Читать книгу "О женщинах"

Один из аспектов восприятия, глубоко травмирующий женщин, – это животный ужас при виде стареющей женской плоти. Он обнажает глубочайший страх перед женщиной и ее демонизацию, который в нашей культуре кристаллизуется в таких мифических существах, как мегера, фурия, вампирша, ведьма. Несколько веков охоты на ведьм – самой кровавой программы по истреблению в Западной истории – говорят о запредельной силе этого страха. Отвращение к старой женщине – одно из самых глубоких эстетических и эротических чувств в этой культуре. Женщины испытывают его в той же мере, что и мужчины. (Угнетатели, как правило, отказывают угнетенным в их «родных» стандартах красоты. В итоге угнетенные сами начинают верить в свое уродство.) Можно провести параллель между тем, как женщин калечат мизогинные представления о красоте, и тем, как на черных людей влияет общество, в котором стандарт красоты – это белая кожа. Несколько лет назад психологические исследования выявили, насколько рано и насколько глубоко черные дети в США усваивают белые стандарты привлекательности. Буквально у каждого ребенка в фантазиях проявлялось, что черные люди – некрасивые, странные, грязные, примитивные. Подобной ненависти к себе подвержены большинство женщин. Как и мужчины, они считают, что старые женщины «уродливее» старых мужчин.

В отношении сексуальности это эстетическое табу работает так же, как расовое. В этом обществе большинство непроизвольно поежится от мысли о половом акте между женщиной средних лет и молодым мужчиной – как у многих непроизвольно вызовет содрогание мысленная картина белой женщины в постели с черным мужчиной. Банальная драма, когда пятидесятилетний муж уходит от сорокапятилетней жены к двадцативосьмилетней девушке, не вызывает возмущения с точки зрения сексуальности, как бы люди ни сочувствовали брошенной жене. Наоборот. Все «понимают». Все знают, что мужчинам нравятся девушки, что молодые женщины часто хотят мужчин среднего возраста. Но никто не «понимает» обратную ситуацию. Если женщина сорока пяти лет уйдет от пятидесятилетнего мужа к двадцативосьмилетнему любовнику, это вызовет скандал и глубокое негодование как в социальном, так и в сексуальном смысле. Никто не возражает против влюбленных пар, где мужчина на двадцать или больше лет старше женщины. В фильмах это могут быть Джоан Дрю и Джон Уэйн, Мэрилин Монро и Джозеф Коттен, Одри Хепберн и Кэри Грант, Джейн Фонда и Ив Монтан, Катрин Денев и Марчелло Мастроянни; как и в реальной жизни, это правдоподобные, приятные глазу пары. Когда перекос в возрасте в другую сторону, у людей это вызывает недоумение, неловкость или вовсе шок. (Помните Джоан Кроуфорд и Клиффа Робертсона в Осенних листьях? Любовные истории такого рода уж слишком провокационны, чтобы часто появляться в кино, да и то лишь в виде меланхоличной повести с бесславным концом.) Обычная трактовка явления, когда юноша двадцати лет женится на сорокалетней женщине или мужчина тридцати лет – на пятидесятилетней, – это что он ищет мать, а не жену; никто не верит, что такой брак может продлиться долго. Для женщины испытывать эротические или романтические чувства к человеку, который годится ей в отцы, считается нормой. Если же мужчина влюбляется в женщину, которая по возрасту могла бы быть его матерью, сколь бы привлекательной она ни была, то навлекает на себя подозрения в крайней невротичности (что он жертва «Эдиповой фиксации», как сейчас модно говорить) и не воспринимается обществом всерьез.

Чем больше разница в возрасте между партнерами, тем более очевидны предрассудки против женщин. Когда пожилые мужчины вроде судьи Дугласа, Пикассо, Строма Турмонда, Онассиса, Чаплина и Пабло Казальса берут в жены девушек на тридцать, сорок, пятьдесят лет младше, это что-то необычное, даже экстравагантное, но всё равно вполне закономерное. В поисках объяснения такой партии люди начинают с завистью приписывать мужчине какую-то особую потенцию или харизму. Пускай он не может быть красавцем, он знаменит; предполагается, что слава увеличивает его привлекательность в глазах женщин. Люди верят, что молодая женщина из почтения к лаврам своего пожилого мужа счастлива просто стать его помощницей. Для мужчины поздний брак – это всегда положительное внимание общественности. Создается впечатление, что с ним, несмотря на преклонный возраст, всё еще нужно считаться; что его жизненной энергии еще хватит и на творчество, бизнес или политическую карьеру. Однако на пожилую женщину, вышедшую замуж за молодого мужчину, будут реагировать совсем иначе. Она нарушит жесткое табу, и за такую смелость ей не будет награды. Ее энергией не будут восхищаться – отнюдь нет, ее заклеймят хищницей, своевольницей, эгоисткой, эксгибиционисткой. И в то же время ее будут жалеть, поскольку такой брак может говорить только о старческом слабоумии. Если она занимается обычной работой, бизнесом или общественной деятельностью, ее быстро захлестнет поток неодобрения. Доверие к ней как к профессионалу будет подорвано – люди заподозрят, что ее молодой муж оказывает на нее неподобающее влияние. Ее «респектабельность» определенно окажется скомпрометирована. Все известные мне пожилые женщины-знаменитости, отважившиеся на такой союз, пускай и под конец жизни, – Джордж Элиот, Колетт, Эдит Пиаф, – принадлежали к категории творцов и артистов, которым общество выдает особую лицензию на скандальное поведение. Ведь это скандал, когда женщина игнорирует факт, что она стара и потому слишком некрасива для молодого мужчины. Внешность и физическая форма определяют желанность женщины, не ее таланты или потребности. Женщине не положено иметь «потенцию». Брак между пожилой женщиной и молодым мужчиной идет вразрез с незыблемым правилом отношений между полами: как бы кто ни выглядел, мужчина должен оставаться главным. Его требования – на первом месте. Женщине положено быть сподвижницей или компаньоном мужчины, но не его ровней – и уж точно не главенствовать над ним. Женщина всегда обязана находиться в положении «меньшинства».

Установка, что жена должна быть младше мужа, укрепляет женский статус «меньшинства», поскольку старшинство по возрасту в любых отношениях подразумевает превосходство во власти и авторитете. Никакие официальные законы, конечно же, не регулируют возрастное старшинство. Но люди следуют этой установке, ведь иначе им будет казаться, будто они делают что-то дурное или неприличное. Все интуитивно ощущают, что брак между мужчиной и женщиной младше него – это нечто правильное с эстетической точки зрения, а следовательно, брак, где женщина старше, – уже сомнительный и не такой приятный мысленный образ. Все хотят получать удовольствие от созерцания женщины, когда она соответствует эстетическим критериям, не применимым к мужчине, и в результате женщина вынуждена работать над моложавым обликом, тогда как мужчина свободен стареть натуральным образом. Признаки возраста на женском лице вызывают глубокое эстетическое отторжение, и люди автоматически испытывают неприязнь, когда думают о браке между женщиной в возрасте и мужчиной сильно младше нее. Ситуация, когда женщина всю жизнь остается в позиции младшей, в основном обусловлена такими конформистскими, бездумными предпочтениями. Но вкусы не существуют сами по себе, и суждения эти едва ли «естественны». Правила вкуса работают на структуры власти. Враждебность к старению женщин – это оружие целой системы угнетения (часто под видом «галантности»), призванной держать женщин на своем месте.

По существующим представлениям, идеальное состояние женщины – это покорность, что для нее означает невозможность взросления. То, что превозносят как типично «женственные» черты, – это проявления инфантильности, незрелости, слабости. Настолько низкие и оскорбительные стандарты самореализации воплощают угнетение в самой отъявленной форме – можно сказать, это нравственный неоколониализм. Из-за ценностей, обеспечивающих превосходство мужчин, к женщинам не просто относятся со снисхождением. Им отказывают в ценности. Возможно, оттого что мужчины так долго были угнетателями, им вообще редко нравятся женщины (хотя они могут любить отдельных женщин), они редко чувствуют себя свободно и расслабленно в женской компании. Этот дискомфорт возникает от лицемерия, которым обросли отношения между полами, поскольку мужчины умудряются любить тех, над кем доминируют, а значит, не уважают. Угнетатели всегда пытаются оправдать свои привилегии и жестокость, ставя угнетенных на какую-то более низкую ступень цивилизации или воображая их в недостаточной степени «людьми». Лишив угнетенных части обыкновенного человеческого достоинства, их наделяют «демоническими» чертами. Угнетение больших групп людей требует глубокого укоренения в психике и постоянного подкрепления бессознательными страхами и запретами, чувством срамного, скверного. По этой причине женщины вызывают в мужчинах не только влечение и любовь, но и отвращение. Женщины – это полностью одомашненные фамильяры. Но в какие-то моменты и в каких-то ситуациях они становятся чуждыми, неприкасаемыми. Отвращение, испытываемое мужчинами (по большей части неосознанно), в самой искренней и несдержанной форме проявляется по отношению к женщине, чья внешность наиболее табуирована с точки зрения «эстетики», к женщине, которая стала – вследствие естественных возрастных изменений – омерзительной.

Ничто так наглядно не демонстрирует уязвимость женщин, как боль, смятение и отрицание, связанные со старением. И в борьбе, которую некоторые женщины ведут от лица всех женщин, борьбе за отношение к себе (и к самим себе) как к полноценным людям, а не как «всего лишь» женщинам, одной из первых побед хочется видеть прозрение, гневное прозрение женщин в отношении двойного стандарта старения, приносящего им столько страданий.

Можно понять, почему женщины часто поддаются соблазну солгать про свой возраст. С учетом принятого в обществе двойного стандарта, спрашивать женщину, сколько ей лет, – это зачастую агрессивное действие, ловушка. Ложь – это элементарный инструмент самозащиты, способ избежать ловушки, хотя бы на время. Ожидать от женщины старше «определенного возраста» точного ответа на вопрос – когда у нее есть возможность, благодаря ли щедрости природы или искусности рук, притвориться чуть младше, чем она есть, – это всё равно что ожидать от владельца недвижимости добровольного признания, что продаваемый участок на самом деле стоит меньше, чем покупатель готов заплатить. Двойной стандарт старения делает из женщины собственность, объект, чья ценность стремительно падает с каждой перевернутой страницей календаря.

Предубеждения, с которыми приходится сталкиваться женщине по мере старения, – главное оружие мужского превосходства. Именно неравное распределение взрослых ролей между двумя полами дает мужчинам свободу становиться старше, недоступную женщинам. Мужчины активно поддерживают этот двойной стандарт, поскольку «мужественная» роль дает им право на инициативу в отношениях. Мужчины выбирают; женщины ждут, когда их выберут. В итоге мужчины выбирают женщин младше себя. Однако при том, что этой системой неравенства управляют мужчины, она не работала бы без молчаливого согласия женщин. Женщины в значительной мере закрепляют ее своей самоуспокоенностью, своими пустыми терзаниями, своей ложью.

Женщины не просто больше врут о своем возрасте, чем мужчины, – мужчины прощают им это, тем утверждая свое превосходство. Мужчина, скрывающий, сколько ему лет, считается слабым, «немужественным». Женщина, которая делает то же самое, ведет себя вполне приемлемо, «по-женски». Мужчины относятся к мелочному вранью женщин со снисхождением – это одна из многих вещей, которые они свысока позволяют женщинам. Такой же «нравственный пустяк», например, что женщины всегда опаздывают на встречи. От женщин не ожидают ни искренности, ни пунктуальности, ни профессионализма в обращении с техникой, ни бережливости, ни готовности к физическому риску. Их представляют второсортными взрослыми, чье естественное состояние – благодарная зависимость от мужчин. И раз такими их растят, то часто они такими и становятся. До тех пор пока женщины благоговеют перед стереотипами о «женственном» поведении, они просто не могут вести себя как ответственные, независимые взрослые.

Большинство женщин разделяют презрение к женщинам, заложенное в двойном стандарте старения, – до такой степени, что отсутствие чувства собственного достоинства они расценивают как норму. Женщины издавна привыкли прятаться за своими масками, улыбками, милым враньем. Они знают: без этой защиты они уязвимы. Но защищая себя как женщин, они предают себя как взрослых людей. Центральная червоточина в жизни женщины – это отрицание собственного возраста. Она символически соглашается со всеми мифами, которые заточают женщин в тюрьме гарантий и привилегий, которые порождают самое настоящее угнетение, которые становятся источником их глубинного несчастья. Каждый раз, скрывая свой реальный возраст, женщина способствует собственной недоразвитости как человека.

У женщин есть иная опция. Они могут стремиться быть мудрыми, а не просто милыми; быть компетентными, а не просто услужливыми; быть сильными, а не просто изящными; иметь собственные амбиции, а не только в контексте своих отношений с мужчинами и детьми. Они могут позволить себе стареть естественно и без стыда, активно протестуя и не повинуясь условностям, порожденным двойным стандартом старения в нашем обществе. Вместо того чтобы быть девушками как можно дольше, затем с унижением превращаться в женщин среднего возраста, а затем в отвратительных старух, они могут становиться женщинами гораздо раньше – и оставаться активными взрослыми, гораздо дольше наслаждаясь эротической жизнью, к которой женщины имеют полноценную способность. Женщине можно позволить своему лицу отражать ту жизнь, что она прожила. Женщине можно говорить правду.

Сьюзен Сонтаг
Третий мир женщин
(1973)

Данный текст написан в июле 1972 года в ответ на опросник, отправленный из Парижа мне и пяти другим женщинам (включая Симону де Бовуар и члена итальянской Коммунистической партии Россану Россанду) редакторами Libre, нового испаноязычного политического и литературного квартального журнала условно марксистской ориентации. Текст был опубликован в октябре 1972 года в третьем выпуске Libre в переводе испанского романиста Хуана Гойтисоло. Большинство читателей Libre живут в Латинской Америке, что объясняет предельно прямолинейный характер написанного мной. Также, учитывая основную аудиторию журнала, я исходила из допущения, что революционно-социалистический взгляд на вопрос по меньшей мере заслуживает критики. В Соединенных Штатах Америки, где, как нигде в мире, процветает воинствующий феминизм и голоса его сторонников имеют широчайшую платформу, дискуссия становится менее и менее откровенной в том, что касается корня проблемы, и редко кто хотя бы упоминает марксистский анализ. Тем не менее, поскольку формирование политической перспективы повсеместно находится лишь на ранних стадиях, я чувствую себя вправе опубликовать здесь то, что изначально написано для совсем иной аудитории.

Сначала – несколько абзацев, нечто вроде пролога в ответ на более общий вопрос, который вы мне не задали: на какой стадии сейчас находится борьба за освобождение женщин?

На протяжении тысячелетий практически каждый в мире считал, будто в человеческой «природе» заложено, что одни люди находятся на более высокой ступени (и потому должны быть хозяевами), а другие – на более низкой ступени (и потому должны быть рабами). Только полторы сотни лет назад правящие классы начали подозревать, что рабство не так уж «естественно» и что безропотная покорность и культурная недоразвитость рабов может объясняться как раз тем фактом, что они рабы, что их воспитали рабами – а не тем, что они как-то продемонстрировали свою пригодность исключительно на роль рабов.

Поддержка освобождения женщин сейчас находится примерно на той стадии, на которой находилась поддержка освобождения рабов два века назад. Как и на протяжении тысячелетий беспрекословного принятия рабства, многовековое угнетение женщин держится на убеждении, что нашему виду «по природе» свойственно неравенство, и подавляющее большинство населения планеты – как мужчины, так и женщины – продолжают верить, что у женщин иная «природа», чем у мужчин, и что эти «естественные» различия делают женщин второстепенными.

Образованные люди в урбанизированных странах, особенно те, что называют себя либералами или социалистами, часто отрицают, что различия ставят женщин на ступень ниже мужчин. Если женщины отличаются от мужчин, говорят они, это не делает их не равными им. Этот аргумент так же лицемерен, как аргумент о «равенстве порознь», некогда использованный для оправдания легальной сегрегации в школах. Ведь суть этих якобы врожденных различий между мужчинами и женщинами подразумевает шкалу ценностей, на которой качества, приписываемые женщинам, явно менее почетны, чем «мужские» качества. «Мужественность» ассоциируется с компетентностью, автономностью, самоконтролем, амбициями, смелостью, независимостью, рациональностью; «женственность» – с некомпетентностью, беспомощностью, иррациональностью, пассивностью, несоревновательностью, мягкостью. Из женщин растят второсортных взрослых, а то, что обычно лелеют как типично «женственное» поведение, – просто-напросто детские, услужливые, слабые, незрелые повадки. Неудивительно, что мужчины отказываются видеть в женщинах равных себе. Vive la différence[1]1
  Да здравствуют различия! (франц.) – Примеч. пер.


[Закрыть], ничего не скажешь!

Если не ожидать от женщины честности, пунктуальности, профессионального умения обращаться с техникой, экономности, силы или готовности к физическому риску, то женщины, которым что-то из этого свойственно, сразу становятся исключениями. Каждое поколение порождает несколько женщин чистого гения (или безудержной эксцентричности), которые завоевывают особый статус. Однако историческая заметность сестер Чынг, Жанны д’Арк, Святой Терезы, мадемуазель де Мопен, Джордж Элиот, Луизы Мишель, Гарриет Табмен, Изабель Эберхард, Марии Кюри, Розы Люксембург, Амелии Эрхарт и прочих из этой небольшой группы негласно объясняется именно наличием у них качеств, женщинам обычно не свойственных. Этим женщинам приписывают «маскулинную» энергию, ум, упрямство и смелость. Примеры необычайно талантливых и действительно независимых женщин никак не влияют на принятое представление о женщине как низшем существе – не более чем обнаружение интеллектуально одаренных рабов (и особая к ним благосклонность) заставляло образованных римских рабовладельцев задуматься о естественности рабства: аргумент о «природе» не опровергнуть. Отдельные жизни, которые не подтверждают аргумент, всегда будут восприниматься как исключения, не подрывающие стереотипы.

Исторически, а точнее доисторически, угнетение женщин сформировалось, вероятнее всего, из-за определенных практических мер, призванных обезопасить их особую биологическую задачу: деторождение. Все замысловатые формы угнетения женщин – психологические, политические, экономические, культурные – уходят корнями к биологическому разделению труда. Но тот факт, что женщины могут рожать детей, а мужчины – нет, едва ли доказывает, что мужчины и женщины фундаментально различаются. Скорее, он демонстрирует, какое тонкое основание у этой якобы «природной» разницы, вследствие которой женскую репродуктивную физиологию приравнивают к жизненному призванию с соответствующими узкими нормами характера и темперамента. Но даже эта физиологическая «природа» – не незыблемый факт с неизменными последствиями. Она тоже – часть истории, и эволюционирует вместе с историей. Если вся разница между женщинами и мужчинами держится только на том факте, что женщины заняты рождением потомства, то условия, в которых это призвание реализуется, претерпели колоссальные изменения: если «природа» и создала предпосылки для порабощения женщин, то история теперь создает объективные условия для их социального и психологического освобождения. Важность этой физиологической разницы между женщинами и мужчинами уходит в прошлое.

Промышленная революция обеспечила материальную базу для переосмысления рабства; после изобретения машин, более продуктивных и эффективных, чем бесплатный труд, стало логичным освободить людей от юридического принуждения к работе. Теперь же «экологический перелом» (увеличенная продолжительность жизни, плюс демографический взрыв, плюс истощение природных ресурсов) сделал не только возможным, но абсолютно необходимым избавление женщин от всех биологических обязанностей, кроме самых минимальных. Когда репродуктивный стандарт для женщин сократится до двух, одной или нуля беременностей (учитывая, что сейчас, впервые за всю историю, почти все дети доживают до взрослого возраста), вся якобы рациональная подоплека для репрессивного определения женщин как услужливых, домашних, воспитывающих детей существ схлопывается. Как промышленная революция заставила людей переосмыслить «естественность» рабства, так новая экологическая эра, в которую планета вошла в середине ХХ века, позволяет людям иначе взглянуть на до сих пор саморазумеющуюся «феминность» женщин. «Феминность» женщин и «маскулинность» мужчин – нравственно несостоятельные и исторически устаревшие концепции. Освобождение женщин мне видится такой же исторической необходимостью, как отмена рабства, – и, как отмена рабства, оно кажется безнадежной затеей ровно до тех пор, пока не восторжествует; а в своих психологических и исторических последствиях оно, может, даже более значительно, чем отмена рабства.

Однако каким бы анахроничным ни было угнетение женщин, его не победить без тяжелой борьбы, борьбы, воистину заслуживающей эпитета «революционная». Эта революция должна быть одновременно радикальной и консервативной. Консервативной в том смысле, что она потребует отказа от идеологии бесконечного роста (постоянного увеличения производительности труда и потребления; необузданной каннибализации окружающей среды) – идеологии, которую с равным энтузиазмом разделяют и страны, называющие себя капиталистическими, и те, что стремятся к коммунизму. Радикальной она будет в том смысле, что пошатнет и перекроит в корне авторитарные нравственные привычки, свойственные как капиталистическим, так и коммунистическим странам. Освобождение женщин – самая радикальная часть этого нового революционного процесса.

В противовес общепринятому современному представлению о революции, мое мнение таково: то, что раньше называли «женским вопросом», не только существует, но существует независимо от общей повестки политических радикалов. Маркс, Энгельс, Троцкий, Люксембург и Грамши считали угнетение женщин не отдельной проблемой, но частью классовой борьбы, которая решится с наступлением социализма. Я с этим не согласна. На деле ни одно правительство, которое стремится следовать заветам Маркса, не изменило положение женщин. Напротив, все коммунистические страны удовлетворились чисто либеральными нововведениями – вроде упрощенного доступа к образованию, работе и разводам, – но сохранили подавляющую монополию политической власти у мужчин и никак не изменили динамику угнетения, свойственную приватным отношениям полов. Однако эта явная неспособность стран, где к власти пришли левореволюционные правительства, «радикально» изменить жизнь женщин не удивительна. Ни в одном из назидательных заявлений главных теоретиков революции пролетариата о равноправии женщин не была действительно охвачена сложная суть проблемы. Марксисты не смогли оценить реальные масштабы сексизма, так же как не смогли, стремясь победить империализм, понять, насколько глубоко коренится расизм.

Теперь к вашим вопросам.

1.

Что для вас значит идея освобождения женщин?

Сейчас часто говорят, что освобождение женщин невозможно без освобождения мужчин. Это клише имеет смысл, до определенной степени. У мужчин и женщин одна общая конечная цель: достичь истинной автономности, что означает быть частью общества, которое построено не на изоляции и подавлении личности, и не испытывать ущемления от него. Но это клише и опасно – тем, что не подразумевает конкретных стадий в процессе освобождения женщин. Как и многие правдивые клише, оно разоружает мысль и усмиряет ярость. Оно поощряет пассивный и исключительно реформистский взгляд на проблему. (Так, под ловким слоганом «Освобождение женщин равно освобождению мужчин» шведское правительство приняло в высшей степени поверхностный комплекс мер по обеспечению равноправия женщин внутри системы развитого либерального капитализма.)

Вне всякого сомнения, каждый человек в этом несовершенном мире нуждается в освобождении – как рабы, так и господа, как угнетенные, так и угнетатели. Но формирование справедливого общества – и борьба за него – не могут иметь единого, универсального сценария. Освобождение тайского крестьянина – не то же самое, что освобождение белого заводского рабочего в Детройте. Угнетение женщин в корне обусловлено иными факторами, нежели угнетение мужчин.

Как бы логично ни звучала идея, что освобождение мужчин и освобождение женщин – две части обоюдного процесса, на самом деле это просто неправда. Как бы мужчины психологически ни страдали от сексистских стереотипов, эти стереотипы дают им бесспорные привилегии. Мужчинам доступен более широкий спектр поведения, чем женщинам, и они обладают куда большей мобильностью в этом мире. (Просто подумайте о том, что в большинстве мест «в мире», куда женщина могла бы отправиться одна, она рискует стать жертвой агрессии или сексуального насилия. По сути, женщина находится в безопасности только «дома» или если ее защищает мужчина.) На этом самом базовом уровне, когда у тебя просто нет необходимости постоянно думать о своей физической безопасности, мужчинам всегда проще, чем женщинам. Мужчин (и женщин) угнетают другие мужчины. Но всех женщин угнетают все мужчины.

Это клише о том, что с освобождением женщин наступит освобождение мужчин, бесстыдно обходит стороной суровую реальность мужского доминирования – как будто существующее положение вещей никто специально не устраивал, никому оно не нужно и никто от него не выигрывает. А ведь истинно как раз обратное. Доминирование мужчин над женщинами дает выгоду мужчинам; освобождение женщин нанесет ущерб мужским привилегиям. Возможно, после этого наступит счастливое освобождение мужчин от изнурительной обязанности быть «маскулинными». Но позволить угнетателям избавиться от своих психологических тягот – это уже другая, весьма второстепенная задача. Освободить угнетенных – вот задача первой важности. Ни разу за всю историю мира требования угнетенных и угнетателей не сочетались друг с другом идеально. Не будет так и в этот раз.

Все женщины живут в условиях «империализма», в котором мужчины – это колонизаторы, а женщины – коренные жители. В так называемых странах третьего мира зависимость женщин от мужчин носит тиранический, чудовищно колониальный характер. В экономически развитых странах (как капиталистических, так и коммунистических) положение женщин можно назвать неоколониальным: сегрегация женщин либерализована; к ним применяют меньше физического насилия; мужчины передали им часть своей власти, и их доминирование теперь не настолько явно институционализировано. Но во всех странах сохраняется всё тот же базовый дисбаланс между женщинами и мужчинами как «низшими» и «высшими», бессильными и власть имущими, культурно недоразвитыми и культурно привилегированными.

Любая серьезная программа по освобождению женщин должна начинаться с понимания, освобождение – это не только про равноправие (та самая «либеральная» идея). Это про власть. Нельзя освободить женщин, не уменьшая власть мужчин. Их освобождение означает не только изменения в сознании и социальных структурах, в результате которых к женщинам перейдет часть власти, монополизированной мужчинами. Сама природа власти должна трансформироваться, поскольку на протяжении истории власть определялась сексистскими понятиями – ее ассоциировали с нормативной, якобы врожденной мужской склонностью к агрессии и физическому насилию, с обычаями и привилегиями исключительно мужских группировок в военном деле, правительствах, религии, спорте и торговле. До тех пор пока не изменятся определения того, что такое власть и кто ей обладает, мы будем заниматься умиротворением, а не освобождением. Существующая власть откупается от угрожающего ей недовольства поверхностными переменами. Оптимизация нестабильных или чрезмерно репрессивных режимов – например, когда старые империи сменяют колониальную форму эксплуатации на неоколониальную – в действительности только способствует возрождению прежних форм доминирования.

Идея, что женщины с мужчинами должны выступить единым фронтом для борьбы за обоюдное освобождение, игнорирует реальность соотношения сил, определяющую все диалоги между полами. В задачу женщин не может входить освобождение мужчин, пока они не освободили самих себя, а это означает, что им придется зайти на территорию враждебности, не умасливая никого в этот конкретный момент мечтой о примирении. Женщины должны изменить себя, должны изменить друг друга, не переживая о том, как это скажется на мужчинах. Сознание женщин изменится только тогда, когда они начнут думать о себе и забудут о том, что хорошо для их мужчин. Считать, что этих перемен можно достичь в сотрудничестве с мужчинами, – значит преуменьшать (и обесценивать) глубину и широту женской борьбы.

Если изменятся женщины, мужчины тоже вынуждены будут меняться. Но эти перемены в мужчинах не произойдут без существенного сопротивления. Ни один правящий класс еще не отказывался от своих привилегий без сражения. Сама структура общества построена на мужском превосходстве, и мужчины не уступят свои преимущества просто потому, что это гуманно или справедливо. Мужчины могут идти на уступки, нехотя предоставляя женщинам больше «гражданских прав». Сейчас в большинстве стран женщины могут голосовать, посещать высшие учебные заведения и получать профессиональное образование. В ближайшие двадцать лет им станут платить столько же, сколько мужчинам, и дадут полноценный контроль над своим телом (обеспечив доступ к контрацептивам и легализовав аборты). Но эти уступки, какими бы желанными они ни казались, не способны пошатнуть фундамент мышления, определяющего женщин как второсортных граждан, и не затронут в корне мужские привилегии.