Читать книгу "Весна с детективом"

Марина Крамер
• Кровные узы •

Квартира напоминала музей, и следователь Вадис даже замерла на пороге, осторожно посмотрев под ноги, – сапоги промокли в апрельской жиже, с них текло. Но дорогой паркет в коридоре был уже затоптан, в комнаты вели грязные дорожки следов.

«С ума сойти… как теперь разобраться, где чьи?» – подумала Олеся, пробираясь в комнату, где, судя по звуку голосов, работала опергруппа.

– Заходи, Олеся Ивановна, не стесняйся, – не поворачивая головы, пригласил криминалист, осматривавший распростертое на полу тело пожилого мужчины в бархатной домашней куртке. – Смотри, как тут у нас красиво. Люблю богатые квартиры – и пахнет в них приятно, и интерьеры, как в Эрмитаже, да и труп чистенький, туалетной водичкой благоухает – это тебе не бомжа на теплотрассе осматривать.

– Евгений Семенович, вам бы все шуточки шутить, – обходя эксперта, заметила Олеся. – Причину смерти можете назвать?

– Ты еще номер банковского счета спроси. Но на первый взгляд дядю сперва долго уговаривали отдать нажитое – заметь, при помощи грубой физической силы и различных не предназначенных для мирной беседы средств, – а потом незатейливо свернули ему шею. Работал, Олеся Ивановна, человек, который хорошо владеет руками.

– Почему вы, Евгений Семенович, ни слова в простоте не произносите? – вздохнула Олеся, аккуратно садясь на темно-зеленый диван и вынимая протокол осмотра места происшествия. – Так бы и сказали: потерпевший убит после продолжительных пыток.

– Ну, ты сама не глупая, напишешь в протоколе, как вас в Школе милиции учили, – отмахнулся эксперт. – Как отец-то?

– Нормально. Пытается вставать, но пока не особенно удачно. Нам рекомендовали хорошего реабилитолога, Максим из кожи вон лезет, чтобы денег найти.

– Интересно, где может найти денег сотрудник СОБРа? И когда ему их искать, если уж на то пошло?

Олеся пожала плечами. Брат не любил распространяться на эту тему, но его все чаще не бывало дома по ночам, даже если он не дежурил. Олеся думала, что Максим наконец-то влюбился и пропадает у женщины, в конце концов, ему уже тридцать четыре, даже отец начал намекать, что неплохо бы и внуков увидеть.

Отец Олеси, полковник милиции, пострадал несколько лет назад при пожаре в здании Управления, спасая подчиненных. Когда огонь отрезал ему путь к выходу, Иван Валерьевич Вадис выпрыгнул с третьего этажа, но неудачно приземлился и повредил позвоночник. Полгода в больнице, потом реабилитационный санаторий, затем – инвалидная коляска и неутешительный прогноз. Но Иван Валерьевич был не из тех, кто сдается, а потому упорно работал над собой, превозмогая боли в позвоночнике.

Максим, старший брат Олеси, сотрудник СОБРа, оказался в семье главным добытчиком – подрабатывал где мог, да и Олеся старалась посильно помочь, занималась переводами, сидела ночами над чужими текстами. Она хорошо знала английский и довольно неплохо – испанский, потому время от времени находила заказчиков в Интернете и, посидев пару ночей со словарями, могла внести в семейный бюджет лишнюю копейку. На личную жизнь времени не оставалось – отец нуждался в уходе, хотя страшно от этого раздражался, да и вообще, когда в доме двое мужчин, а сама ты следователь, его не так много.

– Вы так и будете светские беседы вести или мы все-таки поработаем? – В комнату вошел коренастый, коротко стриженный мужчина лет тридцати пяти, на ходу вытирая руки влажной салфеткой. – Фу, зараза…

– Ты, Феденька, салфеточку где одолжил? – поднял голову эксперт.

– Да не бойся, Семеныч, не из твоих запасов. Соседка дала. Какой-то козел все звонки на площадке дерьмом вымазал, чтоб его пронесло…

– Ну, похоже, с ним это уже случилось, – невозмутимо заметил Евгений Семенович, – а ты в чемодане флакончик коричневый возьми, там спирта немного есть, обработай руку-то. И постарайся до конца дня без рукопожатий обойтись.

Олеся фыркнула, закрыв лицо папкой, на которой писала протокол. Федор сделал вид, что заметил ее только сию минуту:

– О, а у нас тут Олеся Ивановна работает… здрасте, барышня. Ну, что вы обо всем этом думаете?

– Думаю, Федор Ильич, что это убийство укладывается в схему совершенного две недели назад в области. Там, если помните, тоже старичку-коллекционеру кто-то шею свернул.

– Ну, господина Канунникова я бы коллекционером-то не называл, погорячились вы. – Федор кивнул на распростертое тело. – Это все-таки крупный антиквар, специалист. А дедок в области – так, любитель.

– Хорош любитель! – вмешался эксперт, поворачиваясь к Олесе и глядя на нее укоризненно, словно это она назвала убитого любителем, а не капитан Мезенцев. – Да у этого любителя подлинников разных художников было штук двадцать – вы опись-то вспомните, которую в столе у него нашли.

– Евгений Семенович, так я разве против? Я к тому, что способ убийства похож. Возможно, одни и те же люди работали, – сказала Олеся и почувствовала, как краснеет, – Мезенцев смотрел на нее в упор, и от этого взгляда ей хотелось снова укрыться за папкой.

– А почему вы думаете, что убийц несколько? – поинтересовался капитан тоном строгого экзаменатора.

– Потому что и там, и здесь следы обуви как минимум двух человек. – Олеся указала ручкой на обведенные экспертом следы у окна и у дивана, на котором она сидела. – Видите? И опять размер ноги маленький, тридцать девятый – для взрослого мужчины довольно редкий, согласитесь?

– Может, баба?

Олеся поморщилась:

– Ну, почему сразу баба? И вообще… есть слово «женщина», чем оно вам не нравится?

Эксперт, внимательно слушавший их диалог, вдруг хихикнул:

– Олеся Ивановна сегодня что-то подозрительно к словам восприимчива. Мне, понимаешь, за черный юмор замечание сделала, тебе, Феденька, за лексикон…

– Феминизм шагает по планете… – Капитан присел на корточки и принялся рассматривать домашнюю куртку убитого.

– При чем тут феминизм… элементарно некрасиво называть женщину бабой. – Олеся смотрела прямо в макушку оперативника, и тот, словно почувствовав жжение, потер голову рукой.

– Это вы еще просто молодая и не успели очерстветь, – заметил Мезенцев. – Лет десять поработаете на следствии – будете пропускать такие вещи мимо ушей и считать их совершенно нормальными.

«Ну уж нет, – подумала Олеся, возвращаясь к протоколу. – Не хочу привыкать к такому».

– Слышь, Семеныч, а у убитого в уголках рта шерсть – видел? – вдруг произнес капитан, наклонившись к трупу.

Эксперт вздохнул:

– Намекаешь, что убиенный – оборотень?

– Семеныч, ну что ты как больной, в самом деле? – разозлился оперативник, вставая. – Шерсть у него в углах рта – что-то вместо кляпа засовывали, варежку или шапку какую-то. Возьми на всякий случай образцы.

– Ты с ними на рынок пойдешь? Рукавицы-самовязы у старушек отжимать?

Мезенцев махнул рукой и обратился к Олесе:

– Ну что, Олеся Ивановна, соседей почти всех опросили. Внизу еще мои работают, а наверху я закончил, там в двух квартирах никого нет, а в одной бабулька лежачая, с ней сиделка. Так вот сиделка эта сказала, что между часом и двумя ночи слышала звуки борьбы и вроде как упало что-то тяжелое. Она время точно запомнила, было двадцать минут второго, она вставала, чтобы укол бабуле сделать. После грохота этого вроде стихло все, но уснуть сиделка быстро не смогла, вышла на кухню, чайник поставила и в окно выглянула. А от подъезда как раз отъезжала машина – «девятка» старая.

– Какая наблюдательная женщина, – заметила Олеся, – даже марку машины определила.

– А вы не смейтесь. Она до того, как в сиделки податься, на автомойке год работала, разбирается. Так вот, в салоне «девятки» было как минимум четверо. Нет, я допускаю, что это могли быть случайные люди, которые, например, в аэропорт ехали, – предвосхитил он Олесину реплику, подняв руку, – если бы не одно «но»: эту «девятку» сиделка видела во дворе несколько раз. Но, как я выяснил путем нехитрых манипуляций с телефоном, ни у кого из проживающих в этом доме такой машинки не обнаружено.

– Ни у кого из прописанных, – поправила Олеся, – а проживать тут мог кто угодно, в том числе и владелец таинственной «девятки». Надо выяснить, не снимает ли кто-то квартиру или комнату. Дом небольшой, три этажа, два подъезда, на этаже по четыре квартиры – думаю, справитесь, товарищ капитан?

– Наблатыкаются в своих университетах, – весело подмигнул Мезенцев, похлопывая по руке блокнотом, в котором, как догадалась Олеся, уже имелись сведения обо всех проживающих и прописанных в доме.

– Я Школу милиции окончила.

– Ах да, у вас же это семейное.

Вся семья Вадисов оканчивала это учебное заведение, а потом служила в милиции, переименованной затем в полицию, – дед, отец, мать, Максим и вот теперь Олеся. Мама, Надежда Андреевна, была инспектором по делам несовершеннолетних. В девяносто четвертом году ее убил заточкой один из подопечных – проиграл в карты. Олесе было четыре года, Максиму десять. Отец остался с ними один, не считая деда, который в то время сам уже нуждался в присмотре.

Так они и присматривали друг за другом – восьмидесятисемилетний дед и четырехлетняя внучка. Максим, чувствовавший себя в этой компании самым старшим, быстро научился варить нехитрый суп, картошку, нарезать хлеб и бегать в магазин. Отец служил в РУБОПе, и дети видели его редко – работы в те годы у его структуры было хоть отбавляй. Дед же, хоть и был уже физически немощен, оставался в здравом уме, имел жесткий характер и несгибаемую волю. Он прививал внуку и внучке уважение к законам и справедливости, внушал, что хорошо, а что плохо, как можно поступать, а как – категорически нельзя. Олеся очень любила его форменную папаху серого цвета и часто вертелась в ней перед зеркалом.

Максим серьезно занимался карате и самбо, посещал секцию легкой атлетики, где считался неплохим бегуном на длинные дистанции. Учился он средне, но без троек в четверти, заучкой не был, скорее, – слыл в параллели авторитетным пацаном, который не побоится дать сдачи любому, если почувствует, что оппонент не прав.

В школу Олесю тоже повел брат – дед не покидал пределов квартиры, а отец уже несколько суток сидел в засаде, выслеживая банду, грабившую обменные пункты. Максиму исполнилось тринадцать, он вытянулся, стал довольно широк в плечах для своего возраста, а серьезное выражение лица добавляло ему лет. Он совершенно не стеснялся того, что идет в школу вместе с первоклашкой, которой сам же завязывал банты, гладил юбку и белую рубашку. Олеся очень гордилась братом, любила его, бежала к нему, если что-то случалось, хотя охотников обижать сестру Макса Вадиса практически не находилось. Да и сама Олеся была не промах и могла за себя постоять, если нужно.

Когда ей исполнилось шесть, Максим упросил своего сэнсэя взять девочку в секцию, пообещав присматривать за ней, и тот согласился. Олеся занималась в той же группе, что и брат, получалось у нее, конечно, неважно, но она была упорной и самолюбивой, а потому со временем ее навыки начали улучшаться. Но больше всего ей нравились маленькие вводные лекции, которые сэнсэй читал перед началом каждого занятия. Многое из них Олеся затвердила наизусть и часто сверяла свои поступки и решения с этими постулатами.

Вот и теперь, получив сложное и запутанное дело об убийстве двух коллекционеров, она вспомнила, как сэнсэй говорил: «И круглое яйцо может быть прямоугольным – смотря как разрезать». Не все выглядит так, как кажется на первый взгляд, и вряд ли преступники – просто охотники за ценностями и деньгами. Как правило, воры такого плана стараются обойтись без убийств, долго и тщательно выслеживают свою жертву, составляют расписание и буквально живут ее жизнью, чтобы улучить момент и взять все тихо, спокойно и без спешки. А здесь… Такое впечатление, что действовали наглые, нахрапистые и ничего не опасающиеся люди, к тому же владеющие приемами рукопашного боя – свернуть шею человеку не так просто, гораздо легче зарезать, застрелить, удушить…

«Нет, это яйцо точно прямоугольное, – думала Олеся, рассматривая лицо убитого антиквара. – И необходимо вычислить все углы. А что у меня есть? Тридцать девятый размер ноги и следы двух разных ботинок? Мелочь… Я бы после такого дела точно обувь и одежду выбрасывала, на них ведь наверняка следы крови жертвы – антиквара перед смертью пытали, и без нее не обошлось».

– А вот и следочки, Олеся Ивановна, – громко произнес эксперт, видимо, заметивший, что Олеся задумалась. – Видите? – Он распахнул домашнюю куртку антиквара и показал ей несколько ран в районе ребер. – Чем-то тонким и острым кололи, но так, чтобы не сразу насмерть. И пальцы у него сломаны на левой руке – указательный и средний, видите? – Евгений Семенович поднял руку убитого и продемонстрировал Олесе странно вывернутые пальцы.

– Ну, все верно – не на правой же ломать, вдруг они его что-то подписать вынуждали? – откликнулся Мезенцев, снова присевший на корточках возле тела.

– На столе бумаги какие-то валяются, – сказала Олеся. – Смотреть можно или еще не работали там?

– Можно, смотрите. – Эксперт снова завозился со своим чемоданом, извлекая оттуда одному ему понятные предметы.

Олеся подошла к массивному письменному столу – такие всегда показывают в фильмах о советской эпохе, словно только такая мебель стояла в кабинетах разных начальников.

Ящики были выдвинуты, их содержимое валялось на полу и на столешнице – какие-то документы, распотрошенная папка с чеками, записные книжки в потрепанных обложках, буклеты выставок и аукционов. Олеся присмотрелась – под одной из книжек лежала перьевая ручка, и на ее кончике было что-то похожее на каплю крови.

– Ну что же вы, стол, говорите, отработали, а ручка так и лежит. Дайте, пожалуйста, пакет, – попросила она.

Эксперт заворчал:

– Начальства много, подчиненных мало, все сам, все сам… а я не мальчик уже, у меня зрение плохое. Вот пакетик, да руками-то не лапайте, что ж такое! Пинцет возьмите.

Олеся аккуратно подцепила ручку и опустила ее в пакет, прогладила пальцами застежку и подняла на уровень глаз:

– Перо погнулось. Похоже, ручку эту в кого-то воткнули.

– Возможно, в потерпевшего, – предположил Мезенцев, подходя ближе.

– Нет на его теле таких повреждений, – буркнул эксперт. – Там же чернила должны остаться, если ручкой писали до этого.

– А если нет?

– Все в лаборатории! – отрезал Евгений Семенович. – Вещдок в чемодан.

Мезенцев забрал у Олеси пакет и развернул девушку в сторону двери:

– Давайте в кухне покурим, Олеся Ивановна.

– Я не курю.

– Да знаю я. Просто оставим Семеныча одного, видите же, что наступили ему на профессиональную мозоль, пусть переживет эту боль в одиночестве, – подталкивая Олесю в спину и выводя из комнаты, негромко объяснил Федор. – Он очень трепетно относится к своей профессиональной репутации, а тут вы ему – бац! – почему вещдок прохлопал… да еще и при мне.

– А как надо было: сделать вид, что тоже не заметила? Вдруг там кровь кого-то из нападавших? Вы же видите, как тело лежит – не исключено, что шею ему свернули сразу после того, как он эту ручку в кого-то воткнул! – возразила Олеся. – Смотрите… антиквара к столу подтащили, руки развязали – он что-то все-таки подписывал… а когда подписал, то решил напоследок хоть что-то сделать. Он же понимал, что его убьют, не мог не понимать… а убийца не один был, мы ведь это уже выяснили. Так вот – одного антиквар ручкой ударил, того, кто рядом с ним стоял, а второй ему сзади шею и свернул, это же одним движением делается. – Олеся в воздухе изобразила, каким именно жестом убийца расправился со своей жертвой.

Мезенцев поморщился:

– Ну, девушка, куда руками-то машете…

– Извините… привычка, – смутилась Олеся. – Я когда в секцию карате пришла, то все за сэнсэем повторяла, каждое движение, с тех пор и осталось…

– Вот что это за мода такая – молодой женщине заниматься всякими этими единоборствами, а? – продолжал Мезенцев, которому, очевидно, нравилось наблюдать за тем, как смущается и краснеет под его взглядом следователь. – Ну, нет бы там… не знаю, кулинария или вышивка какая… так переоденутся в кимоно и машут руками-ногами… Как с такой знакомиться? Как на свидание приглашать? Хотя… есть и плюс: с такой подругой не страшно в темноте гулять.

– У вас все, капитан Мезенцев? – вдруг жестким тоном спросила Олеся, и он растерялся:

– Ну…

– Тогда можете заняться владельцем «девятки». Я жду результаты к обеду.

Олеся отвернулась к окну, а Мезенцев, потоптавшись пару минут, вышел из кухни.

– Все, Олеся Ивановна, закругляюсь я, – раздался из глубины квартиры голос эксперта. – Можем сворачиваться.

Закончив все необходимые формальности, Олеся вышла из квартиры последней. В голове мелькали картинки с убийства двухнедельной давности, ложившиеся на сегодняшнее, словно снятая калька на исходный чертеж. Сев на заднее сиденье «дежурки», Олеся закрыла глаза. Работать предстояло еще целый день, а голова раскалывалась. В сумке зазвонил телефон, Олеся машинально вытащила его и, не глядя на экран, ответила:

– Да, Макс, я слушаю.

– Привет, Лисенок. – Голос брата был бодр, ну еще бы – он-то наверняка выспался. – Как дежурство?

– Нормально.

– А голос чего такой?

– На убийство выезжала.

– Да? И кого на этот раз?

– Антиквар.

– Ограбление?

– Похоже. Да и пытали его перед смертью…

– Бедная ты моя, насмотрелась ужасов… – посочувствовал брат. – Я чего звоню… в командировку посылают, в область, это дней на пять-семь. Надо что-то с отцом придумать, одного оставлять – сама знаешь…

– Позвоню Марии Павловне, попрошу присмотреть. Я на этой неделе больше не дежурю, так что ночами буду дома. А в область – куда?

– Лисенок… ты как вчера родилась, – с легкой укоризной в голосе произнес Максим.

– Понятно. Ты там смотри, аккуратнее, ладно? – попросила Олеся, вдруг ощутив тревогу.

– Отсижусь в автобусе, – засмеялся Максим. – Все, Лисенок, я побежал, уже опаздываю. Будет случай – позвоню.

– Удачи…

Положив трубку, Олеся пару минут посидела с закрытыми глазами, потом встряхнулась и потянула к себе папку с делом.

До обеда она не поднимала головы – читала материалы, предоставленные оперативниками, сравнивала фотографии с мест преступления и особенно тщательно – снимки следов обуви. Определенно это был один человек, и даже ботинки те же. Маленький для мужчины размер, характерный скос каблука во внешнюю сторону. «Прихрамывает, что ли?» – вглядываясь в отпечаток, думала Олеся.

В дверь кабинета постучали – заглянула Алена Власик, бывшая сокурсница:

– Олеська, ты обедать идешь?

– А который час?

– Так половина второго уже.

– Погоди минутку, я сейчас… – Олеся убрала папку в сейф, быстро накинула пальто, взяла кошелек и мобильный.

Обедать они с Аленой обычно ходили в кафе неподалеку – всего метров двести от здания Следственного комитета. Остановившись на светофоре, они обсуждали очередной выдуманный начальством субботник, когда Олесю кто-то взял под руку сзади и негромко произнес:

– Сдавайтесь, вы окружены!

Недолго думая, она перехватила руку, державшую ее за локоть, и резким движением дернула вниз так, что от неожиданности напавший присел и взвыл в голос:

– Дура малолетняя!

Олеся тут же узнала голос, повернулась и увидела друга Максима – Славу Жилкина, служившего в том же отряде, что и брат. Славка, зажав перебинтованную руку, согнулся пополам:

– Больно же! Уж и пошутить нельзя с тобой, что за выкрутасы…

– Ой, Слав, ну, прости… я же не знала, что это ты. А с рукой что?

– Кот разодрал сегодня, – пожаловался Жилкин, выпрямляясь. – Такой же буйный, как ты!

– Ты его тоже напугать решил? – вмешалась Алена.

– Нет, у него без причины крышу сорвало. Вот, в больничку ходил, уколы делал.

– Так ты что же – в командировку не едешь? – спросила Олеся.

Славка махнул рукой:

– Да какое там… это ж укус, хоть и глубокий. Не дали мне больничный наши живодеры. Через час выдвигаемся, я на базу шел, вещи там уже, а тут смотрю – вы.

– А если бы Олеська сильнее испугалась, могла тебе и плечо вывихнуть, – рассмеялась Алена, поправляя белокурую челку.

– И вот тогда я бы точно никуда не поехал. Может, повторим? – подмигнул Жилкин.

– Ой, иди уже! Мы из-за тебя половину обеда прогуляли, – отмахнулась Олеся. – Максиму не рассказывай только.

– Буду я позориться! – фыркнул он. – Ладно, девчонки, вернемся из области – приглашу вас в ресторан. – Пообещав это, Жилкин быстро чмокнул в щеки Олесю и Алену и бегом понесся в сторону базы СОБРа.

– Как он служит, если хромает до сих пор? – проводив его взглядом, пробормотала Олеся.

– Ну, как-то служит, раз не комиссовали, – отозвалась Алена. – Идем быстрее, времени минимум, а у меня свидетель вызван на два тридцать.

В квартире пахло сгоревшей картошкой, это Олеся поняла еще на лестничной площадке. Наверняка отец пытался приготовить ужин и отвлекся.

«Слава богу, плита электрическая», – подумала она, отпирая дверь и сразу окунаясь в облака дыма, валившего из кухни.

– Папа! – крикнула она, быстро сбрасывая сапоги и направляясь в кухню, чтобы открыть окно. – Папа, у тебя тут…

Иван Валерьевич выкатился из своей комнаты и покаянно опустил голову:

– Ох, прости, Лиська, забыл совсем… надо же, даже не учуял…

Олеся скинула с плиты сковороду с намертво приставшими ко дну угольками, открыла настежь окно и включила вытяжку.

– Папуля, ну мы ведь договаривались… если ты что-то готовишь, то от плиты не отходи, а? – попросила она, присев на корточки у инвалидной коляски. – Вот счастье, что у нас электрическая плита, я хоть не волнуюсь, что ты газом надышишься.

– Сковороду спалил, старый черт… – сокрушался отец. – И ты без ужина осталась…

– Ничего, сейчас что-нибудь быстренько сообразим. Главное, что все живы.

– Максим в командировку уехал, – поморщившись, напомнил отец, не любивший разговоров о смерти, если кого-то не было дома.

– Ну что он – в первый раз уезжает? Это ж в район, а не в «горячую точку», – возразила Олеся, исследовавшая морозильную камеру на предмет чего-то быстрого в приготовлении – есть хотелось ужасно, а сил долго стоять у плиты не было совсем. На столе в комнате ее ждал почти законченный перевод статьи, сдать которую нужно было еще вчера.

– Всякое может случиться, такая у него работа.

– Папа!

– Ну что – папа? Он же не солист ансамбля песни и пляски.

– Так надо было нас в детстве в музыкальную школу отдавать, а не в секцию карате, – усмехнулась Олеся, обнаружившая упаковку слоеного теста, а в холодильнике – ветчину, оливки и сыр. – Сейчас пирог быстренько поставлю, через часок и поедим. Переоденусь только.

– Ты скажи мне, что и как порезать, я сам, – засуетился отец, испытывавший вину за испорченный ужин. – А ты переодевайся и приляг минут на пятнадцать.

Олеся с благодарностью посмотрела на отца, чмокнула его в щеку и, аккуратно обогнув коляску, ушла к себе.

Методике быстрого расслабления она научилась еще в секции у сэнсэя и теперь была ему за это благодарна – всего за пятнадцать минут организм приходил в норму, улучшалось самочувствие, а голова начинала заново соображать.

Через час они с отцом сидели за столом, ели пирог и смотрели вечерний выпуск местных новостей. Увидев в кадре очертания знакомого дома и двора, Олеся поморщилась:

– Ну, ты смотри, уже пронюхали…

– О чем? – Иван Валерьевич развернулся к телевизору.

– Об убийстве антиквара Канунникова, – не очень охотно произнесла она, понимая, что сейчас придется обсуждать с отцом детали.

– Тебе в производство, что ли, отдали? – удивленно спросил Иван Валерьевич.

Олеся даже обиделась, уловив в его вопросе недоверие.

– А чем я хуже остальных? К тому же на труп сама выезжала, да и похожее дело у меня – в области, старик, помнишь? И вот знаешь, папа, о чем я думаю… работали одни и те же люди. Способ убийства, схожесть занятий убитых… а главное – след обуви. Тридцать девятый размер.

Олеся встала и принялась наливать чай. Иван Валерьевич помолчал минуту, а потом спросил:

– А способ убийства?

– Свернута шея. Знаешь, таким специфическим движением рук. – И она, совсем как ночью в квартире убитого антиквара, изобразила жест, которым преступник расправился с жертвой. – Понимаешь?

– Чтобы так убить, нужно это уметь. Залетная шпана бы нож использовала, удавку, огнестрельное что-то, в конце концов, – заметил отец, принимая из ее рук чашку.

– Вот и я об этом. Но у меня оперативник – капитан Мезенцев… с ним вообще тяжело разговаривать. – Олеся вдруг осеклась, поймав на себе странный, изучающий взгляд отца. – Что?

– Да ничего… только дело, как мне кажется, не в профессиональных качествах Мезенцева, – улыбнулся он.

Олеся поняла, что краснеет, даже жарко стало:

– Ну, пап! Чего ты выдумываешь? Просто работаем… и мне с ним тяжело, он любое мое слово оспаривает, каждое задание критикует.

– Учись давать отпор. Ты следователь, ведешь дело – а он только помогает.

– Я вот думаю… может, попросить, чтобы его отозвали, а мне дали другого опера?

– Вот не думал, что ты спасуешь перед неуправляемым оперативником, дочь, – усмехнулся Иван Валерьевич, выключая телевизор, где началась какая-то развлекательная передача. – Ты же Вадис, а мы не отступаем.

– Ты думаешь, так легко быть Вадис? Сравнивают же постоянно – то с тобой, то с мамой, то с Максом.

– А как ты хотела? Я предупреждал, когда ты в Школу милиции пошла, что так будет. Город не такой огромный, как кажется, а наша семья много десятилетий в милиции-полиции служит. Но ты уперлась, теперь не жалуйся.

– А я и не жалуюсь, – пожала плечами Олеся. – Сказала только, что мне с Мезенцевым трудно, но так ведь бывает, правда? Не все люди друг другу подходят…

– Ну, ты пока не замуж за него идешь, – снова улыбнулся отец, – хотя я бы, кстати, не возражал. Помню Федю еще стажером, хороший парень, толковый.

– Что ж не женился до сих пор, раз толковый такой? Не пригодился никому?

– Может, тебя ждал?

Олеся снова вспыхнула и встала из-за стола:

– Ерунда! Теперь убирай со стола за свои провокационные разговоры. А мне еще статью закончить надо, заказчик уже пять раз написал, что ждет.

Она быстро скрылась в своей комнате, чтобы отец не начал подкалывать ее по поводу симпатии к Мезенцеву. Федор на самом деле ей нравился, но его манера постоянно говорить с ней словно свысока, как с несмышленой малолеткой, очень раздражала. Иногда вдруг Мезенцев сбрасывал маску саркастичного циника и становился совершенно другим – остроумным, веселым, заботливым. Тогда Олеся начинала думать, что тоже нравится ему. Но такие моменты случались редко, а вот совместная работа требовала от нее постоянного напряжения.

«Может, на самом деле попросить, чтобы его отозвали? С кем-то другим мне было бы проще, – думала Олеся, открывая ноутбук и загружая файл с переводом. – Папа, конечно, в чем-то прав, нельзя позволять чувствам – любым, какими бы ни были – мешать работе. Но… я же все время держу в голове, что Мезенцев может сбить меня с мысли своим сарказмом, неверием в мои силы. Зачем он это делает? Как мальчишка, ей-богу».

Работу заказчику Олеся сдала за полночь и удовлетворенно потянулась, разминая плечи и спину. Можно было ложиться спать, но в голове крутилась какая-то мысль, и она никак не могла уловить суть. Пришлось взять лист бумаги и карандаш, вернуться за стол и начать рисовать. Нехитрые картинки всегда помогали сосредоточиться – какие-то домики, котики, зайчики, больше похожие на рисунки ребенка лет семи. Иногда в них прослеживались черты людей, которые окружали Олесю, вот и сегодня в скачущем зайце проступили черты брата.

«Оба потерпевших убиты после пыток – от них чего-то требовали, – думала Олеся. – Ладно, от антиквара Канунникова можно было хотеть номера счетов, например, или подпись на доверенности. Но старик-коллекционер в глухой деревне? У него ведь почти ничего и не пропало, вся его коллекция ничего особенного не представляла, разве что иконы. Но их как раз не взяли, а дом перевернули вверх дном – значит, было время на это? Или знали, что брать, просто искали, где именно? Единственная улика и там, и там – след ботинка тридцать девятого размера. Может, Мезенцев прав и это женщина? Но тогда с ней кто-то, умеющий убивать голыми руками. Где искать этого умельца?»

– …Лиська… Лиська, просыпайся… – Отец тормошил ее за плечо.

Олеся, с трудом оторвав голову от подушки, села на кровати:

– Что? Папа, что случилось?

– Ты чего мобильный выключила? Там Мезенцев домашний оборвал – убийство у вас.

– А я-то при чем? Нет дежурного следователя?

– Мезенцев сказал – приказ начальства тебе выезжать на место преступления. Собирайся, я кофе сварю. Федор едет уже.

Отец взялся за ободы колес и, с силой оттолкнувшись, выкатился из комнаты. Олеся перевела взгляд на часы – половина шестого, всего полчаса осталось до подъема. Но надо ехать…

Мезенцев ждал ее в машине, курил и нетерпеливо постукивал пальцами по оплетке руля:

– Долго собираетесь, Олеся Ивановна.

– Что – труп куда-то опаздывает? – огрызнулась она, садясь на переднее сиденье.

– А вы набрались-таки черного юмора у Семеныча, – хмыкнул Мезенцев, выезжая из двора.

– Так что случилось-то?

– Труп, Олеся Ивановна, вот не поверите.

Она развернулась к Федору и, глядя в упор, попросила:

– Федор Ильич, давайте договоримся. Поскольку работать по этим делам нам предстоит не пару дней, то попробуйте сменить тон в общении, хорошо? Вы мешаете мне делать свою работу, я не на экзамене, а вы не экзаменатор, понятно?

Мезенцев слегка опешил, лицо его стало растерянным:

– Извините, Олеся Ивановна… я как-то не подумал. Я ж со всеми так разговариваю, и никто не жаловался.

– Я тоже не жалуюсь, а прошу вас вести себя немного иначе, если вам не сложно.

– Нет, не сложно, – пожал плечами оперативник. – А в театр пойдете со мной? – спросил он неожиданно. Олеся решила, что ослышалась:

– Куда?!

– В театр. Приезжают хорошие московские артисты, один спектакль, суббота, девятнадцать часов. Так что – пойдете?

– Ну…

– Это не ответ.

Олеся почувствовала, как покраснела до корней волос, отвернулась к окну и пробормотала:

– Я подумаю…

– Тогда думайте до вечера, хорошо? Мне надо с билетами определиться.

– Вот не думала, что вы театрал.

– А как, по-вашему, я свободное время провожу? Пью пиво и стреляю по пустым бутылкам?

– Мой отец предпочитал в свободное время спать.

– Ну, он работал в РУБОПе – в то время сон, наверное, был самой большой роскошью. Вы-то ребенком были, вряд ли помните… тогда ни один выпуск новостей не обходился без репортажа об убийстве, разбое, разборках «стенка на стенку». Земля горела. Какой уж тут театр…

– А куда мы едем? – заметив, что машина уже выехала на загородную трассу, спросила Олеся.

– Так труп-то в области, поселок Никоновка, сорок километров. Опять дедок, кстати. По словам соседей, переехал из города лет пятнадцать назад, и все это время к нему какие-то деятели приезжали – на дорогих машинах. Я осмотрелся там бегло, на первый взгляд – наши это клиенты, шея у деда свернута, а на теле – следы пыток, – доложил Федор, сворачивая под указателем направо. – Потому-то вас начальство и дернуло с утра.