Читать книгу "О женщинах"

Воинствующие группы должны, не боясь соответствовать сексистским клише (например, что женщины – существа эмоциональные, не способные к бесстрастной, объективной оценке), бросить все силы на реальный подрыв стереотипов о женственности. Типичный способ закрепления политической пассивности женщин – слова о том, что для авторитетности и достижения результата им нужно вести себя «с достоинством», не нарушать декорум, использовать свое обаяние. Женщинам следует выразить свое презрение к подобным угрозам, замаскированным под доброжелательные советы. Женщины смогут добиться в политике куда большего, если будут грубыми, громкими и – по сексистским стандартам – «непривлекательными». За это их будут высмеивать, но им нужно не просто относиться к этому стоически – им нужно к этому стремиться. Только когда их действия назовут «смехотворными», а требования – «чрезмерными» и «неадекватными», женщины будут знать, что они на правильном пути.

7.

В таком случае, каковы должны быть долгосрочные и краткосрочные цели?

Важна разница не между краткосрочными и долгосрочными целями, а, как я уже говорила, между целями реформистскими (либеральными) и радикальными. Начиная с суфражистского движения, женщины в основном преследовали реформистские цели.

Пример разницы. Требовать, чтобы женский труд оплачивался равно мужскому, – это реформистская цель; требовать, чтобы женщины имели доступ ко всем родам занятий и профессиям, без исключений, – радикальная цель. Требование равной оплаты труда не ставит под удар систему стереотипирования по половому признаку. Когда женщине платят те же деньги, что за эту же работу получает мужчина, создается лишь формальная разновидность равенства. Когда примерно половину занятых в любой области будут составлять женщины, когда все виды работы и общественной деятельности станут доступны обоим полам, только тогда прекратится стереотипирование по половому признаку – и никак не раньше.

Еще раз подчеркнув эту разницу, я не хочу сказать, что реформистские победы совершенно не имеют значения. Бороться за них исключительно важно, так как даже эти требования большинством воспринимаются как «слишком радикальные». Большая часть реформистских требований еще далека от воплощения. В медленном продвижении в эту сторону определенно лидирующие позиции занимают коммунистические страны. Следом за ними, хоть и с большим отставанием по уровню «либеральной» просвещенности общественных порядков, идут капиталистические страны с протестантским прошлым, в частности Швеция, Дания, Голландия, США, Канада и Новая Зеландия. Далеко за ними в хвосте – страны с католическим культурным фундаментом, такие как Франция, Италия, Испания, Португалия, Мексика и страны Центральной и Южной Америки, где замужние женщины не могут покупать и продавать собственность без письменного разрешения от мужей и где право на развод, не говоря уже о легальных абортах, всё еще остается предметом жесточайших дебатов. А еще дальше Латинских стран едва виднеются страны мусульманской культуры, где женщины до сих пор подвергаются немыслимо строгой социальной сегрегации, экономической эксплуатации и контролю сексуальной жизни…

Несмотря на то, с какой разной скоростью улучшается положение женщин в разных культурах, я полагаю, что к концу века большинство реформистских требований будут удовлетворены почти во всех странах. Но важно понимать, что тогда борьба только начнется. Выполнение этих требований никак не изменит репрессивное, патерналистское мышление, которое делает из женщин второсортных граждан. Женщины должны почувствовать и научиться выражать свою злость.

Женщины должны начать выдвигать жесткие требования – сначала к себе, затем к мужчинам. Для начала они могут отмечать свой статус полноценного взрослого символическими поступками, например не брать фамилию мужа. Они могут отучить себя от рабской озабоченности внешностью, которой они выражают согласие на собственную объективацию. (Отрекаясь от косметики и утешительных увещеваний салонов красоты, они символически откажутся от нарциссизма и тщеславия, которые оскорбительным образом считаются нормой для женщин.) Они могут противиться ритуалам мужской галантности, нарочито подчеркивающим их низший статус под видом ухаживания. Женщины должны предлагать мужчинам поджечь сигарету, понести чемодан и поменять спущенное колесо. Даже мелкие поступки, игнорирующие предписанные женщинам «феминные» роли, имеют значение и помогают менять умы и женщин, и мужчин. Они – необходимое начало для серьезного осмысления женщинами институциональной основы для своего освобождения. Это мышление должно зародиться одновременно с возникновением экспериментальных организаций, созданных женщинами для женщин, – жилищных коммун, рабочих коллективов, школ, детских садов, клиник, – которые воплотят в себе солидарность женщин, рост их политической осознанности и практические стратегии избавления от системы сексистского стереотипирования.

Освобождение женщин имеет политический смысл и в краткосрочной, и в долгосрочной перспективе. Изменение статуса женщины не только представляет собой изолированную политическую цель, но готовит почву (и становится частью) радикальных перемен в мышлении и структуре общества, которые в моем понимании составляют революционный социализм. И я не просто хочу сказать, что освобождение женщин не должно дожидаться установления такого социализма. Оно вообще не может ждать.

Я считаю, что социализм не может победить без предшествующих тому крупных побед феминизма. Освобождение женщин – обязательная подготовительная часть построения справедливого общества, а не наоборот, как утверждают марксисты. Если это будет происходить в обратном порядке, скорее всего, женщины обнаружат, что их освобождение было пустым обещанием. Если трансформации общества по плану революционного социализма не будет предшествовать воинствующее независимое движение женщин, то просто гегемония одной морально-этической системы угнетения женщин сменится другой.

8.

Считаете ли вы, что семья препятствует освобождению женщин?

Определенно, современная «нуклеарная семья» призвана угнетать женщин. Мало утешительного могут предложить и другие модели семьи, существовавшие в прошлом и существующие сегодня за пределами обществ «европейского» типа. Практически все формы семьи ставят женщин в зависимое положение от мужчин – их место «в стенах дома», в то время как вся общественная власть оказывается в руках мужчин, которые организуют состоящие только из мужчин группы за пределами семьи. В хронологии нашей жизни семья становится первой и психологически непреложной школой сексизма. Из-за того как по-разному обращаются с мальчиками и девочками (одевают, разговаривают, хвалят, наказывают), девочкам с малых лет прививают нормы зависимости и нарциссизма. Вырастая, дети имеют разные ожидания от самих себя, сформированные на основе образов матери и отца, их фундаментально отличных друг от друга областей ответственности в семейной жизни.

Семья – это институт, построенный на эксплуатации женщин как постоянных обитателей домашнего пространства. Поэтому работа для женщины означает хотя бы частичное освобождение от угнетения. Если женщина получает деньги за труд, любой труд, она перестает быть исключительно семейным созданием. Ее всё еще могут эксплуатировать в семье, теперь уже на полставки – оставляя при этом обязанности практически полной занятости. Женщины, которые обрели свободу выходить «в мир», но всё еще ответственны за покупки, готовку, уборку и детей, просто удваивают свою загруженность. Это участь практически всех замужних женщин как в капиталистических, так и в коммунистических странах. (Двойной груз на плечах женщин особенно тяжел в Советском Союзе, при большем количестве доступных профессий, чем, скажем, в США, при только зарождающемся обществе потребления и при почти полном отсутствии «сферы услуг».) Даже если жена занимает не менее почетную должность и физически устает не меньше мужа, когда они приходят домой, для мужа – и обычно для жены тоже – кажется естественным, что он будет отдыхать, а она будет готовить ужин и убираться после. Подобная эксплуатация будет сохраняться даже при увеличении числа работающих женщин, поскольку их работа никак не меняет представления об их «женской» роли.

Большинство карьер, доступных женщинам, считается подходящим для их «женских» склонностей, и поэтому большинство мужчин и женщин не видит противоречия между «женской работой» и традиционно «женскими» талантами (помогать, воспитывать, готовить), которые им положено применять у себя дома. Только когда много женщин будет работать в самых разных сферах труда, для мужа уже не будет само собой разумеющимся то, что жена выполняет всю или почти всю работу по дому. Эти на первый взгляд два разных требования идут рука об руку: чтобы спектр доступного трудоустройства не определялся половой принадлежностью и чтобы мужчины полноценно участвовали в традиционно «женском» труде по поддержанию домашнего хозяйства. Мужчины ощущают эти требования как неудобные и опасные, но в наше время первое требование как будто их смущает меньше, чем второе, – в доказательство того, насколько грамматика семейной жизни (как и самого языка) – мощный и долговечный оплот сексистских предрассудков.

В семейном укладе, где женщина не будет угнетена, мужчина должен принимать участие во всех домашних занятиях. (А для женщины будет нормальным посвящать значительное время своим «внешним» обязательствам, не имеющим отношения к семье.) Но решение не сводится к изменению степени вовлеченности мужчины до идеального разделения всех функций и обязанностей пополам. Само ведение домашнего хозяйства следует переосмыслить. Семья не должна быть изолированной молекулой, чьи занятия принадлежат только ей и никому больше. Многие домашние задачи можно решать более эффективными и приятными способами в коммунальном пространстве – как в обществах до Нового времени. Нет никакой действительной пользы от того, что каждая семья будет иметь (если сможет себе позволить) собственную няню или домработницу – то есть женщину, нанятую частично или полностью выполнять неоплачиваемую, неофициальную роль жены как служанки. По тому же принципу нет никаких причин (кроме эгоизма и страха) каждой семье иметь собственную стиральную машину, автомобиль, посудомоечную машину, телевизор и так далее. По мере исчезновения человеческих (чаще женских) частных услуг помощи по дому – за исключением чрезвычайно богатых семей – и перехода стран от досовременной экономики к индустриализации и потребительству получают широкое распространение механические решения для дома. Большинство новых механических помощников и услуг, приобретение которых для пользования «индивидуальных» семей – основной догмат веры общества потребления, вполне могут быть общей собственностью групп семей, таким образом сокращая лишний труд, ограничивая соперничество и стяжательство, уменьшая отходы. Демократизация семейных обязанностей – один из необходимых шагов к изменению угнетающих определений ролей жены и мужа, матери и отца. Она же поспособствует разрушению стен, которые современные индустриальные общества возводят между крошечными семьями, губительно угнетая психику их членов.

Современная «нуклеарная семья» – катастрофа и с психологической, и с нравственной точки зрения. Это тюрьма сексуального угнетения, игровое поле морального лицемерия, музей собственничества, завод по производству вины и школа эгоизма. И всё же, несмотря на ужасную цену, которую ее члены платят тревогой и деструктивным грузом затаенных чувств, современная семья может быть источником положительного опыта. В частности, как отмечает Джулиет Митчелл, сегодня в капиталистическом обществе семья зачастую – единственное место, где всё еще разрешено что-то, напоминающее близкие человеческие отношения (в которых есть теплота, доверие, диалог, равенство, верность, спонтанность, сексуальное удовольствие, радость). Неслучайно, что один из слоганов капиталистического общества, общества, которое способствует максимальной изоляции в работе и всех социальных связях, – это святость семьи. (Под семьей подразумевается, хоть этого и не говорят открыто, исключительно патриархальная «нуклеарная» семья.) Семейная жизнь – это пережиток тех самых «человеческих» ценностей, которые индустриальное городское общество разрушает, но всё же в каком-то виде умудряется сохранить.

Чтобы выжить, а точнее, выжать из своих граждан максимальную продуктивность и стремление к потреблению, капитализм (и его кузен – коммунизм по советскому образцу) должен обеспечить ограниченное существование ценностей человеческой близости. Поэтому он награждает эти ценности привилегированным или защищенным статусом института семьи, который не представляет опасности ни в экономическом, ни в политическом смысле. В этом идеологический секрет самой формы современной нуклеарной семьи: единица семьи слишком малочисленна, слишком урезана, слишком ограничена своим жилым пространством (обычно это трех– или четырехкомнатная квартира в городе), чтобы быть жизнеспособной экономической единицей или иметь политическую связь с источниками власти. В начале Нового времени дом потерял свою древнюю роль алтаря и места ритуалов; религиозные функции полностью монополизировали «церкви», в действиях которых члены семьи участвуют как отдельные индивидуумы, вне своего дома. В конце XVIII века семью вынудили передать право образовывать (или не образовывать) своих детей централизованному государству и его «публичным школам», которые дети из каждой семьи по закону обязаны посещать как индивидуумы. Нуклеарная семья, также известная как классическая, – это бесполезная семья, идеальное изобретение городского индустриального общества. Ее функция именно в этом: быть бесполезной, быть убежищем. Лишившись всех экономических, религиозных и образовательных функций, семья существует исключительно как источник эмоциональной теплоты в этом холодном мире.

Возвеличивание семьи – это не просто откровенное лицемерие; оно обнаруживает важное структурное противоречие в идеологии и устройстве капиталистического общества. Идеологическая функция современной семьи – манипулятивная, а точнее, самоманипулятивная. Это не значит, что всё, происходящее в семейной жизни, – полная фикция. В основу нуклеарной семьи заложены искренние ценности. Если бы не эта убогая форма семейной жизни, распространенная сегодня, люди жили бы еще более изолированно друг от друга. Но эта стратегия не сможет работать вечно. Противоречие между ценностями, которые призвана хранить семья, и ценностями, пропагандируемыми массовым индустриальным обществом, в конце концов неразрешимо. Семья всё хуже и хуже справляется с возложенной на нее задачей – задачей, которая оправдывает существование семьи в ее современной форме. Функция семьи как этической кунсткамеры вырождается в индустриальном обществе; даже в ней «человеческие» ценности постепенно тают. Массовое индустриальное общество хранит ценности близости в безопасном месте, в институте по определению аполитичном. Но безопасных мест нет. «Внешний» мир становится настолько едким, что отравляет семью, заражает ее болезнью общества, которое проникает внутрь с хором голосов из телевизора в каждой гостиной.

Клишейный призыв «ликвидировать» семью из-за ее авторитарной природы весьма поверхностен. Грех семьи на протяжении истории был не в авторитаризме, но в том, что авторитет как таковой зиждется на собственничестве. Мужья «владеют» женами; родители «владеют» детьми. (Это только одна из похожих черт между статусом женщины и статусом ребенка. Представители мужского пола по определению взрослые, несут за себя физическую ответственность и по этой причине галантно высаживают с тонущего корабля «сначала женщин и детей». В Испании замужняя женщина не имеет права устроиться на работу, открыть счет в банке, оформить паспорт или подписать контракт без письменного разрешения от мужа – прямо как ребенок. Женщины, как дети, по сути имеют статус несовершеннолетних; они – на попечении своих мужей, так же как дети – на попечении родителей.) Даже современная нуклеарная семья в своей либерализованной форме в Северной Европе и Северной Америке всё еще держится, хотя уже не настолько открыто, на отношении к женщинам и детям как к собственности.

Мишенью должна стать семья, построенная на владении: к людям нельзя относиться как к собственности, к взрослым нельзя относиться как к детям. Однако некоторые разновидности власти имеют право на существование внутри семьи. Вопрос в том, что это за власть, а это зависит от того, в чем ее легитимность. Изменение семьи, необходимое для эмансипации женщин, означает вычеркивание из всех форм внутрисемейных отношений главной легитимной силы, а именно власти мужчины над женщиной. Хотя семья – это та институция, в которой зародилось угнетение женщин, избавление от угнетения не будет означать конец семьи. Как и не исчезнет из несексистской семьи всякая разумная власть. Когда внутреннее устройство семьи больше не будет диктовать иерархия на основе пола, останется некое подобие иерархии на основе возраста. Несексистская семья не будет совершенно неструктурированной, но она будет открытой.

Именно по той причине, что семья – это уникальная институция (единственная институция, которую современное общество настойчиво называет «частной»), реконструкция семьи – весьма деликатный проект, менее поддающийся долгосрочному планированию по сравнению с другими институтами. (Например, куда более очевидно, что делать со школами, чтобы побороть в них сексизм и авторитарные порядки.) Реконструкция семьи должна стать частью построения новых, но всё еще небольших форм сообществ. Здесь особенно может помочь женское движение, если в контексте сегодняшнего общества оно создаст альтернативные институты, которые лягут в основу развития новых практик группового сосуществования.

В любом случае с семьей ничего нельзя сделать в приказном порядке. Вне всякого сомнения, какая-то форма семейной жизни продолжит существовать. Что необходимо, так это не уничтожение семьи, но отказ от противопоставления (особенно глубоко укоренившегося в капиталистических странах) между «домом» и «внешним миром». Это противопоставление тлетворно. Оно угнетающе действует на женщин (и детей) и душит чувство общности, сестринского и братского, на котором может быть построено новое общество.

9.

На какое место в списке задач женской борьбы вы ставите право на аборт по собственному желанию?

Легализация абортов – это реформистское требование, как и ликвидация стигмы на незамужних матерях и так называемых незаконнорожденных детях, а также открытие бесплатных детских садов для детей работающих матерей, и потому оно неоднозначно. История показывает, что женскую ярость, направленную только на требование реформ, слишком легко усмирить (как случилось с движением суфражисток в Англии и Америке, когда женщинам-таки дали право голоса после Первой мировой). Подобные реформы обычно притупляют и затем резко распыляют энергию борьбы. Можно даже сказать, что они идут на пользу репрессивным системам, добиваясь от них лишь послаблений. Вопреки горячим ожиданиям, особенно в Латинской Америке, более вероятно, что получение права на аборт – как и права на развод, покупку дешевых и легальных контрацептивов – будет только способствовать сохранению текущей системы брака и семьи. Подобные реформы в действительности укрепляют власть мужчин, опосредованно поощряя сексуальную распущенность и эксплуатацию женщин, что в этом обществе считается нормальным.

Но реформы в этой области отвечают насущным нуждам сотен миллионов женщин – всех, кому не досталось богатства и привилегий. Улучшение их положения способно привести и к другим требованиям, при наличии теоретической подкованности женского движения. Ценность борьбы за реформы такого малого, неоднозначного политического веса во многом зависит от географии. Как правило, чем тяжелее предстоит борьба, тем с большей вероятностью она будет политизирована. Так, в Италии или Аргентине кампания за легализацию контрацептивов и абортов имеет в большей степени политический характер, чем в Норвегии или Австралии. Само по себе право на аборт не относится напрямую к политике, несмотря на крайнюю необходимость в нем с гуманистической и экологической точки зрения. Значительность оно приобретает вкупе с требованиями и действиями, нацеленными на мобилизацию и просвещение большого числа женщин, которые еще не задумались о своем угнетении. В статусе женщин ничего не изменится, если они добьются только какого-то одного права. Тот факт, что развод фактически невозможен в Испании, но при этом его легко получить в Мексике, не значит, что положение женщин в Мексике значительно лучше положения женщин в Испании. Но борьба хотя бы за это право может стать важным шагом в подготовке к более основательным действиям.

10.

Как к вам, бесспорно эмансипированной женщине, относятся мужчины?

Я бы не назвала себя эмансипированной женщиной. Так просто всё не бывает. Но я всегда была феминисткой.

Когда мне было пять лет, я мечтала, что стану биохимиком и получу Нобелевскую премию. (Я тогда только прочитала биографию мадам Кюри.) В десять лет я променяла химию на медицину. В пятнадцать я уже знала, что стану писателем. Что я хочу сказать: мне никогда не приходило в голову, что мне могут не дать заниматься всеми этими вещами «в мире», потому что я родилась женщиной. Возможно, причиной тому мое хворое детство, проведенное за книгами и в химической лаборатории в пустом гараже, жизнь в глубокой провинции США в семье настолько не полноценной, что я назвала бы ее «субнуклеарной». Я странным образом не знала даже о существовании такого барьера. Когда в пятнадцать лет я поступила в университет и покинула дом, а затем попробовала работать в разных сферах, мои отношения с мужчинами в профессиональной среде всегда складывались, за редкими исключениями, самым дружеским и безмятежным образом. Так я и продолжала жить, не осознавая проблемы. Я даже не поняла, что я феминистка, – настолько непопулярным явлением это было в то время, – когда в семнадцать лет я вышла замуж и не стала менять фамилию; таким же «личным» проявлением принципиальности я считала тот факт, что при разводе с мужем семь лет спустя я с негодованием отказалась от автоматической попытки моего адвоката подать на алименты, хотя я была без гроша за душой, без дома, без работы на тот момент и с шестилетним ребенком на руках.

Время от времени я замечала, что люди говорят, как, должно быть, трудно быть одновременно независимой и женщиной; меня это всегда удивляло – и иногда раздражало, потому что эти люди казались мне недалекими. Для меня проблемы не существовало – не считая зависти и неприязни, которые я периодически чувствовала от других женщин, образованных, безработных, привязанных к дому жен моих коллег. Я понимала, что я – исключение, но мне не казалось сложным стать исключением; поэтому я принимала свои привилегии как должное. Теперь я вижу всё иначе.

Мой случай – не редкость. Не слишком парадоксальным образом положение «эмансипированной» женщины в либеральном обществе, где большинство женщин не эмансипированы, может быть до постыдного легким. При определенном таланте и блаженной или просто упрямой незакомплексованности можно избежать (как было со мной) первоначальных препятствий и насмешек, с которыми чаще всего приходится сталкиваться женщинам, желающим автономности. Такой женщине будет казаться не сложным жить независимой жизнью; вероятно, она даже получит некоторые профессиональные преимущества от того, что она женщина, – например, она будет заметной. Ее благополучие сродни благополучию нескольких черных людей в либеральном, но всё еще расистском обществе. Любой либеральной группе (политической, профессиональной или творческой) нужна своя женщина «для галочки».

Чему я научилась за последние пять лет – с помощью женского движения – это воспринимать собственный опыт с определенной политической перспективы. Мое личное благополучие здесь ни при чем. Что оно доказывает? Ничего. Любая «эмансипированная» женщина, которая принимает свое привилегированное положение за данность, участвует в угнетении других женщин. Именно в этом я обвиняю подавляющее большинство женщин, работающих в сфере искусства и науки, занятых в либеральных профессиях и политике.

Меня часто поражает уровень мизогинии многих успешных женщин. С какой готовностью они обзывают других женщин глупыми, скучными, поверхностными или занудными и говорят, что предпочитают компанию мужчин. Как и большинство мужчин, которые относятся к женщинам свысока и по сути презирают их, большинство «эмансипированных» женщин не любит и не уважает других женщин. Если они не боятся их как соперниц в сексуальном плане, то боятся как конкуренток в профессии и стремятся закрепить свой особый статус женщины, допущенной в преимущественно мужской мир профессиональной деятельности. Многие женщины, которых можно было бы назвать «эмансипированными», на самом деле бесстыдно ведут себя, как дядя Том, заискивая перед своими коллегами-мужчинами, вместе с ними принижая других, менее успешных женщин, умалчивая о трудностях, с которыми им самим пришлось столкнуться из-за своего пола. Своим поведением они как будто хотят сказать, что любая женщина могла бы достичь того же, если бы приложила достаточно усилий, что возведенные мужчинами барьеры на самом деле легко преодолимы, что женщины сами не дают себе двигаться вперед. А это попросту неправда.

Первая обязанность «эмансипированной» женщины – это жить самой полной, свободной, неординарной жизнью, какой только сможет. Вторая ее обязанность – это солидарность с другими женщинами. Она вполне может жить, работать и заниматься любовью с мужчинами. Но у нее нет права делать вид, что ее положение проще, надежнее или менее требующее от нее компромиссов, чем в действительности. Она не должна покупать хорошие отношения с мужчинами ценой предательства своих сестер.