Читать книгу "Весна с детективом"

Прилетел поздним утром.

Его никто не встречал. Но, к счастью, итальяшки по-английски понимали. Антон Иванович без труда втолковал, что ему нужно в отель «Риц» и поедет он туда не на водном трамвайчике, а на водном же, но – такси.

Антон Иванович в очередной раз помянул добрым словом Викторию Кулакову – крошка полгода шпыняла его, как последнего щенка, заставляла учить язык.

– За каким бесом мне сдался этот английский? – на правах заказчика психовал он.

– Пожалуйста, не кричите на меня, – просила Вика. И прибавляла: – Меценат, образованный человек, должен говорить хотя бы на одном иностранном языке.

«Да, а теперь на эту Вику не покричишь, – думал Антон Иванович. – Звезда, блин… Кстати, она ведь тоже тут, в Венеции, живет. Хорошо б ее на кофеек выцепить! Побазарить… тьфу, то есть поговорить о жизни, о том о сем».

…Дорожные сумки от «Вьютона» и дорогой костюм произвели впечатление, и водный таксист летел по Гранд-каналу, словно вихрь. А на гостиничном причале к моторке кинулись сразу трое холуев.

Антон Иванович позволил проводить себя в номер. Приказал:

– Пожалуйста, чашку кофе. Эспрессо, двойной. Далее. На два часа закажите столик в «Генрихе Четвертом», у меня переговоры. И еще. Как мне позвонить на остров Лидо?

На Лидо, островке миллионеров, снимала апартаменты Вика.

…Итальянский контрагент совсем не обрадовался неожиданному визиту делового партнера и на ленч согласился кисло. «Ничего, мы тебе рога-то обломаем!» – злорадно подумал Смола. А вот Вика была явно рада его звонку. И только усмехнулась, когда Антон Иванович сказал – с непривычной для себя робостью в голосе:

– Понимаю, что вы очень заняты. Но я прилетел в Венецию ненадолго… И мне очень хотелось бы повидаться с вами. В память о старых добрых временах.

– Смелее, Антон Иванович, – подбодрила его она. – Называйте место и время. Впрочем… вы же меня захотите роскошью поразить… Давайте лучше я вас сама куда-нибудь приглашу. Например, в тратторию Аlla Scala. Это на окраине. Вдали от туристических троп. И кухня на удивление неплохая.

Он пришел в Аlla Scala с цветами. Букет, на опытный Викин взгляд (к цветам она за последнее время привыкла), стоил баснословно дорого.

«Безупречен», – оценила бывшего купчишку Вика. Строгий, без пафоса, костюм. Скромно-дорогие часы. И, ура, ботинки не лакированные – как она его в свое время упрашивала, чтоб повыбрасывал обувь в стиле Аль Капоне!

– Прекрасно выглядите, – искренне похвалила она.

Антон Иванович смутился – впрочем, смущаться его тоже учила Вика: «Не надо этой вашей провинциальной распальцовки. Деньги, мол, пыль на ветру, и весь я из себя – не подступись. Люди должны доверять вам. А для этого вы должны вести себя так же, как они. Любить, бояться, смущаться…»

И вопрос бывший Смола ей тоже задал человеческий:

– Скажите, Вика… вы счастливы?

– Да, – ответила она искренне и быстро. – Да. Я сижу в своей квартирке. Она небольшая, но уютная, и окна выходят на набережную. Здесь так спокойно – особенно сейчас, не в сезон. И так приятно заниматься тем, что нравится… Целыми днями пишу. А вечерами езжу на Сан-Марко пить кофе. Меня никто не дергает, никто не достает. Да, я счастлива.

– А не страшно это? – Глаза Антона Ивановича горели от любопытства. – Не страшно постоянно входить в контакт с потусторонним миром? – Он процитировал: – «Известный психолог Повалеев утверждает, что регулярное общение с умершими людьми может привести к проблемам с психикой».

Вика усмехнулась:

– Видите ли, в чем дело…

Она задумалась. «Да ладно, подумаешь! Даже если и начнет он трепаться – никто ему не поверит. А коль поверит – мне уже все равно. Имя сделано».

И Вика тихо сказала:

– Дело в том, что я мечтала написать роман с самого детства. И написала, и его напечатали. Только… вы же знаете, как бывает со всем новым. С новым товаром. С новой книгой. С вами, наконец, – с новоявленным филантропом…

Антон Иванович смотрел на нее во все глаза. В тарелках стыла нетронутая лазанья. Вика продолжила:

– Итак, мой роман вышел, мечта детства сбылась. Только… он лежал в магазинах на дальних полках, и никто его не покупал. И мне стало так обидно! Вот тогда я и придумала всю эту легенду. С письмом от бабушки. Со снами, которые я якобы записывала… Потом разработала концепцию, обсудила ее с коллегами. Вложила в свою раскрутку все деньги – абсолютно все, что скопила на черный день. Мы наняли парапсихологов – эти мошенники с удовольствием подтвердили, что письмо, якобы пришедшее от бабушки на мой компьютер, создано не человеческими руками. Мы наняли известного психиатра, который выступил в прессе с заявлением, что я абсолютно здорова и единственное мое отличие от остальных – в экстремальных экстрасенсорных способностях. И люди с удовольствием подхватили эту легенду. И раскупили этот роман. А потом его уже и настоящие критики заметили. И западные рецензенты… А парапсихологи – уже не купленные, а обычные – стали писать, что «автор, судя по психолингвистическим особенностям текста, и в самом деле входит в контакт с потусторонней силой».

Она улыбнулась:

– Вот и весь секрет, Антон Иванович. Роман мой – самый обычный, я вас уверяю. Таких – худших, лучших, без разницы – во всем мире продается полно. Просто я догадалась, каким образом мне выделиться из общей массы…

– Значит, ты все это придумала? – выдохнул Антон.

– Ну да.

– И бабушки тоже не было? – уточнил он.

– Почему же? Была, – вздохнула Вика. – И я часто ее вспоминаю. И скучаю по ней. И ставлю свечки за упокой ее души.

– То есть… ты нормальная? – Антон Иванович вдруг перешел на «ты». – И никакие покойники к тебе не приходят? Ты самая обычная, такая же, как я?

Вика хмыкнула:

– Ага.

И тут бывший Смола задал ей вопрос, за который Вика от всей души поставила ему пятерку с плюсом.

Он посмотрел на нее долгим, внимательным, мудрым взглядом и медленно проговорил:

– А бабушка?.. Бабушка… Она на тебя не обидится?

Вика с полуслова поняла его. Она вздохнула и чистосердечно сказала:

– Я много размышляла над этим… И… я думаю… Я думаю, она меня простила… Она меня всегда прощала. Как и я ее…

Вика повертела в руках бокал с мартини и тихо, полушепотом добавила:

– Она меня очень любит.

Евгения Михайлова
• Постигая ненависть •

Мой отец родился одиннадцатого мая. Бабушка каждый год устраивала по этому поводу обед у себя, ставила на стол блюда, которые готовила для нас не меньше трех дней и ночей. Она внимательно слушала первый тост папы, который всегда очень красиво говорил о том, что человек защищен от бед, пока его любит мать, осторожно отпивала глоток из своего бокала и вытирала платком рот и мгновенно взмокшие глаза.

– Майский ты, Вова, – говорила она. – Майский – это всю жизнь маяться. Сильно я тебя жалею. Такой ты удачный родился… Только майский.

Папа опускал свои невероятно длинные ресницы на глаза-каштаны, лицо его на мгновение приобретало детское, потерянное выражение, а затем он произносил свою очередную очень смешную шутку, и мы все покатывались со смеху.

Он был красивым, умным, талантливым. Он был добрым, страстным и не терпел нарушения гармонии, искажения пропорций. Бунт его против примитива бывал бурным, нелепым, никому, кроме нас и его самого, не опасным.

Папа просто взрывал под собой почву, рубил сук, на который мог бы присесть и отдохнуть, истреблял собственную интеллигентность, слабость, свои проницательность и даже внешнее благородство. Это были запои, когда он изо всех сил старался вызвать в окружающих отвращение, чтобы питать собственную ненависть к любому уродству мыслей и душ.

Помню, как я кричала на него, оскорбляла и унижала. Мама открывала дверь и выгоняла из дома к бабушке. И как только за ним закрывалась дверь, я начинала его жалеть, бояться, что он попадет под машину, что не сможет доехать до бабушки и вернуться к нам.

Сейчас я часто думаю об этой удивительной особенности папы – он мог страшно рассердить, обидеть, даже ранить, но он никогда, ни в какой самой ужасной, ситуации не вызывал отвращения. Он приходил после нескольких дней пьянства в грязной рубашке, с сильным запахом перегара и стоял перед нами, как перед своими палачами, взывая к нашему праву казнить его или еще разок помиловать.

Невероятно: его отекшее, покрытое щетиной лицо освещалось самым разумным взглядом, какой я встречала у людей.

Я смотрела на его бессильно опущенные руки – неожиданно нежные, слабые руки с очень тонкими пальцами, как у музыканта. Он – очень крупный, высокий мужчина – вдруг прижимал их к груди, как будто умолял пощадить только сердце. Оно у него постоянно маялось и тосковало, потому он не находил ни отдыха в покое, ни забвения в компаниях и водке.

Папа был очень талантливым и ярким архитектором. Из-за проблем его с удовольствием понижали, лишали премий, часто и зарплаты. А затем, пользуясь папиным неутолимым чувством вины, заставляли его работать сутками и почти даром. Мы жили в основном на мамину зарплату.

Я окончила школу и устроилась секретарем к ректору института. Какая разница, каким путем входить в храм высшего образования? Сразу стала получать хорошую зарплату, а ректор ко мне так неровно дышит, что студенткой стану и диплом получу. И не думайте, что мне нужна формальность. Учиться я умею и люблю. Эту потребность и необходимость мне открывал папа с раннего детства.

Он, кажется, знал все на свете. Просто знал, искал и считал богатством. Для него образование было способом существования, а не добыванием денег.

Я хотела быстрее стать независимой материально. Дома у нас звучала только тема денег. Мать без конца упрекала отца в том, что он не зарабатывает. А он, как будто не понимая, о чем речь, настойчиво переспрашивал:

– Ты больше не любишь меня? – И поворачивался ко мне: – Ира, ты тоже не любишь меня?

Я никогда не успевала ответить. Кричала мама:

– Нет, нет, нет. Ты нам мешаешь. За что тебя любить?!

И папины длинные ресницы, как всегда, прятали его покорность и согласие: «Да, меня любить не за что».

Папа умер оттого, что его не за что было любить. Он перестал бунтовать и сопротивляться. Он погас, как сбитый ветром огонек свечи. Папу спас от жизни его месяц май. Рак – тот диагноз, который часто скрывает настоящую причину смерти.

По жестокой сути, мы все отмучились. Мама стала больше следить за собой, хорошо одеваться. Я скрывала от нее свои мысли и чувства. А понимала я следующее: такого мужчину, как папа, встретить еще раз в жизни практически нереально. Таких не бывает. Редкое или уникальное сочетание благородства, ума, внешней привлекательности. И все это маскирует вход в настоящую пропасть страданий, отчаянных поисков идеала и бессонного отчаяния. То есть – не дай бог встретить: сразу пропадешь.

Маме так повезло лишь по одной причине: она раньше была невероятно хороша собой. Она и сейчас считается красивой, но я все чаще преодолеваю в наших отношениях чувство отторжения, иногда отвращения.

Лишенная ореола папиного восхищения, мама становилась самой собой – обыкновенной теткой с неплохим лицом и нормальной фигурой. Странно: я после смерти отца совсем не находила в ней ни ума, ни доброты, ни обаяния. Возможно, и бедный папа заливал спиртным такое разочарование. Такое разрушение придуманного совершенства.

А когда мама привела нового мужа, все вообще встало на свои места. Примитив притягивается к примитиву.

Николай, отчим, оказался формально видным мужчиной: высоким, с широкими плечами, с печатью основательности и довольства на сытом лице. Но мне с самого начала стыдно было на него смотреть, слышать его разглагольствования. Так говорить и так выглядеть может только ничтожество. А мама подошла ему, как часть обстановки в нашей, очень изменившейся квартире. Они и были две изначально связанные детали в интерьере мира.

Все настоящее, бурное, страстное и красивое унес из нашей жизни месяц май.

У нас нормальная трехкомнатная квартира с длинными коридорами, большим холлом, двумя балконами и туалетами.

Я потребовала, чтобы один балкон и один туалет были только моими. Если бы Коля приходил к нам в гости пару раз в неделю, он был бы для меня незначительным неудобством, как сосед сверху, который годами что-то сверлит два часа в день.

Да и сейчас мы с маминым мужем не то чтобы натыкаемся друг на друга, постоянно мозолим глаза. Разойтись, закрыться у себя в принципе можно. Дело в другом.

В невидимой оккупации нашего пространства. Мне иногда кажется, что третью часть моего личного воздуха эти двое отбирают, отпивают по глотку, как клинические клептоманы. Им некомфортно встречать мой критический взгляд. Они не терпят мои привычки, мои взгляды и, конечно, мои воспоминания о жизни с папой. Никаких скандалов, конечно. Во всяком случае пока. Только выразительное молчание после моих слов, иногда мамин пренебрежительный жест: опять ты за свое, или плоская и пошлая до дрожи шутка Коли.

Мы не можем время от времени не оказываться за одним столом. Я не могу избежать встречи, когда он в трусах выходит из ванной. Он нормальный, здоровый, чистоплотный человек, но я перестаю дышать рядом с ним: не выношу его запаха. Мне противен его голос, вид его жующего рта. А по ночам, когда я выхожу из своей комнаты, чтобы сварить себе на кухне кофе, я непременно должна пройти мимо двери их спальни. Я слышу его утробные стоны и мамину фальшивую имитацию блаженства. И в этих случаях мне хочется открыть их дверь, а потом так ею шваркнуть, чтобы вылетели все окна в квартире.

Я завариваю себе не кофе, а гремучую смесь и спасаюсь бегством на свой балкон. Затыкаю там уши музыкой, вдыхаю ночной воздух и вспоминаю…

Я лежу прямо на горячем песке на пляже, на лице и теле еще не высохли соленые капли моря. А сквозь ресницы я вижу солнце и силуэты мамы и папы. Они обнимаются, целуются, и мне кажется, что ничего более красивого я не видела в жизни. Мне кажется, что любовь мужчины и женщины – это дивный танец, который может прерваться взрывом, катастрофой, но не может быть убит, пока люди живы.

Мама убила папу, а с ним и этот танец. Тот случай, когда обычно говорят с прокурорским видом: «он сам виноват». Но и в ее жизни ничего подобного уже не будет.

Коля ни в чем перед нами не виноват. Он очень хорошо зарабатывает и обеспечивает нас с мамой полностью. Я половину своей зарплаты трачу на себя, половину откладываю на будущую независимость. Я ни разу не поинтересовалась, где он работает.

Судя по привычкам, размаху и возможностям, это не последний чиновник. Представитель той вредной прослойки, которая существует только для набивания собственных карманов. Нет, теперь я знаю, что не только для этого, к сожалению.

Коля умеет подобострастно любить начальство, сильную руку, он способен ненавидеть все, что ему недоступно, что можно только почувствовать. Он враг любой свободы и отклонений от кодекса примитива. Его бред по поводу политики, истории, его пафос и агрессия иногда вызывают у меня наслаждение мазохиста.

Я раздираю собственную душу этими осколками человеческой ущербности, утомляю себя зрелищем макак в клетке, чтобы заставить себя найти, наконец, просвет и выход в свою и только свою жизнь.

Пока не получается: прошлое и настоящее стали кандалами и наручниками. Мне просто нечем взломать решетки. Или незачем. Я не вижу стимула.

Однажды утром сначала задохнулась под тяжелой и темной волной, а затем стала из-под нее выбираться, на ходу просыпаясь. Разлепила мокрые ресницы, увидела между шторами яркий солнечный просвет, вспомнила: сегодня Первое мая. Опять мою плоскую жизнь без событий пересекает месяц беды. И на работу не надо, и дома лучше не оставаться, несмотря на сильное желание просто проваляться пару дней с книжкой и телевизором. Но в квартире уже пахнет пирогами и теми блюдами, которые особенно обожает Коля. Поглощение еды у них с мамой – теперь главное удовольствие.

Да еще, не дай бог, придут наши новые гости. Теперь это всегда знакомые Коли, точно такие же, как и они с мамой. О том же говорят, от того же смеются, так же тащатся от темы денег и приобретений.

Я приняла душ, вышла в полотенце на свой балкон и там высушила под солнцем волосы, прогрела свою бледную кожу, пока она немного не порозовела. Затем влезла в джинсы и черную майку с длинным рукавом, в которой можно и посидеть где-то. Вошла в кухню, налила из кофейника полуостывший кофе и выпила стоя с теплым пирогом.

Мама бросила на меня острый, настороженный взгляд:

– Уходишь?

– Да, прогуляюсь, сходим с девочками куда-нибудь.

Я научилась разговаривать с мамой, поворачивая голову в ее сторону, но избегая смотреть ей в лицо.

Мне с детства все говорили, что у меня очень выразительные глаза: по ним можно прочитать все, что я чувствую. Вот чего бы сейчас не хотелось. Считается, что мама сейчас не знает ничего о моих мыслях и чувствах. Коле и знать незачем. Так выглядит наша дипломатическая корректность. Вместе мы – семья.

Я повесила на плечо сумку, уже на улице позвонила нескольким бывшим одноклассницам. Кто-то оказался уже на даче, две не могли выскочить даже на полчаса, потому что стали замужними замотанными клушами.

Встретилась со мной смешная, как раньше, худенькая и восторженная Вика. Мы с ней сначала посидели в кафе-мороженом, потом я купила в магазине бутылку шампанского, доехали в моей машине до сквера между нашими домами и там на скамейке распили его прямо из горлышка.

Вике хватило: я поняла это после того, как она в ответ на какую-то мою шутку залилась безудержным смехом. Я оттащила ее к подъезду ее дома, а сама медленно пошла по скверу к машине.

Казалось, еще вчера эти деревья были черными и голыми, а сейчас буйная зелень затрепыхалась, приглашая в лето. Самое время подумать об отпуске и о том, на какую сумму я могу уехать подальше от Коли в трусах.

Моя машина была припаркована на въезде в наш двор.

Я не успела открыть дверцу. Незнакомая женщина, которая оказалась рядом, вдруг поздоровалась:

– Здравствуйте, Ирина.

– Добрый день. Мы соседи?

– Нет, я не живу в этом доме. Я приехала, чтобы познакомиться с вами. Мы можем где-то поговорить? Я – Галина, бывшая жена вашего отчима.

Женщина выглядела интеллигентной, спокойной, мирной. У нее было худое лицо с сосредоточенным взглядом, твердые губы с веером тонких морщин над ними – так выглядит след спрятанных горестей. Я мельком взглянула на ее джинсовую юбку, серый джемпер и черные туфли – все по многу раз стиранное, чищенное. Но выглядит неплохо, в стиле модной «состаренности». В моих самых дорогих джинсах между дырками совсем узкие полоски лохмотьев.

Я прикинула, сколько денег у меня сейчас на «Визе», и открыла перед Галиной дверцу с пассажирской стороны.

– Давайте уедем со двора, по дороге расскажете, в чем ваша проблема.

Когда наш дом остался позади, Галина посмотрела на меня с интересом:

– Необычная вы девушка. И внешне, и реакции. Вы сразу решили, что я приехала попросить у вас денег? В общем, не ошиблись. Тут проблема в том, что все ваши деньги вряд ли помогут мне что-то решить. Но у меня такое предложение. Сегодня праздник, мы, можно сказать, родственники, давайте съездим к нам? Я живу с дочерью Мариной, ей девятнадцать лет. Это не очень далеко, почти в центре. У меня праздничный ужин. Если не торопитесь домой, конечно.

– Не тороплюсь. Вообще рада всему, что меня задержит. Такое настроение. Поехали.

«Почти в центре» – примерно там и оказалось. Но никогда не догадаешься, что такие допотопные дома могли уцелеть в Москве, пока случайно на них не наткнешься. Может, в каких-то описаниях это старинный доходный дом дореволюционного купца, раритет, но без реконструкции и каких-либо ремонтов это мрачное, потрепанное строение. Одна надежда, что внутри люди сами привели что-то в порядок.

Я припарковала машину в углу двора, мы вышли, и Галина сказала:

– Сразу должна извиниться. У нас с Маринкой не отдельная квартира. Это коммуналка, еще семь комнат. В принципе люди ничего, приличные, живут постоянно. Только две комнаты купил какой-то риелтор, сдает всякий раз разным странным личностям. За них не поручусь. Могут и напиться, и орать. Я к тому, что вам может показаться непривычно.

– Галина, обращайтесь ко мне на «ты», пожалуйста. Сами говорите: мы, можно сказать, родственники. Что касается моих привычек, то я как раз стремлюсь к их разнообразию. С удовольствием посмотрю на вашу коммуну.

Квартира была на втором этаже. Широкая лестница, огромная площадка, длинный полутемный коридор, двери по разные стороны, запах не сильно съедобной еды из общей кухни…

Мама дорогая, такое впечатление, что сейчас выкатятся герои Зощенко и устроят пролетарскую драку из-за ершика.

В комнате Галины стерильная чистота, довольно красивая мебель, штора из плотной кружевной ткани серебристых тонов. И узкое, бледное лицо девочки с огромными серыми глазами. И тонкая белая шея, и неожиданно сильные, мускулистые руки, сжимающие подлокотники кресла. Это инвалидное кресло.

– Здравствуй, Марина, – сказала я.

Лицо девочки как будто зажглось изнутри: просветлело и порозовело без улыбки.

– Привет, Ира, – ответила она. – Добро пожаловать к нам.

Галина пошла на кухню разогревать ужин.

Я присела на диван, мучительно думая, что сказать, можно ли спросить о чем-то. И в чем интерес этих людей? Зачем они на самом деле позвали меня?

Но Марина заговорила сама, просто, легко. У нее был приятный голос с едва заметной хрипотцой. Я, кажется, поняла, что с ней.

– У меня боковая спинальная атрофия, – сказала она. – Ты знаешь, что это?

– Читала. Отмирание мышц, со ступней и выше…

– Да. Я могу еще ходить, просто в кресле удобнее. Без него заваливаюсь и промахиваюсь. – Она виновато улыбнулась. – Но я целый день одна, много тренируюсь. Руки у меня очень сильные. Веришь, я ремонт одна почти сделала. Убираю тут два раза в день полностью.

– У вас очень красиво, – подтвердила я. – Со вкусом, я бы тоже так подобрала цвета.

Галина вошла с большим подносом. Накрыла большой стол белой скатертью, расставила тарелки, достала из холодильника бутылку вина.

– Ира, у нас за той ширмой свой санузел – туалет, раковина и душ. Можешь помыть руки. – Галина протянула мне чистое полотенце.

В этом закутке, на полке перед маленьким зеркалом я обнаружила дорогую помаду и несколько флаконов с очень дорогими французскими духами. Остатки былой роскоши, похоже.

Еда оказалась вкусной, вино легким и приятным, пироги вкуснее, чем у мамы.

«Выпечка сама выбирает себе хозяйку», – где-то я слышала такую ерунду.

Мне было хорошо с этими людьми. Они обе оказались образованными, продвинутыми, информированными. Увлеченно вспоминали о разных странах, в которых успели побывать.

– А жили мы за квартал отсюда, – сказала Галина. – Мы с тобой проезжали эту башню с зеркальными стеклами на террасах, с черной узорной оградой.

– Да ну! – поразилась я. – Это же очень блатной дом. Министры, мэрия и все такое.

– А где, ты думаешь, работает твой отчим? – улыбнулась Галина.

– Понятия не имею, – пожала плечами я. – А что, большой начальник?

– Не маленький. Один из замов мэра. Неужели ты правда не узнала, не читала ничего о нем? Фамилию, надеюсь, знаешь?

– Редкая, что и говорить, фамилия, – рассмеялась я. – Васильев. У нас в институте таких как минимум треть. Ой, а Коля не тот Васильев, который в Москву радиоактивный реагент завез? Этот скандал я знаю, сама подписывала против него петиции.

– Это папа, – с детской гордостью и взрослой насмешкой сказала Марина. – Я даже сохранила расследование фонда коррупции, сколько миллионов он на этом заработал. Забываю только всегда, в рублях или долларах.

– Теперь я ничего не понимаю, – изумленно произнесла я. – С какой стати он поселился в нашей трешке? Сколько у вас там комнат было в той квартире?

– Восемь, – ответила Галина. – Плюс терраса сто пятьдесят метров с бассейном. Но там уже третий год идет колоссальная реконструкция, читала, что Коля на это потратил уже триста пятьдесят миллионов, вроде рублей. А развелись мы четыре года назад, Марине тогда было пятнадцать, она только начала болеть, диагноза окончательного не было. Ты не поверишь: инициатором развода была я. Не потому даже, что изменял. Просто разлюбила, терпеть больше не могла. И хотела жить своей жизнью, а не обслуживать мужа за деньги, которыми меня каждый день попрекали. Вот теперь мы и хлебаем мою независимость полными ложками. Сначала мы с Маринкой снимали квартиру, судились по поводу раздела той, нашей, три года. Да и сейчас я еще не сдалась. Я юрист по профессии. А у Коли армия юристов, купленный суд. Короче, раздел он меня до нитки. И продавил решение, по которому я вынуждена была согласиться на денежную компенсацию нашей доли. Эта доля все таяла и таяла у его экспертов. В результате я поняла, что, если не соглашусь хоть на что-то, мы на улице окажемся. И дело даже не в этом, а в том, что он пригрозил лишить меня материнских прав и отправить Марину в специальное учреждение. Сказал, что обвинит меня в ее болезни, в недолжном уходе… Короче, все было более чем реально. Вот и купила я эти хоромы. Ты, конечно, подумала, что я у тебя деньги просить собираюсь. Так вот: это так. Лекарство, которого нет в России, я заказываю в Швейцарии, вот сейчас выкупить не могу. Но речь только о долге, я верну обязательно. Если скажешь, что не надо возвращать, ты типа нас пожалела, тему закрываем.

– Я поняла. У меня есть свои деньги. Сейчас переведу тебе, Галя, на карту, и обмоем сделку. Есть еще такое вино? Кстати, неужели у реагентного зама нет даже завалящей виллы в Италии? Почему он торчит у нас в Тропареве?

– Все у Коли есть. И в Италии, и на юге Франции, да и в Лондоне кое-что. Просто сейчас сезон стрижки бабла для коммунальщиков в Москве. А потом, наверное, поедут отдыхать.

– Вот это отличная новость. Я сегодня как раз пыталась рассчитать, как далеко смогу уехать на свои сбережения от них. А так вы можете рассчитывать совсем на другую сумму. Я обожаю тропаревские пруды.

Галина сбегала в магазин еще за бутылкой.

Я напилась у них там, уснула на диване. Сквозь сон чувствовала, как на мне расстегивают джинсы, потом чем-то накрывают, под голову подсунули подушку. Проснулась среди ночи и в свете маленького ночника увидела рядом с собой тоненькую фигурку в белой ночной рубашке.

Марина сидела в своем кресле, прижав к груди руки, как будто кого-то молила о чем-то.

– Что ты здесь делаешь? – шепотом спросила я.

– Ты не поверишь, – тихо ответила она. – Я у тебя ворую тебя. Я пожила сейчас в твоем прекрасном теле, у меня было твое чудесное лицо. Я была счастлива. Ты похожа на «Венеру» Боттичелли. Я не мечтаю быть просто здоровой, как все. Какой смысл мечтать о том, чего не может быть? Пусть будет такая сумасшедшая мечта: я стала тобой.

Сказать честно? Я еще никому на свете не казалась прекрасной и чудесной. В лучшем случае называли симпатичной. Я не переоценила это восхищение Маринки и не могла заподозрить ее в лести. Я просто поняла, о чем она.

Марина моложе меня на шесть лет, но болезнь оставила ее в возрасте невинного и беспомощного ребенка, который оказался изгнанным, заточенным, изолированным от всех благодаря содружеству наших дивных родителей. И вдруг в этот ее мрачный, из последних сил украшаемый закуток явилась я. Здоровая, свободная, способная передвигаться по целому свету, оплатить ее лекарство, уснуть по пьяни на чужом диване, возможно, посапывать или похрапывать во сне. Как родственница. Как близкий человек. Как старшая сестра.

Наверное, и я не испытывала раньше чувства острого, внезапного родства. Не к кому было. И эти пронзительно сияющие глаза, эти нежные косточки под прозрачной кожей, это самое преданное отношение в самом чистом виде – вот что меня просто сломало. Разрушило крепость моего противостояния всему, что окружило меня после смерти папы. Это у папы могла быть такая младшая дочка, как Марина, а не у реагентного козла, который обошелся с нею как с заложницей врага.

Я так надолго задумалась, что Марина тревожно спросила:

– Я тебе помешала? Если я навязчивая или… противная, – скажи честно. Я знаю, так бывает. Ты меня не обидишь. Ты больше не приедешь к нам?

– Ты что? Обязательно приеду.

– Тогда скажу: у меня послезавтра день рождения.

– Ты майская? – ахнула я. – Я к тому, что май всегда приносит мне подарки, иногда очень горькие, но всегда важные. Я не просто приеду. Я хочу вырвать тебя отсюда хоть на час. Погулять, посидеть в хорошем месте. В красивых платьях. Тебе я сама куплю, ты согласна?

Марина почти в панике прижала ладони ко рту, зажимая вздох со всхлипом. Ответила без слов. Просто опустила мгновенно намокшие ресницы.

– Вот и хорошо. – Я сжала ее горячую руку. – Ложись спать. Я утром тихонько уеду, не стану вас будить. Мы с тобой сейчас обменяемся телефонами. И не смей бояться, что я не вернусь. Запомни: я всегда выполняю обещания. Жди меня спокойно, а то сил не хватит на наш праздник.

Я уже не уснула до утра. Дождалась, пока они обе перестали ворочаться на своих кроватях, ровно и сонно задышали, встала, умылась в их закутке-ванной. Капнула себе на пальцы духи Галины из разных флаконов и прижала к лицу, за ушами, к волосам. Люблю именно коктейль запахов.

Домой я приехала к завтраку на нашей кухне. Вот еще в чем разница между людьми. Папа накануне свободного дня до поздней ночи или рассвета читал, смотрел кино, слушал музыку. Вставал ближе к полудню. Я тоже так поступаю. А Коля вечером вырубается как сурок после своей, получается, мошеннической деятельности. И вскакивает рано утром, как селянин, которому надо картошки нарыть. А нужно ему тупо пожрать. Никогда не думала, что человек способен растянуть завтрак на час или два.

Я прошла к холодильнику, взяла бутылку минералки, отпила из горлышка и только после этого повернулась к ним:

– Привет. Засиделась вчера в гостях, выпила, не хотела ночью ехать и не стала вас будить.

Мама кивнула, даже улыбнулась, а взгляд заинтересованный, любопытный. И носом потянула: у нас дома нет таких духов. Помечтала, наверное, что я нашла наконец богатого любовника.

Коля что-то пробормотал набитым ртом. Сидит в коротких шортах: лето, легальный повод постоянно ходить практически в трусах.

– Есть будешь? – спросила мама.

– Нет, только спать.

Я пошла к двери, потом резко повернулась к ним и радостно произнесла:

– А вы хитренькие буратины. Что же вы мне за полгода так и не рассказали, что Коля – тот самый известный целому свету Николай Васильев? Все узнаю от чужих людей. Реагенты, бабки, квартира с бассейном, вилла в Италии, то да се… А я лишний раз на мороженое или шампанское стесняюсь попросить. Это я так, к слову. Не напрягайтесь.

Я проспала до вечера, а потом поехала по магазинам – искать платье Марине. С арифметикой у меня не очень. Посмотрела по онлайну, сколько денег у меня осталось на счете, отняла на калькуляторе сумму, которую собиралась потратить на отпуск, постаралась запомнить остаток. Вот он пусть и будет, а то, что на отпуск, можно тратить.