Читать книгу "Весна с детективом"

– Понятно… а взяли что-то?

– Ну, это я не успел… а вот иконы висят хорошие, старинные.

– Я вот чего не понимаю, – снова развернувшись к нему, сказала Олеся, – что тогда нужно налетчикам, если они не берут лежащее прямо перед глазами? Иконы, золото, украшения, предметы с антикварной ценностью – как у Канунникова, например? За чем тогда они охотятся?

– За тем, что легче сбывать. Подумайте – икону, особенно старинную, трудно продать так, чтобы не засветиться. То же и с антиквариатом. А так… монеты, например, золотые. Да самое элементарное – деньги. У Канунникова явно было чем поживиться, и не в квартире он это держал. Могли требовать доверенность или просто сделать перевод.

– Мне еще не дает покоя след ноги, – призналась Олеся. – Может, вы правы и это действительно женщина?

– Да мужик это, просто мелкий. Это я так, в порядке бреда предлагал.

Где-то вдалеке завыли сирены и послышались звуки выстрелов. Мезенцев насторожился:

– Это что за Чикаго тридцатых годов? Преследуют кого-то?

– Звук удаляется, значит, едут в противоположную сторону, – заметила Олеся. – Может, нарушитель какой…

– Да там перестрелка, похоже – слышите, очереди автоматные… По колесам палят, значит, серьезное что-то.

Внезапно они увидели в свете фар сидящего на обочине человека в форме сотрудника ГИБДД, и Мезенцев с ходу затормозил.

– Это еще что? – Он достал пистолет и вышел из машины, велев Олесе оставаться в салоне: – Я только гляну, что случилось и откуда он тут взялся один и без «патрульки».

Федор подошел к сидевшему на земле человеку, нагнулся и что-то спросил, а потом крикнул:

– Олеся Ивановна, аптечку принесите!

Олеся вышла из машины и, прихватив аптечку, приблизилась к мужчинам. Сидевший на земле держался за простреленную ногу, под которой уже натекла приличная лужа крови.

– Что случилось? – спросила Олеся, присаживаясь на корточки и осматривая рану.

– Да летела какая-то «девятка», километров на двадцать превышение, – скривившись от боли, проговорил сотрудник. – Ну, я дал сигнал остановиться. Они вроде послушались. Я к машине – документы, то-се… в салоне четверо, у того, что за рулем, рука в повязке – кисть. Документы в порядке, а парни нервные какие-то. Я попросил машину к осмотру, и тут мне в ногу-то и шмальнули из задней дверцы. Я упал, водила – по газам, развернулся – и в противоположную сторону. Напарник успел по рации подмогу вызвать и сам в погоню, а я вот…

– Хоть бы жгут наложили… а если бы мы тут не ехали сейчас? Почему не вызвали «Скорую»? – спросил Федор, разглядывая следы протектора на асфальте.

– Рация с напарником уехала…

Мезенцев только головой покачал, вынул телефон и набрал номер, быстро объяснив дежурной, что нужно сделать. Олеся тем временем наложила жгут и забинтовала рану.

– Похоже, наши это клиенты, Олеся Ивановна, – сказал Мезенцев, когда она закончила перевязку. – Может, поедем, по горячему чего нароем в машине? Судя по стрельбе, уйти они не смогут, может, и допросим по ходу?

– А как же лейтенант? Мы не можем его тут бросить.

– А мы его с собой возьмем.

– Так «Скорую» же вызвали…

– Вот черт… – Мезенцев почесал в затылке, вглядываясь в пустую дорогу из города.

– Да вы поезжайте, если надо, – проговорил лейтенант. – Кровь-то остановили… не окочурюсь, поди…

– Так нельзя! – решительно заявила Олеся. – Мы дождемся бригаду, а потом поедем – мало ли, что может случиться.

– Да пока мы тут в благородство играем, они уже за пределы области могут эту «девятку» угнать!

– Ну, вы же сами сказали – раз стреляют, значит, задержат.

– Вопрос в том, что именно нам достанется – задержанные или их остывающие тела!

Возразить Олеся не успела – раздался вой сирены: из города к ним приближалась, мигая проблесковыми огнями, машина «Скорой помощи».

Оставив раненого лейтенанта в руках медиков, Федор и Олеся развернулись и поехали в сторону области. Искать погоню и преследуемых долго не пришлось – примерно через десять километров дорога оказалась перекрыта двумя патрульными машинами, а наперерез машине Федора двинулся сотрудник ГИБДД, на ходу показывая жезлом, чтобы остановились.

Мезенцев вышел и предъявил удостоверение, Олеся последовала за ним, и в какой-то момент ей показалось, что капитан, изучавший ее «корочки», как-то странно на нее посмотрел. Вернув удостоверение, он попросил Мезенцева отойти вместе с ним, и Федор, пожав плечами, подчинился. Олеся подошла к бровке и оказалась на краю длинного, довольно глубокого оврага. Там суетились сотрудники ГИБДД и кто-то в штатском, место аварии обтягивали лентой. Вид у всех был странно растерянный, и Олеся никак не могла понять причины.

«Девятка» улетела в овраг, ткнулась носом в дерево. Стекол в машине не было – осыпались, разбитые выстрелами преследовавших машину нарядов. Из открытой задней двери свисала рука в черной перчатке. Водитель уткнулся головой в руль и был мертв – пуля разворотила ему затылок. Рядом с ним, склонив голову на панель, сидел человек и держался правой рукой за простреленное плечо. Окружившие машину гайцы выглядели растерянными, и это удивило Олесю.

– Что они там разглядывают? – негромко спросила она у вернувшегося Мезенцева, но тот почему-то отвел глаза и промолчал. – Федор Ильич… – Капитан махнул рукой и отошел от нее.

Олеся испытала беспокойство – от нее что-то хотели скрыть, и в голове зашевелились самые разные мысли. Она решительно спустилась в лог, шагнула к машине, отодвинула загораживавшего ей обзор сотрудника и почувствовала, как из-под ног уходит земля. На пассажирском сиденье, зажав рану на плече, сидел Максим. Ее родной старший брат, обожаемый с детства… Переведя взгляд на мертвого водителя, она увидела свесившуюся забинтованную руку.

Максим вдруг поднял голову и, увидев Олесю, криво усмехнулся:

– Ну, вот так, Лисенок…

– Максим… – выдохнула она, все еще не веря своим глазам. – Максим, как… как ты здесь?

– Ну, вот такая неудачная командировка в область вышла. Теперь что скрывать… Ребят не вернешь, значит, я «паровозом» пойду. Дело у тебя заберут, сестренка, не волнуйся.

Олесе казалось, что все происходит не с ней, сейчас она откроет глаза, и все это окажется просто страшным сном, Максим на днях вернется из командировки, привычно бросит сумку в прихожей, будет долго шуметь вода в ванной. А потом он сядет за стол, и они с отцом позволят себе по рюмке коньяка, как всегда после возвращения Макса…

Она даже зажмурилась, стараясь прогнать видение, но, когда открыла глаза, все было по-прежнему – разбитая «девятка», три трупа и – Максим, зажимающий раненое плечо.

– Дайте кто-нибудь аптечку… – попросила она срывающимся голосом.

– Не надо, Лисенок, ничего не надо… – пробормотал Макс, закрывая глаза. – Может, кровью истеку…

– Придурок! – рявкнула Олеся, окончательно придя в себя.

Аптечку принес Мезенцев, сунул ей в руки и тут же отвернулся, но Олеся успела заметить отвращение на его лице. Еще бы… не будь Макс ее братом, она точно так же кривила бы лицо – сотрудник СОБРа вдруг оказался налетчиком и убийцей.

«Что мне теперь делать? – думала она, перевязывая плечо брата. – Черт с ним, с делом, его, ясно, заберут… но папа?! Как я скажу ему? Что будет, когда он узнает?»

– Как ты мог? – негромко спросила она, стараясь поймать взгляд Максима. – Как же ты мог нас всех предать – деда, отца, маму, меня, в конце концов? Неужели ты не думал о том, что будет, когда вас поймают?

– Да не гнали бы как угорелые, и не поймал бы нас никто, – огрызнулся он. – Говорил ведь Славке – не торопись, не наводи суету… так нет же – гонщик! Вот гайцы и прицепились. Надо было или не останавливаться, или сразу валить весь наряд…

– Замолчи! – Олеся зажала уши руками. – Что ты несешь?! Говоришь как преступник…

– А кто я, по-твоему, сестренка? Преступник и есть – одиннадцать эпизодов с четырьмя убийствами, – усмехнулся брат так спокойно, словно рассказывал о победах на соревнованиях. – Просто ты не обо всех еще знаешь, там такие терпилы, что заявлять не станут. И все трупы – на мне.

– Я не понимаю… зачем?!

– Зачем? – повысил голос Максим.

Отошедшие на небольшое расстояние полицейские тут же вскинулись, но Олеся помотала головой:

– Все в порядке… дайте мне еще несколько минут, пожалуйста.

– Зачем, говоришь? Да чтобы отца на ноги поставить! Увезти его за границу, в хороший реабилитационный центр положить, чтобы реально помогли! Если это государство плевать хотело на человека, который всю жизнь ему служил верно, даже когда жрать нечего было, когда стреляли в него из-за каждого угла! В том пожаре он мог о себе подумать и наплевать на этих девок из канцелярии, пусть бы горели! Нет – он не вспомнил о том, что у него мы есть, – спасал этих девчонок и матерей их, чтобы от горя не повесились! А государство ему хоть спасибо сказало? Нет! Нет, Лисенок, – его даже на пенсию не проводили, просто списали как инвалида! Скажи, как я мог дальше служить?

– Ну, я же могу, – негромко сказала Олеся. – Потому что, кроме государства, есть еще люди, Максим. Простые люди – как матери тех девочек, которых папа из огня вытаскивал ценой своего здоровья. И он, вот поверь, не о себе думал, не о наградах – он не мог смотреть, как погибают люди. А ты… ты старикам шеи сворачивал за какие-то деньги и золотые монеты. Вы ведь больше ничего не брали, правда? Все продумал, да? Сбывать легче? Кто ты после этого, Максим? Да папа, если бы узнал, откуда у тебя деньги… – Она задохнулась, представив, как теперь отреагирует на новость отец. – Лучше бы тебя тоже застрелили… – выдавила она, даже не ужаснувшись тому, что говорит.

– Ты права, Лисенок… – вдруг тихо сказал брат. – Лучше бы меня тоже застрелили… Уходи, Олеська, не хочу, чтобы ты меня в наручниках видела. Уходи, ну!

Олеся оттолкнулась от машины, постояла еще минуту, пристально глядя на Максима, словно хотела запомнить его лицо, и, махнув рукой, тяжело пошла к дороге. Ее догнал Мезенцев, взял за руку, помог взобраться на крутой склон.

– Дайте мне сигарету, пожалуйста, – глухо попросила она.

– Ты ж не куришь. – Федор вдруг перешел на «ты», но она этого даже не заметила.

– Все равно – дайте.

Мезенцев пожал плечами, вынул из пачки сигарету и, прикурив, протянул Олесе. Та сделала глубокую затяжку, закашлялась, почувствовав, как дым мгновенно забил легкие, но сигарету не выбросила, затянулась снова.

– Не надо, Олеся, – отобрав у нее окурок, тихо произнес Федор. – Это не поможет…

– А что? Что мне теперь поможет?! – вскрикнула она, вдруг упала к Мезенцеву на грудь и зарыдала.

Федор неловко обнял ее, прижался щекой к макушке:

– Все пройдет, Олеся…

– Да как мне жить теперь?! Ведь он мой брат! Он меня вырастил! А папа?! Что с папой будет?!

Ее истерику прервал резкий хлопок выстрела и раздавшийся из оврага крик:

– Куда ж вы смотрели, придурки?! Почему никто не обыскал?!

Олеся рванулась было туда, но Мезенцев держал ее крепко:

– Не надо… зачем тебе это видеть?

– Что… что там случилось? – билась в его руках Олеся и никак не могла избавиться от цепких объятий оперативника.

На дорогу вышел сотрудник в штатском, на ходу сообщая в рацию:

– Единственный задержанный застрелился, товарищ полковник. Ну, вот так… да, виноваты, проглядели… ну, кто ж знал-то, что у него пистолет в кармане брюк слева? Да, в накладном… в грудь выстрелил, сразу наглухо… Я понимаю, товарищ полковник… а нам что делать теперь? Ну, это ж сотрудники нашего СОБРа – Жилкин, Самоходов, Калинин и… Вадис. Да, Вадис, товарищ полковник… он единственный в живых остался, да вот такая вышла незадача… я понимаю… да, виноват. Виноват. Но, может, так и лучше? Тут сестра его, кстати. Они на место происшествия ехали с капитаном Мезенцевым…

Больше Олеся ничего не слышала. У нее вдруг стали ватными ноги, в голове зашумело, как в телевизоре с пропавшим изображением, а в какой-то момент и этот звук стих.

Она пришла в себя только в салоне машины Федора и даже не сразу поняла, что происходит, почему она лежит на заднем сиденье. Только поднеся к глазам руку, испачканную кровью, Олеся вдруг вспомнила о том, что произошло. Это была кровь Максима, брата, которому она перевязывала плечо перед тем, как он застрелился из спрятанного в кармане штанов пистолета.

– Ты лежи, Олеся, – не отрывая взгляда от дороги, произнес Мезенцев. – Врач сказал – шок у тебя, сейчас домой приедем, поспишь.

– Я… я не могу домой… не могу, Федор Ильич, там же отец… – простонала Олеся, уткнувшись лбом в подголовник переднего сиденья. – Что я скажу ему, что? «Папа, наш Максим оказался членом банды, убивавшей и пытавшей людей ради денег и золотых монет?» Или о том, что делал он это ради того, чтобы отца в хорошую клинику за границей определить, расскажу? Робин Гуд хренов! Папа не переживет…

– Он все равно узнает об этом, Олесенька, – мягким, уговаривающим тоном произнес Федор. – И будет лучше, если об этом ему скажешь ты.

– Я?! Да это же… все равно что войти к нему в комнату и выстрелить в грудь! Макс – его любимчик, гордость, продолжатель династии! Он же не только отца – он деда опозорил и маму!

– Но ведь есть ты, – негромко сказал Мезенцев, паркуя машину во дворе дома Вадисов. – И как раз носишь фамилию достойно. Как ты держалась сегодня там, у машины… я бы не смог.

– Еще бы! У вас нет такого героического братца!

– Не выкай мне, ладно? – попросил Мезенцев. – Ну, хватит нам вокруг да около, Олеся…

– Федор… – чуть запнувшись, проговорила она и почувствовала, что опять краснеет. – Ты ведь понимаешь, что сейчас вообще не тот момент…

– Момент, может, и не тот. Но я должен быть рядом с тобой, поддержать.

Олеся решительно открыла дверцу и вышла из машины. Однако, прежде чем закрыть ее, она нагнулась и, заглянув в салон, сказала:

– Я должна сделать это сама, ты прав. Но рядом со мной быть не нужно, иначе я сломаюсь. А мне сейчас нельзя, я нужна отцу. Но все равно – спасибо тебе, Федор.

Она захлопнула дверцу и пошла к подъезду, чувствуя, как провожает ее взглядом Мезенцев.

Поднимаясь по лестнице, Олеся все думала, с каких слов начать разговор с отцом, как подготовить его к этой убийственной новости. Но, едва встретившись с ним глазами в коридоре, поняла – отцу нужно говорить только правду. Иного он не примет.

Зажмурившись, она сделала шаг вперед, сняла руку отца с обода колеса, сжала и твердо произнесла:

– Папа, мы должны серьезно поговорить.

Пальцы отца, зажатые в ее ладони, вдруг стали холодными, и он произнес только два слова:

– Это Максим?

– Папа…

– Олеся, скажи мне правду – в той машине был Максим?

– В какой машине? – внутренне холодея, спросила она.

– В новостях сказали, что рано утром при погоне разбились подозреваемые в нападениях на коллекционеров и антиквара Канунникова. Я узнал машину – это «девятка» Славки Жилкина.

– Это не его «девятка», по базе она числится за другим человеком.

– Конечно. Но машина эта – его, просто оформлена на двоюродного брата. Мне Макс рассказывал. Но ты не ответила – он был… там?

– Да, папа, – тихо проговорила Олеся, боясь смотреть в лицо отцу.

– Где он? В изоляторе? – Иван Валерьевич говорил абсолютно спокойно, так, что Олесе на миг стало очень страшно.

– Нет, папа… он… застрелился прямо там, на месте…

– Вот и хорошо, – так же спокойно сказал отец и аккуратно высвободил свою руку из Олесиной. – Вот и хорошо, – повторил он, разворачивая коляску по направлению к кухне. – Ты бы пошла куда-нибудь, Лисенок, – вдруг попросил он жалобно. – Не хочу, чтобы ты меня таким видела. Я напьюсь сейчас.

– Папа!

– Не бойся, Лисенок, все будет в порядке. Но ты уходи. Я должен этот позор пережить в одиночестве. За меня не волнуйся. У меня есть дочь, ради нее я это переживу.

Иван Валерьевич запретил хоронить сына рядом с отцом и женой. Он так и сказал Олесе:

– Не хватало еще.

И она подчинилась, попросила найти место подальше от семейного захоронения. Спустя год поставила там небольшой памятник, хотя отец возражал, чтобы их фамилия значилась на могиле убийцы. Олеся решила по-своему.

С Федором Мезенцевым они собирались пожениться, тем более что Иван Валерьевич испытывал к будущему зятю почти родственные чувства.

О Максиме они никогда не говорили, и только однажды, приехав на кладбище убрать могилы матери и деда, Олеся решила навестить брата. К ее удивлению, на могиле Максима кто-то сидел. Подойдя ближе, она увидела знакомую широкую, чуть согнутую спину – это был отец. Его костыли, при помощи которых он передвигался уже больше полугода, лежали рядом, прислоненные к оградке.

Олеся замерла, не зная, что ей делать, но потом, присмотревшись, поняла, что отец плачет. Она подошла ближе, села на лавку рядом и взяла его за руку. Иван Валерьевич, прикрыв второй рукой лицо, попытался отвернуться:

– Не суди меня, Лисенок…

– А я не сужу, папа.

– Какой бы ни был – он мой сын. Моя кровь. И моя вина на всю жизнь.

Олеся промолчала, хотя не была согласна с этими словами. Отец воспитывал их одинаково – так почему Максим решил преступить закон, который призван был защищать? Они выросли вместе, но в конце концов оказались по разные стороны этой реки. Олеся, как и отец, считала, что Максим совершенно верно оценил ситуацию и в последний момент сумел выйти из нее единственно правильным способом.

Осуждать отца не имело смысла – да и права такого у нее тоже не было. Единственное, что могла Олеся Вадис, – оказаться достойной своей фамилии и не сворачивать с того пути, что выбрала для себя еще в детстве вслед за дедом и родителями.

Галина Романова
• В трех шагах от счастья •

Глава 1

– Анюта, детка, не надо употреблять мороженое сразу после огненного чая. Это вредно для эмали зубов…

Укоряющий голос ее бабушки из забывающегося прошлого всплыл так явственно и отчетливо, что она даже испуганно оглянулась.

Нет, не было за спиной бабушки. Ее уже давно не было. За спиной в два ряда стояли крепкие дубовые столы с такими же крепкими дубовыми стульями. А за рядами столов и стульев – окна от пола до потолка.

Огромные голые стекла холодно поблескивали, транслируя белоснежную картину ледяной зимы. Снег не просто лежал на земле, укрывал дома курортной деревни, горы и деревья. Он, не останавливаясь, сыпал с неба уже несколько дней. И с того места, где она сидела у барной стойки с мороженым и огненным чаем, не было видно вообще ничего: ни гор, ни деревьев, ни лыжной трассы, ни канатной дороги. Ничего!

– Называется, приехали отдохнуть, да? – посочувствовал ей бармен, натирая полотенцем сверкающие чистотой пивные бокалы. – На лыжах покататься. Какие уж теперь лыжи!

Аня молчала. И не потому, что бармен казался ей навязчивым. Вовсе нет. Он был славным малым. О его доброте ходили легенды, передаваемые из уст в уста отдыхающими. Нет, бармен был ни при чем.

Зубы! У нее страшно заныли зубы! Бабушка знала, о чем предупреждала, запрещая горячий чай вместе с мороженым.

– Вот, возьмите. – Бармен пододвинул ей блюдце, на котором в слюдяном прозрачном фантике лежала круглая конфета медового цвета. – Очень хорошо снимает зубную боль. Если, конечно, это не воспаление или что-то посерьезнее.

Она кивком поблагодарила, развернула леденец и сунула в рот. Там сразу сделалось холодно и остро, так, что выступили слезы.

– Не помогает? – Парень смотрел на нее с искренним сочувствием.

Аня прислушалась к ощущениям. Зубы не ныли. Показав ему оттопыренный большой палец, она сползла с высокого табурета и пошла к выходу. У самой двери сняла с вешалки пуховик, быстро надела, застегнув по самый нос высокий толстый воротник. Натянула шапку, поверх нее капюшон, стянула вокруг лица шнурком и толкнула входную дверь.

Ледяной ветер тут же свел на нет все ее старания. Промерзла она мгновенно, словно вышла из кофейни абсолютно голой. Погрозив кулаком небесам, Аня медленно двинулась в сторону коттеджа, который занимала вместе со своим новым другом.

Правильнее сказать, другом Саша был старым и своим в доску. А вот в роли ее парня выступал вторую неделю.

– Как-то так вышло… – туманно пояснила она отцу, задавшемуся вопросом: с чего вдруг?

Она тогда еще подумала-подумала и добавила:

– Так бывает.

– Как – так? – вытаращил на нее отец круглые, как у совы, глаза.

– Вот так, – не добавила она конкретики и неопределенно повела руками. – Как у нас с Сашей.

К слову, с Сашей у них складывалось так себе. Ей неожиданно стало казаться, что друзьями им было комфортнее. Она совсем не замечала, приезжая к нему на квартиру, ни его разбросанных носков, ни того, что в душе он в последний раз был позавчера вечером. Грязной посуды в раковине не видела, а сама добавляла туда кофейные чашки или тарелки из-под заказанной на дом еды. А сейчас…

Сейчас ее это все бесило. И носки его, что обнаруживались в самых разных местах. Сегодня утром, к примеру, в ее косметичке. И запах пота от его футболок. И то, что он с утра до ночи сидел за компьютером или с телефоном в руках, не делая попыток выбраться на улицу.

– Анька, снег валит, что там делать? – возмущенно округлил Сашка заспанные глаза час назад, когда она позвала его пойти выпить кофе. – Кофемашина на кухне. Кофе – целый пакет. Нельзя здесь? Непременно надо выбираться на холод?

– Саша, какой же ты! – возмущенно воскликнула она, оделась и ушла.

Ей очень хотелось общения, шума, звона посуды, чужого смеха. На время отвлечься и вытолкнуть из головы сожаление, сопровождающее ее уже четвертый день. Ровно столько они были вместе на отдыхе. Она тайно сожалела, что их отношения поменяли статус и они теперь пара, а не друзья.

Но в кофейне никто не шумел и не смеялся, там было пусто. Видимо, остальные отдыхающие рассуждали так же, как и Сашка. Кофе можно выпить и в номере – в коттедже в их случае, – а не тащиться на мороз и не трястись от холода.

К слову, она предпочла чай и мороженое. Потом маялась зубами минут десять, пока услужливый бармен не заметил и не предложил ей чудодейственную конфетку.

Аня медленно пошла по засыпанной дорожке, которую расчистили всего час назад, но теперь она с трудом просматривалась. Снег валил так густо, что она не видела ничего в пяти метрах от себя и в какой-то момент даже испугалась, что заблудилась. Ряд гостевых домов на четыре пары и коттеджей, вроде того, что они занимали, давно за спиной, и гостиницу в пять этажей она обогнула каким-то образом, а теперь медленно движется в сторону леса и гор.

– Мамочки! – прошептала Аня, спотыкаясь обо что-то и падая на колени.

Только собиралась закричать, чтобы позвать на помощь, как справа громко хлопнула дверь и кто-то знакомым голосом произнес:

– Все в порядке? Ты уверена?

Господи, да это же Сашка! Она, конечно же, не заблудилась, просто слишком медленно шла до своего коттеджа, вот и показалось, что забрела за территорию. Он вышел ее встретить, потому что беспокоился. Метель, а ее нет уже час.

Аня встала на коленки в мягком как пух снегу, отряхнула варежки и улыбнулась. Заметить ее было сложно. Ее одежда под стать погоде – белоснежная. Он точно не мог ее видеть, стоя на крыльце. Она собралась позвать его по имени, но услышала, как кто-то Сашкиным голосом говорит совершенно непонятные вещи. Не ей.

– Соня, милая моя, потерпи. Прошу тебя. Это ненадолго. Все, целую. Пока, пока…

Соня?!

Аня осела обратно в снег, забыв позвать своего парня на помощь, и принялась выдергивать из памяти лица девушек с именем Соня. Дошла даже до Мармеладовой, прости господи. Следом провела мгновенную сортировку, и из всех кандидатур, представленных услужливой памятью, осталась только одна.

Софья Ракитина, их самый молодой преподаватель в университете. Она осталась после аспирантуры и какое-то время встречалась с Сашкой. Они даже жили вместе. Полгода или год? Аня не помнила. Потом Соня встретила кого-то. С Сашей они расстались. Он сильно переживал тогда, и Аня несколько месяцев как могла утешала. Ходила с ним гулять, таскала в кино и театры. Даже купила ему дорогой ноутбук, чтобы он мог работать. Старый он позволил забрать Соне. У нее на тот момент было очень плохо с деньгами, и Сашка проявил благородство.

И что теперь? Как быть после всего, что она услышала? Вернуться в дом Аня не могла. Она не была притворщицей и сразу бы выдала себя. За этим непременно последует неприятная сцена, и находиться под одной крышей они не смогут. Кому-то придется покинуть дом. А куда идти? Все номера и гостевые дома заняты, свободных коттеджей тоже не было. Разгар сезона.

Она могла бы улететь домой, но как? Самолеты не летают, и до аэропорта еще надо добраться.

Аня беспомощно огляделась. Вокруг нее бушевала самая настоящая метель. Складывалось ощущение, что она находится в центре снеговой бури. Ничего вокруг не было видно. Она по-прежнему сидела в сугробе, упираясь коленом в то, обо что споткнулась. Она стала разгребать снег руками, ища то, что помешало ей на пути. Вытащив, она замерла от изумления с открытым ртом.

Это была женская сумка. Не большая и не маленькая, черная кожаная, на длинном тонком ремешке, туго набитая чем-то. Аня, позабыв обо всех предупреждениях последнего времени: не трогать оставленные без присмотра предметы, расстегнула на ней молнию.

– Господи! – выдохнула она, чувствуя, как ее замерзшая кровь разгоняется по жилам. – Этого не может быть!

Она тут же подскочила на ноги, развернулась и, позабыв о том, что может заблудиться в снеговом вихре, помчалась обратно к кофейне.

Ей казалось, что она бежит быстро – стремглав, как любил говорить ее отец. Но на самом деле она больше спотыкалась и падала, пытаясь найти ступеньки кофейни, рассмотреть в белой каше вывеску. Наконец Ане показалось, что она видит бегущую дорожку из желтых огоньков на высоте двух с лишним метров.

Бармен – умница, не дожидаясь темноты, включил подсветку.

– Вы? – изумленно уставился он на нее.

Странно, что узнал. В зеркале она самой себе напомнила снежную бабу. Лишь глаза были живыми и горели адским пламенем.

– Что-то случилось? – обеспокоенно поинтересовался он.

Руки его, по-прежнему сжимавшие полотенце и очередной пивной бокал, замерли.

– Да, – еле просипела она, подходя на негнущихся замерзших ногах к барной стойке. – Теперь я знаю, куда она подевалась!

– Кто?

Аня швырнула на барную стойку черную женскую сумку и потыкала в нее пальцем. Хотела все объяснить про находку, но вдруг некстати вспомнился тайный разговор ее нового парня с его бывшей возлюбленной, который она случайно услышала и ничего не поняла.

Соня – его бывшая или нет? Что она должна терпеть? Почему он вообще ее целует?

Тепло кофейни словно накрыло ее пуховым одеялом. Ноги оттаяли, пальцы перестали быть словно сухие палочки. Она уловила запах корицы и ванилина. Готовилась выпечка для вечерних посетителей. Бармен еще этот с чистым полотенцем и сверкающим чистотой бокалом! Смотрит на нее так участливо, что она…

Возьми и заплачь!

– Может, кофе? – поинтересовался он обеспокоенно.

– Нет. – Аня мотала головой, размазывая по щекам слезы.

– Коньяк, – провозгласил он через десять секунд, двинув по прилавку в ее сторону пузатую рюмку на низкой ножке. – Выпейте немедленно!

Она выпила, отдышалась. Позволила ему снять с себя пуховик, шапку. И попросила налить еще.

– Что-то стряслось?

Его глаза были невероятно добрыми.

– Нет.

Подумав, Аня решила не откровенничать. Рассказами о себе и Саше вряд ли можно удивить бармена. Он таких историй наверняка слышал сотни.

– Просто замерзла. Просто упала. Упала, а потом замерзла.

Она медленно тянула коньяк из пузатой рюмки.

– И не пошли к себе в номер, а вернулись сюда, – закончил за нее бармен с понимающим кивком.

Доброта в его глазах разбавилась недоверием. Его право. Он угадал. Она не пошла в коттедж, потому что ее парень в телефонном разговоре со своей бывшей девушкой целовался!

Плевать! Папа не зря удивлялся, провожая их с Сашкой в аэропорт. С хорошими друзьями сложно строить серьезные любовные отношения. Так, кажется, он сказал ей, целуя на прощание, и добавил, что это почти как с родственником.

Аня нацелила взгляд на бейдж бармена.

– Олег? – спросила, вытягивая в его сторону ладошку лодочкой. – Аня.

Он осторожно пожал кончики ее пальцев и вежливо улыбнулся.

– На самом деле я вернулась сюда не потому, что мой парень оказался сущим засранцем. А это так!

Она рассказала бедному Олегу про несчастную Сашкину любовь к Соне. Как он переживал, а она – Аня – вытаскивала его из депрессии и задаривала дорогими подарками. Имела возможность. Папа обеспеченный. Мама оставила ей наследство.

– А почему? – неожиданно прервал ее стройный рассказ бармен.

– Что почему?

Она медленно моргала и улыбалась. Коньяк! После холода сразу две порции…

– Вы сказали, Аня, что вернулись сюда не из-за своего парня. А почему?

Его добрый взгляд сделался нетерпеливым. Она неожиданно устыдилась. Парень работает, а она тут слюни распускает.

– Потому что я нашла вот это. – Аня двинула по барной стойке черную женскую сумку.

– И? – Олег широко развел руками и, вытянув шею, слегка качнул головой.

– Это сумка пропавшей девушки. Помните, четыре дня назад по радио объявляли, что поиски прекратились из-за начавшейся метели?

– Еще бы не помнить! – Он заметно разволновался. – Ее две недели искали, пока погода стояла хорошая. Следы вели в горы. Полиция сделала вывод, что она, поссорившись с подругами, ушла гулять, заблудилась и…

– Никакого «и».

Аня потрогала языком губы: они горели, потому что их обветрило. На морозе не стоило их облизывать, хотя бабушка ее предупреждала и об этом тоже.

– Откройте сумку, – потребовала она.

Олег потянулся к ней, но вдруг отдернул руки.

– Не стану. Зачем мне?

– Ой, тогда я сама. Я ее уже открывала. – Она потянула за молнию и широко распахнула дамскую сумочку. – Видите, что там?

Олег смотрел не моргая.

– Правильно. Белая женская блузка, вся в крови. Про нее по радио тоже говорили. Пропавшая девушка была именно в белой шелковой блузке. Олег, у вас по-прежнему имеются сомнения?

– В чем? – Его взгляд не отрывался от окровавленного шелка.

– В том, что девушка ни разу не заблудилась. Ее убили! А представили всем эту историю так, будто она куда-то ушла и так далее. Так что… – Она снова облизала горевшие губы и, раскинув ладони, потребовала: – Звоните в полицию!