Читать книгу "Весна с детективом"

Мне нигде так сладко не отдохнуть, как в собственной квартире, из которой уедут мама с Колей.

Я знаю хорошие магазины, не раз попадалось то, что нужно, настоящий бренд, отличные ткани. У каждой девушки должно быть хоть одно по-настоящему дорогое платье. И я почти купила наряд из последней знаменитой коллекции: Маринка в нем была бы как Дюймовочка в цветке. У меня бы как раз хватило. После праздников зарплата. Но…

Цена на лекарство из Швейцарии, стертые подлокотники инвалидного кресла, сезон ягод и прочих витаминов, а главное, суды и адвокаты в борьбе за квартиру… Нелепо тратить такую сумму просто на тряпку. И я приняла самое мудрое решение в своей жизни.

Поехала в один маленький хитрый магазинчик и нашла там классную китайскую подделку того платья от Диора, которое видела недавно в каталоге. Там был синий шифон с ручным кружевом и розовыми жемчужинами. Здесь то же самое до мелочей, только это синтетика и жемчуг фальшивый. Хотела бы я видеть эксперта, который сразу определит. А в нашем случае синтетика лучше: не мнется и хорошо стирается.

В день рождения Марины Галина должна была вернуться поздно: она представляла чьи-то интересы в запутанном деле.

Я обсудила с ней по телефону нашу идею. Она сначала испугалась, потом согласилась:

– Наверное, это хорошая идея. Лучший подарок девочке, я сто лет ее никуда не возила: нет времени, тяжело выбираться, да и с настроением всегда не очень. Если ты думаешь, что справишься…

– Будет трудно – вернемся. Какие проблемы? В любом случае будем на связи.

Я приехала за Мариной часов в пять вечера. Жильцы «вороньей слободки» смотрели на меня с тупым недоумением в коридоре.

Черт, какое-то Зазеркалье, а не квартира. Хорошо хоть те буйные квартиранты, о которых рассказывала Галина, не попались.

В комнате я поставила на стол торт и шампанское:

– Это потом с мамой отметишь, она поздно приедет. А мы начинаем собираться.

Платье – все из синих мягких лепестков – окутало Марину, как морская волна большую белую жемчужину. Глаза ее сразу стали глубокими и синими.

Я чуть подвела ей ресницы тушью, губы подмазала золотисто-розовой помадой, причесала русые прямые волосы, открыв чистый лоб. И восхитилась результатом. Это не я – «Венера» Боттичелли. Я обычная, здоровая, грубоватая телка. А Марина в лепестках – видение, ангел.

– Ты только перестань волноваться и трястись, – сказала я ей. – Нам нужно решить главную проблему: мы кресло берем или справимся так?

– Мы справимся, – решительно ответила Марина. – Я же говорила: я могу ходить, просто плохо чувствую ноги: могу промахнуться, завалиться. Но если буду держаться за твою руку, то никто ничего не заметит. Только… Если увидим, что на меня смотря, как на калеку, вернемся домой, ладно?

– Ладно. Сказала бы я тебе, кто такие калеки и как много их среди тех, кто хорошо чувствует ноги, – но это длинный разговор. Как-нибудь потом. Пошли.

Главным моим подарком был как раз этот вечер. Разумеется, я не пустила выбор ресторана на самотек. Слишком хорошо знаю публику в тех пафосных местах, куда самое последнее ничтожество приходит пустить пыль в глаза таким же и почувствовать себя уважаемой личностью за свои бабки. Да, таким безмозглым, жирным и сытым может помешать отдыхать больной ребенок. Если кому-то станет плохо на их глазах, они вызовут полицию, чтобы убрали нарушителя. Нет, у меня все было под контролем.

Как-то познакомилась с отличной женщиной в Сети. Нашлись общие темы – защита животных, одежда, духи, рецепты пирожных. И вдруг узнала, что Мария – известный в мире ресторатор. У нее небольшие уютные и красивые ресторанчики в Питере, Москве, Италии, Франции. Повара-итальянцы, коллектив единомышленников, публика проверенно интеллигентная. У Марии титул самой влиятельной женщины Санкт-Петербурга. Сидеть часами в ресторане – это не мое занятие, но как-то вырвалась. Получила настоящее удовольствие. Вот туда мы с Мариной и поехали. Мария, конечно, была в курсе.

Даже не стану рассказывать, как нас там встретили, как усадили, какую прелесть подавали. Когда черноглазые итальянские музыканты пришли к нашему столику петь серенаду, глядя только на Марину, у меня спазмом сжало горло.

Девочка была счастлива, как, наверное, никогда.

Вот после этой серенады Марина вдруг вспомнила о своем отце.

– Папа не всегда был таким, – сказала она. – Мы с ним были в Италии. Я думала, он меня любит.

– А что ты знаешь о разводе родителей? – спросила я. – Я думаю в последнее время: не встречалась ли моя мать с твоим отцом еще при жизни папы? Вспоминаю последние годы папы, и мне кажется, мама ему изменяла. И Галина что-то говорила об изменах.

– Я многое знаю, – ответила Марина. – Стала все замечать, когда заболела. Знаешь, если человек не может ходить, как другие, если у него нет друзей и развлечений, он живет глазами, ушами, кожей, сердцем. А оно вздрагивает от каждого удара словом или взглядом. В нашей квартире было много людей, они все перестали меня замечать, как мебель. Я слышала разговоры по телефону, ссоры родителей. Не знаю точно, одна женщина была у папы тогда, четыре года назад, или разные, но точно кто-то был. А он любит твою маму?

– Понятия не имею. Я живу параллельно. Но думаю, их обоих все устраивает. По крайней мере маме он точно не изменяет. Торчит после работы и в выходные дома.

– Они и сейчас дома? – дрогнувшим голосом вдруг спросила Марина.

– Наверняка, – ответила я. – Ты что… Ты хочешь его видеть? Не может быть.

– Я бы хотела. Извини, из этого ничего не вытекает, просто вдруг затосковала, что ли. Мне так хорошо, как здесь, нигде не было. Наверное, поэтому подумала: а вдруг папа меня еще любит? Хоть капельку. Мне совсем не плохо в нашей комнате. Мне же не из-за этого плохо. А он, может, переживает.

Не знаю, где была в тот вечер моя голова, ее, кажется, совсем снесло этой доверчивостью и нежностью Маринки. Но я вдруг сказала, неожиданно для себя:

– А поехали. Повидаемся. Почему нет. А вдруг. В любом случае лучше все знать, чем гадать и надеяться.

Галине мы решили ничего не говорить. Попрощались с Марией, администратор преподнес Марине букет темно-красных роз в честь дня рождения. И мы поехали к нам домой. Идея была – коротко повидаться, сделать сюрприз папе в день рождения дочки. И самое невероятное – это то, что даже мне с моим цинизмом не удалось вложить в замысел издевательский смысл.

Я почти поверила, что возможна трогательная встреча родных сердец. Такая сцена из индийской мелодрамы, залитая слезами и песнопениями.

Было около девяти часов вечера, когда мы с Мариной вошли в квартиру. Пошли сразу в кухню, на запахи и голоса. Надо, конечно, быть владельцем тысяч квадратных метров элитной недвижимости, сооружать там бассейны и изыски на сотни миллионов, – и оставаться в душе и по сути домашним, сытым тараканом, который чувствует себя счастливым только в облаке пара горячей картошки на круглом столе.

Таким и на этот раз было меню. Блюдо с горячей картошкой в мундирах, селедка с луком, винегрет, две бутылки водки, какое-то вино. Мама жарила отбивные у плиты. Коля в белой майке и шортах достал из морозилки запотевшую бутылку пива.

Они оцепенели, увидев нас. Коля открыл рот, мама побледнела.

– Здравствуй, папа, – произнесла Марина. – Ира сказала, что ты дома и не будешь против. У меня сегодня день рождения, ты помнишь? Вот букет подарили. Я захотела его вам привезти.

В этот момент еще было возможно какое-то нормальное развитие. Но Марина посмотрела на маму и потрясенно воскликнула:

– Это вы? Не могу поверить. Это вы приходили ко мне три месяца назад, сказали, что из опеки, какая-то заведующая по делам инвалидов. Вы пугали, что меня насильно отправят в стационар для инвалидов, потому что мать меня фактически бросила, занимается сутяжничеством. Как вы могли? Вы же обманывали!

По маминому лицу расползались багровые пятна, и я сделала отчаянную попытку хоть как-то спасти ситуацию.

– Марина, в чем смысл вопросов? Да, конечно, то была она. Так ты с отцом приехала повидаться, а не искать благородных героев. Мое предложение ко всем. Давайте просто посидим и отметим день рождения Марины. Потом я отвезу ее домой.

Мама так и осталась торчать у стены. Коля подошел к Марине, осторожно дотронулся до ее плеча, сказал: «Поздравляю». Взял из ее рук букет, положил в раковину, подвинул Марине стул, повернулся к матери:

– Люда, садись. Давай действительно отметим. Не будем портить вечер. В каждой семье свои проблемы.

Мне было понятно, что нужно хватать Марину в охапку и валить отсюда впереди собственного визга. Но было поздно: она уже сидела за столом.

Мама поставила еще два прибора, присела тоже. Коля разлил по рюмкам – себе и матери водку, нам с Мариной вино. Марина к еде не притронулась, а вино выпила. Она была не в порядке. Губы дрожали, глаза – огромные, отчаянные, перепуганные и решительные.

Коля вновь наполнил рюмки, встал и решил произнести тост:

– В общем, за все хорошее. За здоровье, как говорится, за майские праздники, за мир и труд…

– Поздравляю с днем рождения. – Моя мать протянула к Марине рюмку, чтобы чокнуться.

– Да не хочу я с вами пить! – Марина оттолкнула ее руку и сжала кулачки на столе. – Вы не хотите мне здоровья. Вы вообще не хотите меня в своей жизни. И вы заодно. Я вам не верю…

– Так за каким чертом ты сюда приползла? – Коля навис над ней своим большим брюхом, красным, пьяным лицом. – Пришла с цветочками – «папа», «папа»… А на самом деле оскорбить просто хотела. Праздник нам испортить. Вся в маму: злобная и мстительная. И себе на уме. Иру нашла, обработала, на жалость взяла. Какая ты несчастная, больная, брошенная?! А кто твои лекарства оплачивает, кто путевку покупал, а? Кто сейчас сел с тобой за стол, как с родным человеком? Так я тебе скажу: никто, кроме отца, с калекой за стол не сядет. И права была Люда: не место тебе среди нормальных людей.

А дальше я в потрясении какие-то минуты фиксировала кадры, как механическая камера, потому что меня парализовало.

Марина поднялась, и ее руки вцепились в горло Коли. Он, видимо, не ожидал, что у нее могут быть такие сильные руки. Он держался за спинку стула, не пытаясь вырваться. Его лицо багровело, отекало, глаза наполнялись ужасом и бешенством.

– Люда, звони в полицию, – прохрипел он.

И эта идиотка позвонила, пока я пыталась оторвать руки Марины от горла ее отца.

Они приехали чуть ли не мгновенно. Наверное, мама знала, как надо вызывать.

Три черных робота. Два стали по обе стороны от Марины, третий потребовал ее документы.

Я протянула ее паспорт, который достала из сумочки. Сама взяла телефон и сделала несколько снимков, общих, лица полицейских крупно, Колю в рост, в шортах, которые спустились с раздутого брюха. Командир, проверивший паспорт, начал писать протокол со слов Коли и моей матери. Потом окинул взглядом еле стоящую на ногах Марину и что-то пробормотал насчет «поедем в отделение, будем разбираться».

– Минуточку, – громко заявила я. – Вы меня видите? Я – главный и единственный незаинтересованный свидетель. И это моя с матерью квартира. Прошу записать мои показания, я в любом случае доведу их до сведения вашего начальства и общественности. Я и снимки сделала.

А дальше я им открыла глаза. На то, что нетрезвый бугай на обычной кухне, где якобы случилась бытовуха, – на самом деле большой начальник ЖКХ Николай Васильев. Что он выгнал из своей квартиры в элитном доме жену с больной дочерью. Что она приехала с ним повидаться в день своего рождения, а он назвал ее калекой и заявил, что таким не место среди нормальных людей.

– Вы, конечно, в курсе, что это статья УК «дискриминация». А дальше он, этот самый Васильев, схватил стул за спинку, вот этой самой рукой, и занес его над головой дочери. Я и это, кажется, успела сфотографировать, попрошу со спинки стула снять отпечатки пальцев. Речь о покушении на убийство. Марина защищалась.

Короче, – заключила я. – Поскольку Васильев вам большой начальник, будет сейчас давить на следствие и суд, а он заинтересован в том, чтобы сжить со свету свою единственную дочь из-за квартиры, я прямо сейчас отправляю все, что сказала, вместе со снимками в интернет. Поехали, ребята? Коля, ты готов?

– Не делай этого, – взревел Коля. – Она клевещет, но ссора действительно была. Я погорячился, сознаю, прошу прощения за ложный вызов. Это жена не поняла и позвонила. Я компенсирую ваше время, если что.

…С того вечера прошло ровно три года. Сегодня я одна в своей квартире отмечаю день рождения Марины, девочки-лепестка, выбранной мною в младшие сестры. Это было время таких свершений, преодолений, приобретений и в результате окончательных потерь, что я сейчас хочу одного. Тишины.

В тот кошмарный вечер лед провалился, вулкан взорвался раскаленной лавой, никому не заметное течение жизни одной семьи обнажилось и сломалось.

Сейчас я понимаю, что так должно было случиться. Просто потому, что иначе было уже никак. Замять Коле уже ничего не удалось. Я допустила одну маленькую утечку, причем источником стал как раз один из полицейских, который за небольшую плату передал информацию о скандале в семействе Васильева одному телеграмм-каналу. Тот поискал вокруг, копнул вглубь. Много интересного узнали люди об одном реагентном короле.

У Галины в ее исках появились добровольные помощники – известные адвокаты и правозащитники, которые всласть попиарились на таком выигрышном деле. Богатый, не сильно чистый на руку чиновник запихнул родную больную дочь в закуток «вороньей слободки». Они со своей второй женой терроризировали девочку и ее мать, шантажировали, пугали. Процесс, как говорится, пошел.

Мама с Колей бежали из нашей квартиры в ненависти, отвращении и страхе.

Мне кажется, они боялись, что не смогут сдержаться и прикончат меня прямо тут, где я обвинила Колю в попытке убийства дочери, которой он не совершал.

Виной я не мучилась: поехали они не на скамейки вокзала, а в свои отремонтированные хоромы с зеркальными террасами и бассейном. Его юристы уменьшили реальную долю Галины и Марины в стоимости этой квартиры, насколько смогли. И все равно по суду Николай выплатил им огромную сумму.

Нам ее хватило, чтобы выбрать отличную квартиру. Всего две комнаты, но все помещения большие, с широкими коридорами, двумя террасами – открытой и закрытой, везде полно воздуха и света.

Я прожила там рядом с Мариной две недели. Две последние недели. Я прощалась и провожала. Знаете, сейчас, конечно, сердце рвется, все хочется туда вернуться и еще как-то задержаться хоть на день. А тогда… Тогда мы не были несчастны. Нам не было страшно и больно. Я говорю за двоих, потому что души наши слились, слезы и смех смешались, мысли были одни.

Марина принимала каждый день, каждый луч, каждый звук и прикосновение с восторгом и благодарностью только что родившегося ребенка. И она знала, что делает меня счастливой, сообщая, как далеко еще ползти атрофии до ее нежного сердца. Есть жизни, которые ничего не стоят, а есть минуты, за которые можно отдать жизнь. Вот и все, что я скажу о тех временах.

Да, я стала студенткой, Маринка помогала мне учиться. Ректор поможет мне экстерном получить диплом. И это будет тот диплом, за который папе было бы не стыдно. К тридцати годам я готова наконец продолжить его дело, но на другом, железном с точки зрения устойчивости уровне.

Беда ни к кому не приходит одна, даже к тем, кто в состоянии от нее откупиться.

Год назад Колю взорвали вместе с его автомобилем. Заказчиком оказался конкурент по бизнесу. Моя мама осталась богатой вдовой. Живет в той самой квартире. За все эти годы мы встречались несколько раз – в основном на нейтральной территории. Очень редко и по делу разговаривали по телефону. И вот сегодня она позвонила и сказала, что приедет: взять какие-то важные документы, которые остались в ее секретере.

Она позвонила в дверь, я открыла, сказала, что она отлично выглядит. Это было почти правдой. Высший класс ухода, искусства и лицемерия. И пустой, жесткий взгляд.

Она ответила:

– А ты нет. Ты не выглядишь отлично. А точнее, ты выглядишь, как и положено старой деве, у которой ненависть выжгла потребность даже в человеческих отношениях с мужчиной.

Жестоко, но я на нее не обиделась. Это близко к правде. Мне хватило ее опыта, чтобы закрыться от подобных катастроф, преступлений, от таких жертв и такой вины.

Она для виду поковырялась в секретере, сунула не глядя в сумку пару бумажек. Потом присела рядом со мной за стол. У меня на нем стояла только бутылка шампанского, на донышке осталось.

Я разлила нам эти капли. И мама сказала:

– Я хотела тебя увидеть на самом деле. Я надеялась: вдруг ты обрадуешься. Вдруг эта твоя ненависть уже прошла. Ты всю жизнь следила за мной, как враг. Я обижала твоего прекрасного, умного, талантливого и такого бескорыстного папу. Я нашла себе богатого и обычного человека, с которым мне было просто, спокойно и уютно. У него оказалась больная дочь, в чем ни я, ни даже он не были виноваты. Но твое дело – только выносить приговоры. Вот они исполняются. Коли нет, я тебе больше не мешаю. Даже не спрашиваю, получила ли ты то, что хотела. А совет хочу дать. Если ты все же встретишь такого распрекрасного, идеального, с твоей точки зрения, мужчину, как отец, если станешь его женой… Не рожай ребенка ни в коем случае. Он станет твоим врагом, когда ты начнешь биться за то, чтобы он был сыт и одет.

Мама крепко сжала задрожавшие губы, поднялась, протянула ко мне руку и сразу отдернула ее, как будто ее ударило током.

– Я боюсь до тебя дотронуться, – вдруг жалобно сказала она. – Я хочу уйти и боюсь повернуться к тебе спиной. Как будто ты в нее выстрелишь.

– Хочешь остаться? – спросила я. – В твоей комнате все как было. Я поставлю варить картошку, как вы любили. Включу телевизор – первый раз за три года. Мы наденем наши старые халаты и наконец вернемся с войны. С нашей, мама, войны. Она закончилась. Обними меня.

Александр Руж
• Черный дервиш •

Сидела себе Анита за столом и вышивала. А что прикажете делать, когда на улице уже час как сыплет мелкий противный дождь пополам со снежным просом? После завтрака она потопталась на крыльце, кутаясь в шерстяную шаль и раздумывая, стоит ли совершать моцион. В результате теплолюбивая южная натура взяла свое. В гостиной да перед натопленным камином оно куда уютнее.

Псковское захолустье, где находилась деревня Медведевка, окруженная со всех сторон лесами, не отличалось идеальным климатом. Зимой морозно и сугробы по плечо, а летом – как повезет. Иногда зной, дышать нечем, а иногда зябко, даже в конце июня заморозки случаются. Прочие же времена года – ни то ни се. Нынче, например, весна выдалась ранняя, но мокрая: снег сошел в конце марта, и сразу же зарядили ливни. Медведевка, которую связывал с ближайшим городом один-единственный шлях, оказалась во временной изоляции. Хорошо еще, что припасов и у крестьян, и у господ достаточно, никто не голодал. Неделю назад потоп прекратился, дорога подсохла, и конюх Ерофей рискнул пуститься в путь на телеге, чтобы купить свечей, табаку, галош и еще кой-чего из предметов первой необходимости. Вылазка завершилась успешно, однако намедни с утра небеса опять прохудились. Что поделаешь с капризной русской природой!

За дверью послышались скрежещущие звуки – это вернулся Алексей Петрович Максимов, он же Алекс, супруг Аниты, и старательно счищал скребком налипшую на сапоги грязь. Он, как рачительный хозяин, еще на рассвете решил обойти свои владения и проверить, в каком состоянии поля и не побило ли озимые.

В гостиной прибиралась служанка Вероника – шуршала тряпкой, смахивая пыль и наматывая на швабру замеченные в углах паутинные кружева. Анита свыклась с ее постоянным присутствием и обращала на нее внимания не больше, чем на мебель.

Алекс вошел в гостиную. Промокшую тужурку он оставил в передней, но с его волос текло, они слиплись стрелками.

– Погода дрянь! – констатировал он, хотя это и так было очевидно. – Чем занимаешься? А, кройка и шитье… – Он присмотрелся к буквам, которые были вычерчены аккуратными стежками на батистовом квадратике. – «Т», «А», «М» и недописанная завитушка. Дай подумать… Если учесть, что через три дня мой день рождения, то это, видимо, подарок. А литеры означают… – тут он мгновение помедлил – «Te amo, mi querido[1]1
  Люблю тебя, мой дорогой (исп.).


[Закрыть]». Угадал?

– Ты делаешь успехи, – улыбнулась Анита. – За те два года, что мы живем вместе, ты стал поразительно догадливым.

Она не жаловалась на судьбу. Пекло гражданских войн в родной Испании, вынужденная эмиграция, смерть первого мужа – все это теперь в прошлом. В имении Алекса она нашла покой и семейное счастье. Зная свой неуемный характер, Ани понимала, что рано или поздно ее снова потянет на приключения, но сейчас… сейчас так чертовски приятно было сидеть у камина, под скрип рассыхающихся от жара балок старого дома, и заниматься милыми пустяками.

Максимов сел в кресло и потянулся к стоявшему на подоконнике графинчику с наливкой.

– Я многое могу объяснить, – признал он не без самодовольства, – но есть вещи, находящиеся за гранью моего понимания.

– Это какие же?

– К примеру, иду я давеча по деревне и вижу, как из избы выходят крестьяне, в руках у них оглобля, к ней привязан колокольчик, а впереди идет баба и подметает веником прошлогоднюю траву. Я уж думал, кто-то из нас с ума сошел: или я, или они…

– Э, Лексей Петрович! – бесцеремонно влезла Вероника и стрясла ему на голову клок паутины. – Это ж Ксанку Прокудину сватали. Она из вепсов, а у них обычаи, как у нехристей.

– Положим, свадебные обряды у всех народов бессмысленные и беспощадные, – возразила Анита и перерезала ножничками шелковую нитку. – А про Ксану я знаю. Сама ей два дня назад разрешение давала замуж за кузнеца выйти.

– Теперь и я знаю. – Алекс плеснул себе наливки в хрустальную стопочку и с наслаждением выцедил. – Уф-ф!.. Но согласись: увидишь такую процессию и рот разинешь: что происходит?

– Да? – Анита расправила платок с готовой вышивкой и посмотрела сквозь него на окно. – А если бы ты увидел в нашем дворе, скажем… верблюда, а на нем – столичную графиню, как бы ты это объяснил?

Алекс добродушно рассмеялся.

– Ну, тут и объяснять нечего! Это же полная нелепость…

– Серьезно? Тогда посмотри вон туда. – И она указала на только что протертые Вероникой оконные стекла.

Максимов проследил за ее пальцем и застыл с пустой стопкой в руке. Во дворе, аккурат перед фасадом усадьбы, переминалось с ноги на ногу двугорбое животное с притороченными по бокам чемоданами. Видно было, что оно устало после долгой и трудной дороги, шерсть от дождя свалялась, и вид оно имело печальный. Меж его горбов сидела пышнотелая барыня в длинной накидке без рукавов, известной под названием «ротонда», сафьяновых сапожках и зеленом берете, больше подходившем для светских раутов, чем для длительных вояжей по бездорожью. Барыня держала над головой кокетливый зонтик, которым силилась прикрыться от падавших с неба капель, и переругивалась со стоявшим подле верблюда погонщиком в чалме – видимо, требовала, чтобы он поскорее помог ей спуститься на грешную землю.

Анита бросила платок на стол и выпорхнула из дома.

– Мэри! Вы ли это? – воскликнула она, сбежав с крыльца в лужу размером с небольшой пруд.

– Нюточка! – вскричала дама в ротонде и ударила верблюда в бока пятками. – Да ляг же ты, болван, дай слезть!

Верблюду не улыбалось плюхаться брюхом в студеную воду, но погонщик в чалме дернул его за узду, и мохнатый великан с мученической гримасой покорился. Дама отшвырнула зонтик, засеменила к Аните и с ходу троекратно расцеловала ее, истинно по-русски, со всем пылом и от души.

– Нюточка! Как я счастлива, что добралась до вас! Мы полдня шли по вашим джунглям, видели волков, зайцев, белок и еще бог весть каких ужасных хищников… Восхитительная Тмутаракань!

Эта эпатажная и во многом нелепая как по внешнему облику, так и по манере говорения дама была петербургской приятельницей Аниты. Звали ее Марья Антоновна Госкина, и она многократно становилась объектом сплетен высшего общества. Ей было чуть меньше тридцати, но она уже пережила двух мужей. Первый – граф Госкин, одаривший ее титулом и четырехэтажным особняком на Невском проспекте, – скончался от сердечного приступа через два года после свадьбы. Поговаривали, что Марья Антоновна немало поспособствовала этому, но Анита досужим слухам не верила. Дряхлый граф имел отнюдь не богатырское здоровье, меж тем любил баловаться французскими коньяками и без удержу смолил трубку.

Марья Антоновна пребывала в трауре ровно год, после чего фортуна свела ее с женихом совершенно экзотическим. На тот момент разразилась англо-афганская война, и в Россию из Кабула прибыл родственник свергнутого и убитого шаха. Звали его Наджиб, он искал в северной стране убежища, а нашел еще и любовь. Страсть его к Марье Антоновне вспыхнула с такою силой, что он не задумываясь отрекся от веры предков и крестился с именем Афанасий. Когда он на законных основаниях сделал госпоже Госкиной предложение, она размышляла около трех месяцев и ответила согласием. Никто, включая Аниту, не смог выпытать, что подтолкнуло ее к принятию такого решения. Бегство Наджиба-Афанасия из шахских хором произошло столь поспешно, что он навряд ли успел захватить с собой и сотую долю накопленных на родине богатств, поэтому его финансовые возможности оценивались весьма скромно. Впрочем, он был красив, по-восточному загадочен, а волочившийся за ним шлейф домыслов привлек к нему всеобщее внимание. Анита полагала, что Мэри вышла за него исключительно ради удовольствия попасть в центр пересудов.

Но и этот ее благоверный не задержался на белом свете. Нынешней зимой вздумалось ему покататься на русских санях (забава, о которой он в своем Кабуле и не мечтал), лошади понесли, возница с перепугу выпрыгнул, а новоиспеченный Афанасий грянулся лбом о фонарный столб и немедля перенесся в лучший мир.

Овдовев вторично, Марья Антоновна перестала появляться на людях, заперлась у себя в доме и никого не принимала. Судя по всему, безвременное расставание с мужьями не вошло у нее в привычку и вызвало глубокие переживания. Поэтому Анита была чрезвычайно изумлена, увидев ее у себя в имении, за сотни верст от Петербурга, да еще и на таком необычном транспортном средстве.

– Какими судьбами, Мэри? Вы откуда?

– Сейчас… – отвечала та, продолжая обнимать и расцеловывать подругу. – Сейчас все расскажу. Прикажите определить моего верблюда и накормить извозчика.

Анита кликнула конюха Ерофея. Он озадаченно воззрился на невиданную животину. Погонщик, недовольный паузой, пока на него и верблюда нещадно сеялся дождь, закаркал что-то на непонятном наречии. Ерофей засуетился и увел их в конюшню, а Анита препроводила нежданную гостью в дом.

Надо ли говорить, что и Максимова несказанно поразило прибытие графини Госкиной? Он галантно помог ей выпростаться из ротонды и накинул на плечи турецкий платок. Веронике велели прекратить возню с тряпками и в срочном порядке поставить самовар.

Марья Антоновна, распираемая желанием выговориться, приступила к рассказу. Она поведала, что после кончины Наджибчика осталась практически на бобах. Все доставшееся ей от афганского принца наследство состояло в ворохе ношеной одежды азиатского покроя, серебряном кулончике, который Наджиб подарил ей в день свадьбы, и сотне английских фунтов. Не разбежишься.

Однако, роясь в вещах почившего супруга, она наткнулась на конверт с надписью «Машеньке лично». В конверте лежала записка следующего содержания: «Когда поутру лишишься всего, найдешь».

– И больше ничего? – спросила заинтригованная Анита.

– Ничего, – уныло подтвердила Госкина. Но тотчас оживилась: – Наджибчик как-то обмолвился: если с ним что-нибудь случится, бедствовать я не буду. Ему удалось вывезти из Афганистана целое состояние, и оно будет моим.

– Что же это за состояние и где оно?

– Не знаю. Но я уверена, что записка поможет его найти.

Анита задумалась. Пока что в этой истории было слишком много белых пятен, не позволявших выстраивать умозаключения.

– Если так, то почему бы ему прямо не сообщить вам, где находятся богатства?

– Он опасался! – Марья Антоновна перешла на лихорадочный шепот. – Говорил мне, что у него легион недоброжелателей, готовых устранить его и получить доступ к деньгам… Я думаю, что гибель Наджибчика не была случайной. Кстати, кучера, который не удержал сани, так потом и не нашли. Это неспроста!

– Вы считаете, что вашего мужа убили?

– Именно! А сейчас идет охота за его имуществом. – Госкина оглянулась на дверь и заговорила еще тише: – Через неделю после похорон кто-то пытался проникнуть в мой особняк. Ночью взломали окно на первом этаже… Спасибо слугам: услышали и подняли тревогу.

– Взломщиков поймали? – поинтересовался Максимов.

– Где там! Ловкие шельмы… никто их даже разглядеть толком не сумел. Но это еще не все! Три дня назад какой-то наглец забрался ко мне в будуар. Представляете! – Глаза графини округлились. – Я вхожу, а он стоит возле ночного столика и держит эту самую записку. – Она извлекла из-за корсажа серый надорванный конверт. – Рама распахнута, сквозняк… у меня волосы встали дыбом и от испуга, и от ветра… я закричала, прибежал дворецкий с кочергой, но этот негодяй перемахнул через карниз – и на улицу!

– Вы его рассмотрели?

– Только в профиль. Росту невысокого, худой, брюнет. И, как мне показалось, очень молод.

– А записка? – уточнил Алекс.

– К счастью, он ее бросил. – Графиня протянула ему конверт. – Вот. Можете ознакомиться.

Максимов вынул из конверта листок бумаги, развернул его и прочел уже озвученные вдовой пять слов:

– «Когда поутру лишишься всего, найдешь». Хм… Как-то это… не по-русски сказано. Сразу видно, что писал иностранец.

– Дай-ка. – Анита взяла у него записку, внимательно всмотрелась в размашистую строчку. – Написано правильно, без ошибок… Насколько мне помнится, Наджиб неплохо владел русским языком.

Она пару раз встречала его у графини и составила впечатление как о человеке способном и всесторонне образованном.

– О да! – подхватила Марья Антоновна. – Наджибчик говорил почти без акцента.

– Следовательно, у нас есть основания полагать, что записка нарочно составлена так коряво. Но зачем? – Любопытство охватывало Аниту все сильнее. – Я постараюсь с этим разобраться.

– Конечно, Нюточка! – Марья Антоновна молитвенно сложила руки поверх завязанного узлом платка. – Я для того к вам и приехала. Если у моих врагов хватило дерзости дважды вторгнуться ко мне в жилище, то они не остановятся ни перед чем. Полиция беспомощна, а о ваших талантах я знаю не понаслышке…

Живя в Петербурге, Анита однажды приняла участие в расследовании запутанного дела, связанного с исчезновением барона фон Штерна. Она проявила недюжинную сообразительность и в немалой степени поспособствовала поимке преступника. Молва об этом распространилась по всему городу.