154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 31 декабря 2013, 16:59


Автор книги: Стивен Кинг


Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Стивен Кинг
Человек, который не пожимал рук

[1]1
  The Man Who Would Not Shake Hands. У Stephen King, 1982. У 1997. Н. В. Рейн. Перевод с английского.


[Закрыть]

Зимним холодным вечером, в начале девятого, Стивенс подал напитки, и мы, захватив с собой бокалы, перешли в библиотеку. Довольно долго ни один из нас не произносил ни слова; единственными звуками были потрескивание поленьев в камине, доносившийся издалека приглушенный стук бильярдных шаров да завывание ветра за окном. Но здесь, в доме номер 249-Би по Восточной Тридцать пятой, было тепло и уютно.

Помню, в тот вечер по правую руку от меня сидел Дэвид Олдли, а Эмлин Маккаррон, однажды поведавший нам совершенно леденящую душу историю о некоей женщине, рожавшей в необычных обстоятельствах, разместился по левую. Рядом с ним сидел Йохансен с неизменным журналом «Уолл-стрит» на коленях.

Вошел Стивенс и протянул Джорджу Грегсону маленький белый конверт. Как лакей Стивенс почти само совершенство, и это невзирая на еле слышный бруклинский акцент (а возможно, даже именно благодаря ему), но, по моему мнению, главное его достоинство заключается в том, что он всегда безошибочно определяет, кому передать то или иное послание, даже тогда, когда о письме никто не спрашивает и не ждет его.

Джордж безо всяких возражений взял конверт и некоторое время просто сидел в кресле с высокой спинкой и подлокотниками, глядя в огромный камин, в котором можно было бы изжарить приличных размеров быка. И еще я заметил, как сверкнули его глаза при виде надписи, выбитой в камне под доской: ВАЖНА САМА ИСТОРИЯ, А НЕ ТОТ, КТО ЕЕ РАССКАЗЫВАЕТ.

Затем он дряхлыми дрожащими пальцами вскрыл конверт и швырнул находившиеся в нем листки в огонь. Пламя вспыхнуло еще ярче, язычки его затанцевали и заиграли радугой, и кто-то тихо хмыкнул. Я обернулся и увидел Стивенса. Он стоял в тени, возле двери, ведущей в вестибюль, заложив руки за спину, с деланно-безразличным выражением лица.

Кажется, все присутствующие вздрогнули, когда тишину нарушил скрипучий старческий голос. Я, во всяком случае, точно вздрогнул.

– Однажды я видел, как прямо в этой комнате убили человека! – произнес Джордж Грегсон. – Однако убийца так и не был осужден. Правда, в конце концов этот человек сам приговорил себя к смерти… и сам стал себе палачом!

Настала пауза – он раскуривал трубку. Вот вокруг морщинистого лица синей струйкой завился дымок, и он нарочно медленным театральным жестом загасил деревянную спичку, а затем швырнул ее в огонь, где она упала на кучку пепла, оставшегося от содержимого конверта. Цепкие голубые глазки Грегсона мрачно глядели из-под кустистых поседевших бровей. Нос крупный, ястребиный, губы тонкие, плотно сжаты, шея короткая, отчего кажется, что голова у него почти целиком ушла в плечи.

– Ну не томи же нас, Джордж! – взмолился Питер Эндрюс. – Давай выкладывай!

– Спокойно. Терпение, друзья мои… – И все мы, набравшись терпения, ждали, пока он не раскурит как следует свою большую вересковую трубку. Затем Джордж сложил на коленях крупные, слегка дрожащие руки и сказал: – Что ж, так и быть. Мне уже стукнуло восемьдесят пять, а то, о чем я собираюсь вам рассказать, случилось, когда мне было всего двадцать или около того… Шел 1919 год, и я только что вернулся с войны, а за пять месяцев до этого от инфлюэнцы скончалась моя невеста. Бедняжке было всего девятнадцать, и я от отчаяния пустился в загул и начал злоупотреблять спиртным и игрой в карты. Она прождала меня целых два года, и все это время раз в неделю я получал от нее по письму. Надеюсь, вы понимаете, почему я воспринял ее смерть так болезненно и пустился во все тяжкие. Я никогда не был большим приверженцем какой-либо религии; особенно смешными казались все эти постулаты и теории христианства, когда сидишь и мерзнешь в окопах; к тому же и семьи, которая бы могла поддержать, у меня не было. Справедливости ради должен добавить, что во время этих тяжких испытаний старые добрые друзья не покинули меня. А было этих друзей ровно пятьдесят три (куда как больше, чем может похвастаться иной человек!): пятьдесят две карты да бутылочка виски «Катти Сарк». Я поселился там, где живу и по сей день, – на Бреннан-стрит. Правда, тогда жилье было куда как дешевле, а на полках и в шкафчиках стояло куда как меньше пузырьков и коробочек с лекарствами и всякими там патентованными средствами. И однако же большую часть времени я проводил здесь, в доме номер 249-Би. Потому как тут всегда шла игра в покер.

Тут его перебил Дэвид Олдли, и, хотя на лице его сияла улыбка, я догадался, что он вовсе не шутит.

– И Стивенс уже был тогда здесь, да, Джордж?

Джордж взглянул на лакея:

– Это был ты, Стивенс, или твой отец?

Стивенс позволил себе улыбнуться – еле заметно, скромно, уголками губ.

– Поскольку с 1919 года прошло вот уже шестьдесят пять лет, сэр, скорее всего то был мой дедушка.

– Таким образом, эта должность передается у вас по наследству? – предположил Олдли.

– Можно сказать и так, сэр, – вежливо ответил Стивенс.

– Теперь, когда я вспомнил об этом, – сказал Джордж, – мне начинает казаться, что между тобой и твоим… – ты, кажется, сказал дедом, Стивенс?.. – существовало большое внешнее сходство.

– Да, сэр, именно.

– И если бы тебя можно было поставить рядом с ним, Стивенс, я вряд ли мог бы отличить тебя… э-э… от дедушки, кажется, именно так ты назвал его, Стивенс?

– Совершенно верно, сэр, так.

– Итак, если б вас можно было поставить рядом, я бы затруднился определить, кто есть кто… Но ведь это невозможно, не так ли, Стивенс?

– Именно так, сэр.

– Я сидел в игровой комнате, она находилась там же, вот за той маленькой дверцей, и раскладывал пасьянс. И именно тогда, в первый и единственный раз, видел Генри Броуера. Нас было четверо, мы собирались сесть играть в покер и ждали только пятого игрока. И тут вдруг Джейсон Дэвидсон заявил, что Джордж Оксли, который обычно был нашим пятым, сломал ногу и лежит в постели, закованный в гипс и с ногой на этой дурацкой подвеске. Я подумал, что этим вечером игры уже не будет. Мне претила сама мысль о том, что предстоит провести долгий пустой вечер, что мне будет просто нечем отвлечься от горьких мыслей и воспоминаний, кроме как раскладыванием пасьянса и поглощением виски в количестве, способном затуманить мозг, как вдруг мужчина, сидевший в дальнем конце комнаты, произнес приятным и тихим голосом: «Если вы, джентльмены, имеете в виду покер, то буду просто счастлив присоединиться к вам. Если вы, разумеется, не имеете ничего против».

Все это время лицо его загораживала газета «Нью-Йорк уорлд», а потому только теперь я мог разглядеть его как следует. Это был молодой человек с лицом старика, если вам, конечно, понятно, что я имею в виду. Я увидел на его лице те же неумолимые отметины, что появились и на моем… после смерти Розали. Впрочем, не совсем. Судя по волосам, рукам и походке, джентльмену этому никак не могло быть больше двадцати восьми, но горький опыт оставил свой след и на лице, и в выражении глаз. Они, эти глаза, смотрели очень грустно – не просто грустно, даже как-то загнанно. Но в целом это был довольно привлекательный молодой человек с коротко подстриженными усиками и темно-русыми волосами. На нем был весьма симпатичный коричневый костюм, верхняя пуговка на рубашке расстегнута.

– Позвольте представиться, Генри Броуер, – сказал он.

Тут Дэвидсон кинулся через всю комнату пожать ему руку. Руку, которую мистер Броуер и не думал протягивать ему, она лежала у него на коленях. И тут случилась довольно странная вещь: Броуер уронил газету, вскинул обе руки вверх и даже развел их немного в стороны, избегая рукопожатия. А лицо его исказил неподдельный страх.

Дэвидсон замер с протянутой рукой. Бедняга, он был в полном смятении и растерянности. Ведь ему едва исполнилось двадцать два – Господи, как же молоды мы были тогда! – и вид, и повадки у него были какие-то щенячьи.

– Извините, – самым серьезным тоном заметил Броуер, – но я никогда не пожимаю рук!

Дэвидсон растерянно заморгал.

– Никогда? – спросил он. – Как, однако же, странно… Но почему нет? – Я, кажется, уже говорил вам, было в нем что-то щенячье. Надо сказать, что Броуер с достоинством вышел из положения. Не просто с достоинством, но и с открытой (хотя и немного настороженной) улыбкой.

– Видите ли, я только что прибыл из Бомбея, – ответил он. – Очень своеобразный, густо населенный и грязный город, где полным-полно всяких заразных болезней, эпидемий и прочее. Тысячи стервятников сидят на городских стенах и ждут своей добычи. Я прожил там два года с торговой миссией и напрочь отвык от западной традиции пожимать людям руки. Знаю, здесь это может показаться глупым, странным, даже невежливым, и тем не менее никак не могу заставить себя сделать это. Буду страшно признателен, если вы извините меня и не станете держать обиды…

– При одном условии, – перебил его Дэвидсон.

– Каком же?

– Если вы немедленно усядетесь за стол и разопьете с нашим Джорджем по стаканчику виски, а я тем временем сбегаю за Бейкером, Френчем и Джеком Уилденом.

Броуер улыбнулся, кивнул и отложил газету. Дэвидсон, сложив колечком два пальца, показал мне, что все о’кей, и поспешил за остальными игроками. Мы с Броуером уселись за обтянутый зеленым сукном стол, но, когда я собрался налить ему виски, он поблагодарил, отказался и заказал себе отдельную бутылку. Я приписал это все той же странной суеверной боязни и промолчал. Я знал немало людей, до смерти боявшихся микробов и разной заразы, знал, что мнительность эта порой принимает весьма странные формы… думаю, что и вам известны подобные случаи.

Все дружно закивали в знак согласия.

– Славно все же оказаться здесь… – заметил Броуер. – Видите ли, там, в Индии, я избегал общения, да и вернувшись, тоже долго был довольно одинок. А человеку, знаете ли, негоже все время быть в одиночестве. Мне кажется, даже самые эгоцентричные и самодостаточные люди должны испытывать немалые страдания, будучи лишенными простого человеческого общения. – Произнес он это с изрядной долей пафоса, и я согласно кивнул. Я и сам испытал, что такое одиночество, темными ночами в окопах. И изведал еще более мучительное чувство, узнав о смерти Розали.

На душе у меня потеплело, и я даже начал испытывать к нему нечто вроде симпатии, несмотря на всю его эгоистичную эксцентричность.

– Должно быть, Бомбей – совершенно потрясающий город, – заметил я.

– О да, потрясающий и… ужасный! Там бытуют понятия и традиции, на наш взгляд, совершенно немыслимые. А их реакция на автомобили просто смешна, особенно у ребятишек. Они шарахаются от них в полном ужасе, а затем бегут следом целые кварталы. И еще они страшно боятся аэропланов и абсолютно не способны понять, как эта штука может подняться в воздух и летать. Разумеется, мы, американцы, глядим на все эти хитроумные изобретения с полной невозмутимостью, я бы даже сказал… с излишним благодушием… Но уверен: вы точно бы так же реагировали на их чудеса. Ну, к примеру, я чуть не сошел с ума, впервые увидев следующий фокус: сидит себе на углу попрошайка, потом вдруг заглатывает целый пакетик стальных иголок, а после этого преспокойненько извлекает их из открытых ран на кончиках пальцев! И для всех дикарей, населяющих те края, в том нет ничего особенного! Они принимают это как должное… – Затем, после паузы, он добавил мрачно: – Думаю, две наши великие культуры никогда не сольются воедино. Просто каждый будет наслаждаться своими чудесами. Ведь проглотить пакетик стальных иголок для любого американца, ну, как вы или я, означает одно: медленную мучительную смерть. А что касается автомобилей… – Тут он умолк, и лицо его помрачнело.

Я уже собрался поддержать беседу сам, но в этот момент в дверях появился Стивенс-старший с заказанной Броуером бутылкой виски, а следом за ним ввалились Дэвидсон и остальные наши.

Дэвидсон предварил церемонию представления следующими словами:

– Я рассказал друзьям о вашей… маленькой причуде, Генри, так что можете не волноваться. Знакомьтесь, это Даррел Бейкер… Вот этот грозного вида мужчина с бородой – Эндрю Френч. И наконец, прошу любить и жаловать, Джек Уилден! А с Джорджем Грегсоном вы уже знакомы.

Броуер улыбался и кивал каждому – вместо рукопожатия. Достали покерные фишки и три нераспечатанные колоды карт, деньги были обменены на жетоны, и игра началась.

Играли мы часов шесть, и я выиграл где-то около двухсот долларов. Даррел Бейкер, игрок не особенно сильный, проиграл около восьмисот (и при этом и глазом не моргнул, еще бы, ведь отец его владел тремя крупными обувными фабриками в Новой Англии!); на остальных пришлось примерно поровну, за вычетом моего выигрыша. У Дэвидсона оказалось на несколько долларов больше, у Броуера – меньше. Впрочем, винить последнего в том было бы несправедливо – весь вечер карта ему шла из рук вон плохая. Причем несколько раз мне показалось, что он выигрывал блефуя – так хладнокровно и дерзко, как мне самому и не снилось.

И еще я заметил одну любопытную вещь: несмотря на то что к концу игры он в одиночестве прикончил целую бутылку виски, ни малейших признаков опьянения не наблюдалось. Речь оставалась членораздельной, умение играть в покер ни разу не подводило, да и идефикс по-прежнему при нем. Выиграв очередную партию, он не прикасался ни к разменным деньгам, ни к жетонам и, оставив все на кону, лишь просил записать на его счет. А когда Дэвидсон случайно поставил свой бокал рядом с его локтем, Броуер резко отпрянул, едва не разлив при этом свое собственное виски. Бейкер вытаращил глаза от удивления, Дэвидсон сделал вид, что ничего особенного не произошло.

Примерно за несколько минут до этого Джек Уилден заявил, что завтра утром, вернее уже сегодня, ему предстоит ехать в Олбани, а потому еще одна партия – и он выходит из игры. Сдавать вместо него сел Френч и объявил партию из семи карт.

Боже, как отчетливо и ясно помню я эту партию, хотя затруднился бы, к примеру, сказать, что ел вчера на завтрак или с кем завтракал. Свойство преклонного возраста, полагаю, и, однако же, уверен: будь тогда любой из вас там, с нами, он бы тоже очень хорошо запомнил эту партию.

Мне достались две червы рубашками вверх и одна – открытая. За Уилдена или Френча не скажу, но в том, что у молодого Дэвидсона имелся туз червей, а у Броуера – десятка пик, был уверен. Дэвидсон поставил два доллара – пять долларов в разовой ставке был наш предел, – и карты пошли по кругу. Я вытянул еще одну черву, таким образом, на руках у меня оказались уже четыре карты одной масти. Броуер взял валета пик, в пару к своей десятке. Дэвидсону досталась тройка, что не улучшило его положения. Однако он тут же поставил на кон три доллара.

– Последняя партия! – весело сказал он при этом. – Давайте же, ребята, шевелитесь! Есть одна прелестная юная леди, которая ждет не дождется поездки в Олбани.

Не думаю, что поверил бы в тот момент предсказателю судеб, который заявил бы, как часто будут преследовать меня эти его слова в некоторые моменты жизни… Вплоть до самого сегодняшнего дня.

Френч раздал карты по кругу в третий раз. Я от этой раздачи ничем не разжился и нужной масти не прибавил. Но Бейкеру, который сегодня отчаянно проигрывал, похоже, досталась карта в пару, кажется, король. Броуер получил двойку бубен, от которой проку было немного. Бейкер поставил на свою пару максимум, Дэвидсон тут же поддержал его пятеркой. Все оставались в игре, и вот началась раздача последней открытой карты. Мне достался король червей, угодил в мою масть. Бейкеру – тройка, к уже имевшейся у него паре, а Дэвидсон получил второго туза, отчего глаза его тут же радостно засияли. Броуеру досталась дама треф, и я, хоть убей, не мог понять, отчего это он до сих пор остается в игре. Карта ему опять пришла – хуже некуда.

Ставки начали понемногу повышаться. Бейкер поставил пятерку, Дэвидсон тоже поднял до пяти. Броуер принял вызов. Джек Уилден сказал:

– Не думаю, что моя пара так уж хороша… – однако тоже добавил.

Я выкрикнул:

– Десять! – И добавил еще пятерку. Бейкер поддержал.

Впрочем, не буду более утомлять вас подробным описанием всех этих игорных перипетий. Могу лишь добавить, что ставки возросли втрое на каждого, Бейкер, Дэвидсон и я по очереди добавили еще по пять долларов. Броуер отвечал тем же и бросал деньги на стол, лишь дождавшись, когда мы уберем с него свои руки, чтоб ненароком не задеть. Короче, на кону стояла по тем временам изрядная сумма денег – чуть больше двухсот долларов, – когда Френч раздал каждому по последней карте рубашкой вверх.

Настала пауза. Все мы разглядывали свои карты, хотя лично я, судя по тому, какие карты были на столе, считал, что расклад для меня благоприятный. Бейкер подбросил еще пятерку, Дэвидсон ответил тем же, и все мы сидели и ждали, что же предпримет теперь Броуер. Лицо его раскраснелось от виски, он слегка ослабил узел галстука и расстегнул вторую пуговку на рубашке. Но выглядел при этом спокойным и собранным.

– Я тоже… добавляю пять, – сказал он.

Услышав это, я растерянно заморгал – еще бы, ведь, насколько можно было судить, положение у него сложилось просто катастрофическое. У меня же карты подобрались очень неплохие, все шансы на победу имелись, а потому я тоже накинул пятерку. Число ставок в ходе игры не ограничивалось, любой игрок имел право прибавить и после получения последней карты, а потому сумма на кону значительно возросла. Я остановился первым – чутье подсказывало, что у кого-то из игроков должен быть на руках полный подбор одной масти. Бейкер остановился следующим, переводя растерянный и усталый взгляд с Дэвидсона с его парой тузов на Броуера, у которого, по нашим понятиям, собралась сплошная дрянь. Бейкер был не лучшим на свете игроком в покер, но и он учуял что-то неладное.

Дэвидсон с Броуером каждый подняли ставки еще раз по десять, если не больше. Мы с Бейкером посиживали себе тихонечко, не желая рисковать такой огромной суммой денег. У четверых из нас кончились жетоны, и теперь на сукне лежали «зеленые».

– Что ж, – сказал Дэвидсон после того, как Броуер последний раз поднял ставку, – полагаю, настал момент открыть карты. И если вы блефуете, Генри, то делаете это просто потрясающе! Но я все равно побью вас. И на том закончим, тем более что Джеку предстоит завтра долгий путь. – И с этими словами он бросил на кучу денег еще пятерку и сказал: – Открываю.

Не знаю, как другие, но я почему-то почувствовал облегчение. И это несмотря на то, что на кону находилась огромная сумма. Игра обострилась до крайности, и если мы с Бейкером еще могли позволить себе проиграть, то Дэвидсон никак не мог. С деньгами у него было очень туго, он жил на средства трастового фонда, весьма скромного, который оставила ему в наследство тетушка. А Броуер?.. Интересно, что будет означать для него этот проигрыш? Помните, джентльмены, ведь на кону тогда стояло свыше тысячи долларов.

Джордж сделал паузу, трубка у него погасла.

– Ну и что же дальше? – подавшись вперед, спросил Олдли. – Ну не мучьте же нас, Джордж! Мы просто так и горим желанием узнать, чем все это кончилось! Давайте же, не томите!..

– Терпение, друзья мои, терпение! – произнес Джордж.

Достал спичку, чиркнул ею о подошву туфли и начал раскуривать трубку. Мы молча ждали. На улице завывал и стонал ветер.

Когда трубка наконец раскурилась и из нее потянулся сизый дымок, Джордж продолжил:

– Насколько вам, надеюсь, известно, правила игры в покер предполагают, что игрок, остановившийся первым, должен первым открыть свои карты. Но Бейкера так и сжигало нетерпение, и он выбросил на стол свои карты. У него оказалось четыре короля.

– Вы меня просто убиваете!.. – протянул я. – Масть!

– Сейчас я вас окончательно добью! – сказал Дэвидсон Бейкеру и открыл две карты, лежавшие рубашками вверх. Два туза. Итого у него оказалось четыре туза. – Прекрасная игра! – И он принялся сгребать деньги со стола.

– Погодите! – сказал Броуер. Он не протянул при этом руки удержать Дэвидсона, как сделал бы на его месте любой из нас, но тона, которым произнес эти слова, было достаточно. Дэвидсон так и замер, потом взглянул на Броуера, и челюсть у него отвисла – в буквальном смысле отвисла, словно все мышцы вдруг превратились в воду. Броуер нарочито медленно перевернул все свои три, лежавшие рубашками вверх, карты. У него оказался «стрейт» по масти – от восьмерки до королевы. – Полагаю, против этого вашим тузам не устоять? – вежливо осведомился он.

Дэвидсон покраснел, потом побледнел как полотно.

– Да, – произнес он глухим невыразительным голосом, словно до сих пор не веря в то, что произошло. – Полагаю, что нет…

Я бы многое отдал, чтобы узнать, какие именно мотивы двигали далее Дэвидсоном. Ведь он знал о крайнем отвращении Броуера к прикосновениям чужих рук – за вечер тот успел продемонстрировать это, наверное, сотню раз самыми различными способами. Возможно, в те минуты Дэвидсон попросту забыл об этом в стремлении доказать Броуеру (да и всем остальным тоже), что способен принять самый тяжкий удар достойно, как и подобает истинному спортсмену и джентльмену. Я, кажется, уже говорил, было нечто щенячье в его манерах и поведении, и подобный жест был вполне в его характере. Но ведь щенок порой способен и укусить, если его спровоцировать. О нет, собаки не убийцы, никакой щенок не станет вцепляться вам в горло, однако немало людей на свете поплатились укушенным пальцем за то, что слишком долго дразнили маленькую собачонку шлепанцем или резиновой костью. И это тоже было в характере Дэвидсона, если мне не изменяет память.

Короче, как я уже говорил, я бы дорого отдал за то, чтобы предвидеть последующий его шаг… Впрочем, что случилось, того уже не избежать.

Дэвидсон отвел руку от кучи денег на столе, а Броуер, взяв специальные грабельки, уже потянулся к выигрышу, но в эту секунду лицо Дэвидсона озарила добродушная дружеская улыбка и он, схватив руку Броуера, крепко пожал ее.

– Блистательная игра, Генри, просто великолепная! Глазам бы своим не поверил…

Броуер резко вырвал руку, вскрикнув пронзительным и высоким, каким-то даже женским голосом, прозвучавшим пугающе в наступившей в комнате мертвой тишине, и отпрянул. Карты, жетоны, деньги так и разлетелись по столу.

Подобный поворот событий заставил всех нас просто оцепенеть. Броуер нетвердой походкой отошел от стола, держа перед собой руку и взирая на нее с диким ужасом – словно леди Макбет в мужском обличье. Лицо его побелело, даже позеленело, точно у трупа, и его искажал ужас, не поддающийся никакому описанию. Я и сам, глядя на него, ощутил, как меня объял ужас. Ничего подобного прежде не испытывал, даже тогда, когда пришла телеграмма, извещавшая о смерти Розали.

Затем он застонал. Это был страшный и глухой низкий стон, от которого мурашки пробежали по коже. Помню, я еще подумал: Нет, этот человек явно не в себе. Он сумасшедший! А затем вдруг услышал его голос. Он произнес нечто совершенно неожиданное:

– Мотор… Господи, я же оставил мотор включенным! Простите, ради Бога!.. – И с этими словами бросился вон из комнаты.

Первым пришел в себя я. Вскочил и бросился следом за ним, оставив Бейкера, Уилдена и Дэвидсона сидеть за столом, где на зеленом сукне громоздилась целая куча денег. Броуер выиграл, и вся троица напоминала статуи племени инков, охраняющие родовое сокровище.

Входная дверь была распахнута, ее раскачивал ветер. Я выбежал на улицу и тут же увидел Броуера – он стоял у края тротуара и искал глазами такси. А заметив меня, скорчил такую несчастную гримасу, что я против воли испытал к нему жалость.

– Послушайте, – сказал я, – погодите! Мне страшно неловко за Дэвидсона и все, что произошло. Но уверяю, он сделал это без всякого злого умысла!.. Конечно, если вы хотите уехать, и немедленно, это ваше право, но вы оставили там целую кучу денег. Они принадлежат вам по праву, и вы должны забрать их.

– Мне вовсе не следовало приходить! – горестно воскликнул он. – Но я… я так стосковался по человеческому общению, что… я… – Чисто автоматически я потянулся к нему, чтобы утешить, – с таким несчастным видом он бормотал эти слова, но Броуер тут же отпрянул и воскликнул: – Не смейте ко мне прикасаться, слышите? Ну неужели одного раза недостаточно? О Господи, почему я только не умер!..

Тут вдруг глаза его сверкнули. Он увидел бездомного пса. Тощий, со свалявшейся грязной шерстью, тот трусил по противоположной стороне безлюдной в этот час улицы. Трусил с вывалившимся из пасти языком и на трех лапах, но тем не менее вполне целенаправленно. Полагаю, он заметил перевернутый кем-то мусорный бак и хотел в нем порыться.

– Вот что я такое… – задумчиво, словно разговаривая сам с собой, заметил Броуер. – Отвергнутый всеми, вынужденный влачить одинокое существование, знать, что для тебя отрезаны все пути и закрыты все двери. Изгой, пария, бездомный пес!

– Ну, будет вам, – не слишком уверенно произнес я, сочтя, что разговор принял слишком уж мелодраматичный оборот. – Очевидно, вам довелось пережить нечто страшное, и это повлияло на нервы, но уверяю, во время войны мне доводилось видеть вещи и…

– Так вы мне не верите? – с жаром перебил он. – Считаете, что все это – лишь расшатанные нервы, приступ истерии, не более того, да?

– Послушайте, старина, ничего такого я не считаю. Знаю твердо лишь одно: если мы и дальше будем стоять здесь, на холоде и в сырости, то дело наверняка кончится простудой или гриппом. А потому прошу оказать любезность и проследовать за мной… нет, нет, я не настаиваю, только до вестибюля, если уж вам так противно, и я попрошу Стивенса принести…

Глаза его дико расширились, и я вновь испытал приступ страха. В них, в этих глазах, не осталось, похоже, и искорки здравого смысла, он напомнил мне впавших в безумие солдат, которых я видел на фронте. Их везли в телегах с передовой – пустые оболочки, а не люди, бормочущие нечто нечленораздельное, с ужасными, пустыми, словно заглянувшими в самый ад глазами.

– А хотите посмотреть, как один отверженный реагирует на другого? – вдруг спросил он, не обратив на мое предложение ни малейшего внимания. – Глядите! Узнаете, чему я там научился.

И он громко и властно крикнул:

– Эй, пес!

Пес поднял голову, покосился на него усталыми круглыми глазами (в одном посверкивал диковатый огонек, другой был затянут катарактой) и вдруг, изменив направление, нехотя захромал прямо к нам, через улицу.

Ему явно не хотелось подходить, я читал это в каждом движении. Он нервно повизгивал и скалил зубы, трусливо поджал хвост между ног, но тем не менее приближался. Подполз к ногам Броуера и улегся на живот, повизгивая и нервно вздрагивая всем телом. Впалые бока раздувались, точно кузнечные мехи, единственный зрячий глаз сверкал и перекатывался в глазнице.

Броуер издал короткий, какой-то совершенно жуткий смешок – до сих пор иногда слышу его во сне и пугаюсь.

– Ну вот, пожалуйста, – сказал он. – Убедились? Он признал меня за своего… что и требовалось доказать. – И он наклонился погладить собаку. Пес ощерил зубы и издал низкое угрожающее рычание.

– Не надо! – воскликнул я. – Он может цапнуть!

Броуер не обратил внимания. В свете уличного фонаря лицо его приобрело голубоватый оттенок, глаза напоминали две черные дыры.

– Ерунда… – пробормотал он. – Ерунда… Я только хочу пожать ему лапу… как ваши друзья стремились пожать мою! – И тут вдруг он ухватил пса за лапу и затряс ее. Собака пронзительно взвыла, но укусить его не пыталась.

Внезапно Броуер выпрямился, глаза его прояснились, и, несмотря на мертвенную бледность лица, он снова стал походить на нормального человека.

– Знаете, я, пожалуй, пойду, – тихо сказал он. – Пожалуйста, извинитесь за меня перед своими друзьями. Передайте, мне страшно неловко. Я вел себя как последний дурак. Возможно, мне еще представится случай… искупить свою вину.

– Нет, это мы должны просить у вас прощения, – заметил я. – Ну а как же деньги? Ведь вы оставили деньги, а там больше тысячи.

– Ах да, деньги!.. – И рот его искривился в горчайшей усмешке.

– Ладно, можете даже в вестибюль не заходить, – сказал я. – Обещайте, что будете ждать здесь, а я мигом. Сбегаю и принесу. Обещаете?

– Да, – кивнул он. – Если уж вы так настаиваете… – И он перевел взгляд на пса, скулившего у его ног. – Кажется, он не прочь пойти ко мне домой и хоть раз в жизни поесть досыта. – И на губах его снова возникла печальная улыбка.

Я оставил его на улице и поспешил в клуб. Спустился вниз по лестнице. Кто-то – возможно, Джек Уилден, он у нас всегда любил порядок во всем – поменял жетоны на деньги и сложил их аккуратной стопкой посреди зеленого стола. Ни один из нас не произнес ни слова, пока я брал эти деньги. Бейкер и Джек Уилден курили, Джейсон Дэвидсон стоял, опустив голову и разглядывая свои ботинки. На лице его застыла маска стыда и скорби. Выходя, я дружески похлопал его по плечу. Он поднял голову – во взгляде читалась благодарность.

Выйдя на улицу, я увидел, что она абсолютно пуста. Броуер ушел. Я стоял на тротуаре, сжимая в каждой руке по пачке банкнот и озираясь по сторонам, но никого видно не было. Я даже окликнул его по имени – на тот случай, если он прятался где-то в тени, – но ответа не получил. Затем взор мой упал на тротуар. Бродячий пес все еще находился здесь, но дни, проводимые в охоте за содержимым мусорных бачков, были окончены для него раз и навсегда. Пес умер. Блохи и клещи, маршируя стройными рядами, поспешно покидали холодеющее тело. Я так и отпрянул, испытывая крайнее отвращение и одновременно ужас. И еще у меня возникло предчувствие, что дела мои с Броуером не закончились. Оно не подвело, хотя больше мы с ним никогда не виделись.

Огонь в камине постепенно угасал, из дальних темных углов комнаты потянуло холодом. Джордж снова раскуривал трубку, и ни один из нас не осмеливался нарушить молчание. Наконец он вздохнул, положил ногу на ногу, отчего его старые ревматические суставы скрипнули, и продолжил:

– Полагаю, нет нужды говорить, что и все остальные наши, принимавшие участие в этой злополучной игре, были единодушны во мнении: надо найти Броуера и отдать ему деньги. Возможно, кто-то сочтет, что мы просто с ума посходили, но то были совсем другие времена, и понятия о чести и долге не были пустым звуком, не то что сейчас… Дэвидсон пребывал в самом угнетенном состоянии духа, я пытался отозвать его в сторону и утешить, но он лишь удрученно покачал головой и вышел из комнаты. И я не пошел за ним. Он выспится, и наутро жизнь не покажется ему столь уж мрачной. И мы с ним отправимся искать Броуера. Уилден должен был уехать из города. У Бейкера были назначены какие-то неотложные «светские мероприятия». Так что придется нам с Дэвидсоном заняться Броуером вдвоем, и я от души надеялся, что это поможет вернуть ему хоть часть самоуважения и уверенности в себе.

Внимание! Это ознакомительный фрагмент книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента ООО "ЛитРес".
Страницы книги >> 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации