-за ивы? Совсем чуть-чуть? – задумчиво спросил он.

На лице девы сомнение сменилось живым интересом. Она несмело шагнула вперёд, выйдя из тени ветвей в неверный свет костра. Прижала ладони к обнажённой груди, и этот жест был полон такой трогательной стыдливости, что у Тархана перехватило дыхание. Хрупкие плечи, тонкая талия, манящий бархат кожи на бёдрах…

Он на миг забыл о рисунке, и уголёк выскользнул из ослабевших пальцев. Никогда… никогда он не видел подобной красоты. Девки в его кочевье сторонились его, считали скучным книжником.

– Ты… – выдохнул Тархан, задыхаясь от нахлынувших чувств. – Ты самый дивный цветок, что я видел в своей жизни…

Слово ласковое сорвалось с губ само собой, но тут же потонуло в хрусте веток и испуганном взвизге водницы.

МСТИСЛАВ

Мстислав не спал. Он лишь делал вид, прикрыв глаза и мерно посапывая. Не доверял он мальчишке-степняку. Не потому что считал его предателем, нет. Просто слаб тот был и пуглив, как заяц. А в их походе сонливость и страх – худшие спутники.

Он услышал всплеск. Услышал, как встревожились кони. И тут же, приоткрыв один глаз, увидел её. Нечисть. Прекрасная, манящая, но оттого лишь более смертоносная. И увидел, как поплыл этот юный книжник, как уставился на неё, разинув рот. Ждал. Выжидал нужного мгновения, позволяя рыбке подплыть поближе к наживке.

Ай да звездочёт! Усмехнулся Мстислав. И впрямь на него клюнула. Или он на неё?

И мгновение настало. Когда девка вышла на свет, а Тархан, позабыв обо всём, начал шептать ей свои нежности, Мстислав двинулся. Не как человек – как рысь, беззвучно и стремительно. Один прыжок – и он уже за спиной у водницы. Он не стал ломать ей руки, как сделал бы с врагом-воином. Действовал иначе. Мягко, но властно обхватил её поперёк тела, одной рукой зажав ей рот, другой – не давая вырваться.

Водница взвизгнула, но звук получился глухим и коротким. Она обмякла в его руках, холодная и скользкая, как речная рыба.

– Попалась, рыбка, – прорычал он ей на ухо, сноровисто затягивая на её тонких запястьях верёвку, которую всегда держал на поясе.

– Ай да молодец, Тархан! – довольно скалясь, бросил он оцепеневшему юноше, который смотрел на него с ужасом и непониманием. – Этак любой деве голову вскружить можно. Прямо не звездочёт, а бес-чарун.

Тархан отмер, неуверенно шагнув к ним.

– Пусти её! – голос его дрожал. – Она не хотела зла!

– Цыц! – рявкнул Мстислав, не сводя с пленницы своих зелёных, полыхнувших яростью глаз. – Ещё слово, степняк, и будешь с её батюшкой Водничьим на дне раков считать. А ну, пошли к костру, голубки. Потолкуем.

Он грубо развернул водницу и, приставив к её спине охотничий нож, толкнул вперёд. Девка поплелась к костру, то и дело спотыкаясь и бросая на него полные ненависти взгляды. Тархан плёлся следом, бормоча то ли мольбы, то ли проклятия.