Читать книгу "Винляндия"

– По-прежнему бурльишь теми же чувствами, я вижу – я-то прикидываль, ты охольёнешь, может, как-то с реальностью примиришься, ненаю.

– Когда отомрет Государство, Эктор.

– Caray[29]29
  Зд.: тьфу ты (исп.).


[Закрыть], вот вы шестидесятники, поразительно. Аббаж-жаю! Куда ни сунься, не важно – д'хоть в Монгольию! Заберись в самую гльюшь Монгольии, ése, и там сразу раз – и подбежаль кто-нить местный твоих льет, два пальца вверх, V тебе засветиль и верещит': «У тя какой знак, чувачок?» – или запель «Имут гады Давида»[30]30
  «In-A-Gadda-Da-Vida» – 18-минутная композиция калифорнийской группы Iron Butterfly с их одноименного альбома 1968 г. – Примеч. ред.


[Закрыть] нота в ноту.

– Спутники, все всё слышат, космос – это верняк что-то, чего ж еще?

Мусорный мусор позволил себе нюанс мышцей рта в духе Иствуда.

– Не льицемерь, я ж знаю, ты до сих пор веришь во всю эту срань. Вы же все по-прежнему детки внутри, настоящей жизнью только тогда и жильи. Всё ждете, что та магия окупится. Не вопр, меня все устраивает… и ты ж не льенивый, да и работы не боишься… с тобой, Зойд, я б нипочем не сказаль. Никогда не мог вычисльить, до чего невинненьким ты себя считаль. Иногда прямо выльитый хиппейский музыкант-побродяжник, по многу месяцев враз, точно ни дуба никак иначе не зарабатываль. Прям поражаль меня.

– Эктор! Прикуси уже язык! Ты мне гришь, я – ничего я не был невинным, чтоб я святого все то время из себя корчил?

– Тебя корчильё примерно, как и всех вокруг, напарник, извини.

– Вот же ж.

– Я ж тебя не пыршу повзросльеть, но хотя б иногда, пожальста, спроси сам себя, льядно: «Кто спасся-то?» Вот и все, оч-просто: «Кто спасся?»

– Чего-чего?

– Один ПД[31]31
  Передозировался.


[Закрыть] в очереди у «Томми» – бургера ждаль, один поцапалься на парковке не с тем господином, один курвырнулься в дальёкой землье, тэ-дэ, больше польявины в бегах нынче, а ты уж так далеко поехаль, что и не видишь ни шиша, вот что стальё с твоим счастльивым хозяйством, против спецназа ты льючше держалься. Просто наедине со своими мыс'сями, Зойд. В виде упражнения, типа меленькой такой дзэнской медитации. «Кто спасся?»

– Ты, Эктор.

– Ay se va[32]32
  Зд.: такие дела (исп.).


[Закрыть], да льядно те, своему старому compinche[33]33
  Кореш (исп.).


[Закрыть] сердце разбиваешь. Я тут думаль, ты все знаешь, а оказьвается, нихера. – Ухмыляясь – растянутая и жуткая рожа. Сильнее, чем сейчас, Эктор никогда не жалел себя – это выдвигаемое им предположение, что из всех падших он пал больше прочих, не только по расстоянию, но и по качеству спуска, начав давным-давно изящным и сосредоточенным, как парашютист в затяжном прыжке, но – процедура с тостадой тут мелкая улика – чем дольше падал, тем больше терял профессиональную сноровку, меж тем как его навыки полевого агента ухудшались. Он постепенно начал, за все эти годы падения, просто полагаться на то, что входит на объект, пробует нейтрализовать, кто б там ни оказался, применением репертуара нападений, который по-прежнему в себя включал номера в диапазоне от оглушения до полного уничтожения, а если в кои-то веки его будут поджидать и успеют сделать первый ход, ay muere[34]34
  Зд.: да и хрен с ним (исп.).


[Закрыть], жалость-то какая. Эктор, к несчастью, понимал, что это и близко не самурайское состояние всегда на том совершенном краю, где готов умереть, такое чувство он познавал лишь несколько раз в жизни, давно. Ныне же, когда бойцовские таланты его подводили, все похожее на простой порыв или волевое желание с такой же легкостью могло оказаться развитой ненавистью к себе. Зойду, великому идеалисту, нравилось верить, что Эктор помнил всех, в кого когда-либо стрелял, попадал, промахивался, кого привлекал, допрашивал, винтил, надувал, – что всякое лицо закладывалось в досье его сознания, а жить с такой историей он мог, лишь рискуя собственной задницей злыдня, повышая ставки по мере углубления в карьеру. Теория эта, по крайней мере, отвлекала Зойда и не давала валяться и вынашивать планы покушения на Эктора, как это, что хорошо известно, делали другие, тратя впустую часы своей потенциально продуктивной жизни. Эктор был такой разновидностью головореза, чьим идеальным убийцей был бы он сам – только он мог подобрать наилучший метод, время и место, и только у него для этого дела имелись бы лучшие мотивы.

– Так, дай-ка угадаю, я вродь-как должен быть сигналом оповещения, каким-нить невидимым лучом засветить, чтоб она вошла и его прервала, чтоб у тебя было преимущество в несколько минут, а меж тем прерывают меня или, если вдуматься, даж' ломают, что-то типа?

– Вовсе нет. Ты можешь и дальше себе жить, как обычно, какова б твоя жизнь ни былья. Никто тобою не рульит, ты никому не докльядываешь, мы тебе не звоним, если не надобишься. Надо льишь быть тут, на месте – быть собой, как тебе, вероятно, раньше и советоваль твой учитель музыки.

Тормозит, подумал Зойд, на него не похоже, да что с парнишкой сегодня не так, он же со всем на свете на шаг впереди?

– Ну звучит-то плево, и хочешь сказать, мне и платить за это будут?

– Шкалья Особого Сотрудника, может, даже премиальные.

– Раньше была двадцатка, насколько мне помнится, пожамканная и тепленькая из бумажника какого-нибудь агента, что его пацан ему на Рождество задарил…

– Еще б – а нынче сам увидишь, Зойд, оно заходить может и дальеко в небольшие трехзначные числья.

– Минуточку – премиальные? За что?

– За что не.

– А мундир мне можно, бляху, ствол?

– Согльясен?

– Херня, Эктор, ты мне выбор даешь?

Федерале пожал плечами.

– Страна-то свободная. Господь, как его зовут у нас в конторе, создаль всех нас, даже тебя, со свободой вольи. По-моему, дикость, что ты даже не рвешься про нее разузнать.

– Ну и сентиментальный ж ты омбре, Купидоша приставучий. Ну, может, здесь ты меня поймешь – у меня много времени заняло добраться дотуда, где я в ее смысле теперь, а ты хочешь меня отправить обратно в самую гущу, но прикинь, не желаю я туда и во всем этом бултыхаться.

– А детка твоя как?

– Вот именно, Эктор. Как она там? Мне сейчас в аккурат нужны еще советы федерального агента о том, как растить собственного ребенка, мы уже знаем, до чего вам, рейганатам, небезразлична ячейка общества, по одному лишь тому, как вы с ней вечно ебетесь.

– Может, в конце концов, ничего и не выйдет.

– Похоже, – Зойд аккуратно, – ты многовато тратишь на одно давнее федеральное дельце, о котором все забыли.

– Видель бы ты сколько. Может, все дельё дальеко не только в твоей бывшей старушке, дружочек.

– Далеко ль далеко?

– Я раньше за тебя переживаль, Зойд, но теперь вижу, можно и рассльябиться, раз вазельин юности стерльи с объектива твоей жизни сльябым раствором моющего средства времени, когда оно утекльё… – Эктор ссутулился в зомоскепсисе, сиречь созерцании супа. – Надо бы взять с тебя за консультацию, но я уж гльянул на твои ботинки, поэтому пока беспльятно. – Он чего, считывает странные послания супа? – Твоя бывшая, впльёть до того, как ей обрезальи бюджет, жилья в подполье Государства, не типа стариков Синоптиков[35]35
  Weathermen (тж. Weather Underground Organization) – леворадикальная студенческая организация, действовавшая в США в 1969–1977 гг. – Примеч. ред.


[Закрыть] или прочих, а? но некий мир, о котором гражданские на поверхности, на сольнышке и все в своих счастльивых мыс'сях, и никакущего понятия не имеют… – Эктор обычно бывал слишком невозмутим и слишком никого за лацканы не хватал, но теперь вот что-то в голосе его, ходи Зойд в пиджаке, вероятно, предупредило б о такой попытке. – Ничего похожего на эту срань по Ящику, совсем ничего… и хольёдно… хольядней, чем тебе хотельёсь бы вообще знать…

– Коль-так, я без проблем не буду мешаться под ногами, спецом у тех, с кем она нынче водится, а тебе, друган, большой удачи.

– Не это вот мне от тебя надо, Зойд, ты ебанут точно так же, как обычно, а к тому ж подльецой обзавелься.

– Не подлей старого прокисшего хиппи, Эктор, такого вокруг навалом.

– Вы ж, киски, сами подставльяетесь, – присоветовал Эктор, – так никто б из вас тогда и не ныль, раз в такую даль забральись, тут все чисто по-дельёвому, и мы оба наваримся, только сиди тихо, а я все сам.

– Надеюсь, тебе да или нет прямо тут же не требуется.

– Время важно, ты тут не один такой, кого мне координировать. – Печально покачал головой. – Мы с тобой по разным бульварам катаемся уж не первый год, ты мне хоть одну открытку на Рождество присляль, спросиль, как там Дебби, как детки, что у меня с сознанием? Может, я в мормоны подалься, почем тебе знать? Может, Дебби меня ульямала на выходных съездить на духовный семинар, и там вся жизнь у меня изменильясь. Может, и ты бы даже подумаль о собственном духе, Зойд.

– О моем…

– Чутка дисципльины надо, вот-все, тебя не убудет.

– Прости меня, Эктор, но как там Дебби с детишками?

– Зойд, если б только ты не быль всю свою жизнь такой пентюх, не скакаль бы просто так по цветочкам польевым, тэ-дэ, не считаль бы себя таким особенным, дескать тебе не подобает заниматься тем же, чем все прочие…

– Может, и не подобает. Считаешь, подобает?

– Льядно, нормальёк, объебос, вот тебе еще – ты непременно помрешь? Аха-хе-хе, не забыль? Смерть! стока льет нонконформистского говнища, а все равно закончишь как все прочие! ¡Ja, ja! Так зачем все оно быльё надо? Вся эта житуха в хиппанской грязище, покатушки на каком-то мусорном баке с кольёсиками, его и в «синей книжке»-то уже не сыщешь, а реально серьезные башльи мимо со свистом, хоть их можно быльё не только на себя и детку свою потратить, но и на всех твоих любимых братух и сеструх во хипье, на дурачье это, кому они б тоже не повредильё?

Подошла официантка с чеком. Оба – Эктор рефлекторно, и Зойд от неожиданности следом – вскочили ей навстречу и столкнулись, а девушка – встревоженно – попятилась, выронила документ, и три стороны его затем гоняли, пока не спорхнул он наконец во вращающийся подносик с приправами, где и упокоился, полупогрузившись в большую взбитую горку майонеза, по краям уже полупрозрачную.

– Чек под ё-маё, – хватило времени отметить Зойду, когда вдруг сразу, мимо уличной двери, явилась конвергенция сирен, целеустремленных воплей, затем тяжелые сапоги, все в ногу, затопали в их сторону.

– ¡Madre de Dios![36]36
  Матерь Божья! (исп.)


[Закрыть] – подозрительно запаниковав, вздернув тон, Эктор вскочил и побежал к кухне – к счастью, заметил Зойд, оставив на столе двадцатку, – но теперь за ним вломился и целый взвод публики, это еще что, все в одинаковых камуфляжных комбезах и защитных касках с натрафареченным словом НИКОГДА. Двое остались у дверей, еще двое выдвинулись проверить кегельбан, остальные побежали за Эктором в кухню, где уже творились многие крики и лязги.

Вот меж двух привратных типов вальяжно вошел чувак в белом лабораторном халате поверх пендлтонской рубашки и джинсов, направился к Зойду, который неискренне просиял:

– Никогда прежде его не видел.

– Зойд Коллес! Здрасьте, вчера вечером поймал вас в новостях, сказочно, не знал, что вы с Эктором знакомы, слушайте, он последнее время сам не свой, записался к нам на лечение, а теперь, если честно…

– Сбежал.

– Со временем догоним. Но если у вас случатся дальнейшие контакты, вы же нам звякнете, хммм?

– Вы кто?

– О. Простите. – Он протянул Зойду карточку, гласившую: «Д-р Деннис Дальши, М. С. О., Д. Ф. Н.[37]37
  Магистр социального обеспечения, доктор философских наук.


[Закрыть] / Национальный Институт Кинематографического Образования Граждан и Детоксикации Америки», где-то там к северу от Санта-Барбары, телевизор в перечеркнутом кружке над девизом на латыни «Ex luce ad sanitatem»[38]38
  Из света к здоровью (лат.).


[Закрыть] с напечатанным номером телефона зачеркнутым, а другим вписанным шариковой ручкой. – Это наш местный номер, мы поселились в «Винляндском дворце», пока не поймаем Эктора.

– Ничего себе per diem[39]39
  Зд.: суточные (лат.).


[Закрыть]. Вы, ребята, что ли, федералы?

– Вообще-то, бисекторальные, частные и публичные, гранты, контракты, по сути, изучаем и лечим Ящикозависимость и прочие нарушения, связанные с видео.

– Место, где Маньящики просыхают? То есть… Эктор… – И Зойд вспомнил, как тот мурлыкал тему Флинтстоунов, чтоб успокоиться, и всех этих его «дружочков», как, оба они знали, Шкипер всегда любил звать Гиллигана[40]40
  Шкипер и Гиллиган – персонажи сериала Шервуда Шварца «Gilligan's Island» («Остров Гиллигана»), выходившего на телеканале Си-би-эс в 1964–1967 гг. – Примеч. ред.


[Закрыть], от чего распускались возможности, думать о которых Зойду не хотелось.

Д-р Дальши красноречиво пожал плечами.

– Среди самых неподатливых случаев, что нам всем попадались. Он уже вошел в литературу. В нашей сфере известен как Братия-Брейдер, из-за его глубокой, хоть и не исключительной привязанности к этому сериалу[41]41
  «The Brady Bunch» («Семейка Брейди») – комедийный сериал, выходивший на телеканале Эй-би-си в 1969–1974 гг. и получивший множество продолжений. – Примеч. ред.


[Закрыть].

– Ой, ну, там еще эта Марша, точно, а потом среднюю звали… – пока Зойд не заметил направленный на себя пронизывающий взгляд.

– Быть может, – произнес д-р Дальши, – вам следует нам позвонить в любом случае.

– Я ж не сказал, что все их имена помню! – возопил Зойд ему вслед, но тот уже полувышел за дверь, где вскоре и остальные его догонят, после чего, чуть погодя, пропал с глаз, да и так не поймав притом Эктора.

Эктор, как теперь оказывалось – некий сбежавший псих, – по-прежнему оставался на свободе.

=♦=♦=♦=

Зойд выехал на дорогу Призрачного хребта где-то часом позже, чем хотелось, потому что у Элвиссы выше по склону полетела прокладка головки, и она по этой причине заявилась в 6:00 утра занять у Зойда колымагу, на изыскания замены коей у него ушло сколько-то времени. Ею стал «дацуновский» пикап «Ловкачик», принадлежавший его соседу Тренту, с кузовом-домом, чья необычная компоновка сообщала транспортному средству некоторые проблемы с поворачиваемостью.

– Тольк если не станешь пытаться на нем с баком где-то между пустым и полным, – посоветовал Трент, как он счел – услужливо. Однако, похоже, сам корпус кэмпера, весь покрытый кедровым гонтом так, как себе представлял бы укладку чешуей внахлест какой-нибудь торчок, и венчавшийся стрельчатой крышей из того же гонта, откуда торчала железная печная труба, был проблематичен.

Зойд очень тщательно свернул вправо и вскоре уже полз по серпантину на хребет с пока еще не вырубленным подростом секвой, по другую сторону которого залегал Призрачный ручей. Туман здесь выгорал рано, оставляя по себе легкую синюю дымку, от которой блекли деревья подальше. Направлялся Зойд к маленькой ферме на дороге вдоль ручья, где у него имелась халтурка по ракам с одним партизанившим ветераном и его семейством. Они снимали урожай этих мелких говнюков по всему Призрачному и паре сопредельных ручьев, а Зойд отвозил ходких в еде ракообразных снова по 101-й вниз, в сеть ресторанов, обслуживающих пищевые предпочтения развращенных яппи, в данном случае – стиля «калифорнийский кейджен», хотя там и сям эти мелкие твари обозначались в меню как «Ecrivisses à la Maison»[42]42
  «Раки по-домашнему» (искаж. фр.).


[Закрыть] и «Винляндские омары».

КК и Лунопряник[43]43
  Отсылка к песне Билла Листера «Gimme an RC Cola and a Moonpie», кантри-хиту 1951 г. – Примеч. ред.


[Закрыть], подлинные имена остались где-то на уже достаточно затертой после войны тропе, деньги видеть были так же счастливы, как детишки – собственно работать: Заря, самая большая, плескалась по стремнине ручья, а остальные тащили банки и мешки с гвоздями на двадцать пенни, прибивая ломтики бекона ко дну каждой заводи по колено, на которую набредали. Когда же они возвращались к тому месту, откуда начали, там уже наступало неистовое вторжение водяных сверчков, все копошились вокруг, не в силах отцепить бекон. После чего процедура бывала следующая: извлечь мальковый мешок на палке, стукнуть ракообразное по носу палкой и поймать его, когда прыгнет, в мешок. Иногда детишки даже родителей брали с собой и разрешали помогать.

Зойд водил знакомство с семейством еще с начала семидесятых, вообще-то впервые встретившись с Лунопряником вечером того дня, когда его развод стал окончательным, в тот же вечер, по случаю, когда совершил первый свой прыжок в окно, отчасти и то и другое входило в то же самое письмо-соглашение. Он пил пиво в салуне волосатых под названием «Потерянный самородок» на Южной Спунер в Винляндии, нащупывал способ не думать о Френези или совместной с нею жизни, которая только что официально подошла к концу без всяких инверсий в последнюю минуту, а Лунопряник, равно юная и прелестная даже в те годы, увечным рецепторам Зойда помстилась ровно тем, что надо. То есть пока из сортира не возник КК – с глубокими глазами, смертельно осторожными повадками, выдававшими, где он еще побывал. Скользнул обратно к стойке бара, уронил руку на плечо Лунопряника, кое она прижала на миг к щеке, и кивнул Зойду вопросительно, мол, давай-ка-не-зли-меня. Зойд, по-любому уже углубившись в переоценку, вместо этого провел остаток того вечера, да и на самом деле множества других в грядущие годы, не говоря уж о перерывах на пиво средь бела дня, медитациях на скоростных автострадах и грезах на унитазе, в одержимости собственной женой – он так и не свыкся с «бывшей» – и успешном задалбывании всех в таком радиусе, что даже в наши дни считается почтенным.

Альбомом мечты у Зойда однажды станет антология слезобойных баллад для мужского вокала с названием «Не слишком гад для слез». К этой неотступной фантазии он пришел в тот миг, когда готов был взять рекламное место, поздно ночью в Ящике, с номером для бесплатного звонка, который мигал бы поверх маленьких пятисекундных фрагментов каждой песни, не только пластинки продавать, но и на тот случай, если Френези, среди ночи поднявшейся часов около 3:00 из теплой постели некоего мистера Дивого, случится включить Ящик, может, призраков погонять, а там Зойд, за клавишными в каком-нибудь полноцветном смокинге вырви-глаз, где-нибудь посреди Вегасского Стрипа, при поддержке оркестра в полном составе, и она поймет, пока бегут титры: «Одиноко ль тебе этим вечером», «Моей малышке», «С тех пор, как я в тебе пропал», – что эти безутешные напевы все до единого – про нее.

Френези въехала ему в жизнь, как целая банда изгоев. Он себя чувствовал школьной училкой. Днем левачил на стройках, а по ночам играл с «Корвэрами», ни разу не близко от полосы прибоя, вечно в глубине суши, ибо эта прибитая солнцем сельская местность всегда их привечала, пивные наездники долин обнаруживали странное сродство с сёрферами и их музыкой. Помимо разделяемого интереса к пиву, у представителей обеих субкультур, на доске ли, за баранкой «409-го»[44]44
  Одна из моделей «шевроле» начала 1960-х гг. с 8-цилиндровым двигателем объемом 409 куб. дюймов, прославленных песней Beach Boys «409» с их альбома «Surfin' Safari» (1962). – Примеч. ред.


[Закрыть], имелись общие страхи и восторги пассивного, взятого на борт седока, словно бы в автомобильном движке инкапсулировалось нечто столь же океаническое и могучее – техноволна, принадлежавшая далеким иным так же, как прибоем владело море, и доступ к ней покупался ездоками как есть, на условиях другой стороны. Сёрферы скакали верхом на океане Господнем, пивные наездники седлали импульс все годы милости автопрома. В их досуги смерть вмешивалась чаще, чем в сёрферские, и оттого они больше лезли на рожон, но «Корвэрам» поэтому доставалось сполна туалетных и парковочных травм, полицейских вторжений, внезапных полночных прощаний.

Группа играла по всем долинам, что в те поры оставались неведомы никому, кроме горстки провидцев недвижимости, по мелким перекресткам, где однажды расползутся дома, а показатели человеческих скорбей во всех категориях распухнут как под лупой. После работы, не в силах заснуть, «Корвэры» любили выезжать и играть в рулетку долинных автоманьяков в камышовых туманах. Эти белые явления, наполненные слепотой и внезапной смертью на трассе, перемещались, словно бы осознанно, непредсказуемо по ландшафту. В те времена спутниковых снимков было мало, поэтому людям оставались только виды с уровня земли. Никакой четко ограниченной формы – всё вдруг, опа на дороге, тварь из кина, до того проворная, что так не бывает, а вот есть. По замыслу полагалось въехать в бледную стену на скорости, значительно превышающей дозволенную, сделав ставку на то, что при белом проезде там не окажется других транспортных средств, загибов трассы, дорожных работ, лишь гладкий, ровный, чистый путь, тянущийся неопределенно долго, – разновидность сёрферской мечты, но для автоманьяков.

Зойд вырос в Сан-Хоакине, катался с «Бад-Воинами», потом с «Послами», выезжал на множество «разборок», как мог бы выразиться Дик Дейл[45]45
  Дик Дейл (Ричард Энтони Монсур, 1937–2019) – «король сёрф-гитары», стоявший у истоков всей музыки сёрф. – Примеч. ред.


[Закрыть], по препригородным цитрусовым рощам и перечным полям, проиграл высокий процент одноклассников, пустых прямоугольников в выпускных альбомах, пьяному вождению или неисправным механизмам и в итоге вернулся к тому же солнечному, часто мог поклясться, осажденному призраками, пейзажу, дабы жениться, в разгар некоего дня на гладком зеленом с золотом калифорнийском склоне с дубом лоскутами потемней, с автотрассой вдали, с собаками и детьми, что играли и бегали, с небом, для многих гостей – копошащимся узорами многоцветья, некоторые притом неописуемы.

– Френези Маргарет, Зойд Херберт, обещаете ли вы, в натуре, в бедах или под кайфом, всегда оставаться в оттяжном улете под названием «Любовь», – и прочая, тянулось, может, часами, а то и завершилось за полминуты, мало там у кого из собравшихся, если вообще было, хронометров, и никто вроде б не парился, это ж, в конце концов, Плавные Шестидесятые, времена неспешные, доцифровые, пока еще не нарезанные на куски, даже телевидением. Легко было бы вспоминать тот день кадром мягко рисующей оптики, такие появятся на «душещипательных» поздравительных открытках еще через несколько лет. Всё в природе, все живые существа на склоне в тот день, как бы странно ни звучало оно потом, когда Зойд пытался об этом рассказать, было нежным, покойным: весь зримый мир – сплошная овечья ферма, залитая солнцем. Война во Вьетнаме, убийство как инструмент американской политики, черные кварталы, сожженные дотла и насмерть, все это отнесло, должно быть, на какую-то другую планету.

Музыку обеспечивали «Корвэры», в наши дни определяющие себя как сёрфаделику, хотя ближайший прибой в данный момент – в Санта-Крусе, за сорок миль сельских дорог и убийственных горных перевалов, – и приходилось довольствоваться традиционной заносчивостью пивных наездников этой области, – но все равно в последующие годы, как ни старался Зойд вспомнить хоть что-нибудь в самом что ни на есть негативе, по правде сказать, не было тогда ни потасовок, ни блева, ни гонок на выживание, все ладили как по волшебству, то была одна из вершиннейших вечеринок в его жизни, публика обожала музыку, и длилась она всю ночь, а затем и следующую, аж все выходные напролет. Вскоре в полном прикиде, изображая злодейство, стали объявляться мотоциклисты и их мотоцыпы, за ними воз, забитый под завязку вернувшимися к природе кислотными торчками из верховьев долины, что выехали старомодно прокатиться на сене, и в итоге шериф, который немного погодя исполнил «Прогулку», танец его молодости, с тремя юными красотками в мини-юбках под визг и скрежет электрически аранжированной «Трубы»[46]46
  «Pipeline» (1963) – хит сёрф-группы The Chantays из калифорнийского округа Ориндж. – Примеч. ред.


[Закрыть] и был настолько любезен, что не стал и близко подходить, куда там расследовать, к пуншу, однако принял банку «Бурги»[47]47
  «Burgie» – сорт пива сан-францисской пивоварни Burgermeister. – Примеч. ред.


[Закрыть], день-то теплый.

Всю дорогу Френези улыбалась, безмятежная. Зойду не удастся забыть ее уже печально известных синих глаз, сверкавших под большой легкой соломенной шляпой. Подбегали мелкие детишки, окликали ее по имени. Она сидела с Зойдом на скамье под фиговым деревом, банда ушла на перерыв, Френези ела рожок фруктового льда с радужным узором, чьи краски чудесным манером не протекали друг в друга, подавшись вперед, чтоб не капнуло на свадебное платье, еще материно, а до матери – бабушкино. Кошка черепаховой раскраски, все время возникавшая из ниоткуда, заходила прямиком под капавший рожок, подставлялась ударам ледяных капель лайма, апельсина или винограда, мяукала, словно бы в удивлении, ежилась в пыли, безумно вращала глазами, со всей дури удирала, а потом, немного погодя, прискакивала повторить номер.

– Ты не видел мою кузину Ренэй? Как считаешь, ей хорошо?

Ренэй только что рассталась со своим молодым человеком, но, не отвращенная депрессией, приехала сама из Л.-А., прикинув, что вечеринка, должно быть, ей будет в кассу. Зойд ее помнил, в реестре свояков – тетушек, дядюшек и кузенов: высокая цветистая девушка в мини-платье, несущем на себе изображение, от выреза до подола, лица Фрэнка Заппы, чем у Зойда почему-то ассоциировалась с горой Рашмор.

Он улыбнулся, прищурясь в ответ, как школьная училка, которая до сих пор не может поверить своей удаче. Поднялся ветерок и принялся шевелить листвой их дерева.

– Френези, как по-твоему, любовь может кого-нибудь спасти? Думаешь, да, правда же? – В то время он еще не соображал, до чего это глупый вопрос. Она глянула на него из-под самых полей шляпы. Он подумал: По крайней мере, постарайся это запомнить, постарайся держать в каком-нибудь надежном месте, вот одно ее лицо при этом свете, лады, глаза у нее такие спокойные, рот сейчас приоткроется…

Гад или нет, он долго по всему этому не лил слез. Годы всё катились, словно тот прибой, что он, бывало, седлал, высокий, спокойный, неукротимый, безветренный. Но все больше день, настоятельный день, выдвигал свои требования, предъявлял на Зойда свои права, пока тот не отказался расставаться лишь с одним крохотным горьким развлечением. Время от времени, когда луна, приливы и планетарный магнетизм гармонично согласовывались, он осмеливался выйти, прямиком сквозь третий глаз у себя во лбу, в необычайную транспортную систему, по которой мог скользить туда, где бы ни была она, и, неполностью незримый, ощущал довольно для того, чтоб ей досаждать, после чего допекал ее призраком, сколько был в силах, наслаждаясь каждой отжатой минутой. Порок, точняк, и признавался он в нем лишь горстке людей, включая, как, вероятно, могло оказаться неразумным, их дочь Прерию, не далее чем сегодня утром.

– А, – сидя за завтраком из «Кэпа Хрупа» и диетической «Пепси», – в смысле, сон видел…

Зойд покачал головой.

– Я не спал. Но в теле не присутствовал.

Она поглядела на него так, что он, в такую спозаранку дня, не внял полному риску этого взгляда, и сообщила, дескать, верит, что он ее как-то жестоко не разыгрывает. Было известно: у них не одинаковое чувство юмора применительно ко многим темам, в частности – к ее матушке.

– Ты туда попадаешь и – что? Гнездишься где-нибудь и смотришь, летаешь кругами, как это получается?

– Как мистер Сулу[48]48
  Сулу – один из героев сериала «Звездный путь» (1966–1968), астрогатор и рулевой. – Примеч. ред.


[Закрыть] прокладывает курс, только иначе, – объяснил Зойд.

– Точно зная, куда хочешь. – Он кивнул, и она почуяла некий непривычный расцвет нежности к этому побирушке, обычно тупоумному маргиналу, которого ей назначили на этой планете в отцы. В данный миг важнее всего было то, что он знал, как навещать Френези среди ночи, а это могло значить лишь, что его нужда в ней так же сильна, как у нее, Прерии. – Так и куда ты, значит, ходишь? Где она?

– Все пытаюсь разузнать. Стараюсь читать вывески, засекать достопримечательности, что б ни подкинуло ключ, но – в общем, таблички там на перекрестках, вывески в витринах, – только я не могу их прочесть.

– На каком-то другом языке?

– Не-а, по-английски, но между ними и моим мозгом что-то мешается, не пропускает.

Прерия блямкнула, как звонок телевикторины.

– Прошу прощенья, мистер Коллес… – С обманутыми ожиданьями и подозрениями, ее снова отнесло прочь. – Передавай им там привет на Призрачном ручье, ладно?

Он свернул влево у ряда почтовых ящиков, колеса дрязгнули струной скотозащитного заграждения, запарковался у конюшенного амбара и вошел. КК отвалил в Синее Озеро по делам, а Лунопряник была дома, приглядывала за Лотосом, младенцем. Раки собрались в старой викторианской ванне, что служила также поильной лоханью. Зойд и Лунопряник сачком вместе выудили всех, взвесили на аппарате для замеров семян, кормов и удобрений, и Зойд выписал ей чек задним числом, который ему еще придется как-то ухитриться, раз сей день уже настолько авансирован, обеспечить.

– Кто-то в «Самородке» вечером на днях, – младенец на руке, глядя на Зойда прямо, встревоженно, – про тебя спрашивал. КК решил, ты его знаешь, но мне все равно ничего не сказал.

– Из латиносов господин, прическа полу-Элвисова?

– Н-ну. У тебя неприятности, Зойд?

– Луна, миленькая, а когда их у меня не бывает? Не упоминал, где остановился, чего-нибудь такого?

– По большей части просто сидел и пялился в Ящик в баре. Какое-то кино по «86-му». Немного погодя заговорил с экраном, но, по-моему, не нагрузился, ничего.

– В натуре несчастный чувак, делов-то.

– Фигасебе. Такое да от тебя… – Заметив необычную улыбку Зойда, младенец откликнулся эхом:

– Такойда тебя!

Ракообразных они перенесли в лохани с водой в кэмпере, и Зойда уже вскоре качало и плескало обратно вниз по дороге. Лунопряника и Лотоса он заметил в заднем зеркальце – они провожали его взглядами за поворот, пока их не спрятали деревья.

Так, снова блядский Эктор. Зойд едва разминулся с ним в тот вечер, не объявившись в «Потерянном самородке», на своем обычном водопое, предпочтя вместо него кабинку в самой глуби «Парового ишака», почти что на старой Пласе Винляндии, в баре, уходившем корнями сильно в туманы прошлого века. Немного погодя туда сунулся Ван Метр, и они сидели, медленно омываясь «Удачным лагером», распустив нюни по стародавним временам.

– Образованная пися, – вздыхал Зойд, – даж' не знаю, пчу, по кыкой такой причине я, должно быть, легкая мишень. Она была киношница, в Беркли училась, а я народу канавы копал, она чуть в натуре умом не тронулась, когда выяснила, что залетела.

Дело это давнее, старое, как Прерия, которая сколько-то была темой дебатов. Френези поступали бесплатные советы и так и сяк. Кто-то говорил ей, что это конец ее жизни как художника, как революционера, и понуждал ее сделать аборт, что обеспечить по тем дням было не так-то легко, если не ехать к югу от границы. А если желала оставаться на севере, нужно быть богатой и пройти комиссионные учения с гинекологами и мозгоправами. Иные же отмечали, что за оттяжный ей выпал шанс вырастить ребенка политически верным манером, хотя определения такового варьировались от чтения ребенку на ночь Троцкого до подмешивания в молочную смесь ЛСД.

– Но больно-то оттого, – продолжал Зойд, – до чего невинной я ее считал. Ебаный же дурак. Мне хотелось научить ее уму-разуму, в то же время оберечь от знания, до чего говенным все может стать. Вот я балбес.

– Ты винишь себя за те дела, в которые она впуталась?

– За то, что чересчур много чего не видел. Что считал, будто ей сойдет это с рук, думал, что мы их всех побьем.

– Н-да, тут ты проебал, – Ван Метр, хорошенько себе похмыкав. Их дружба много лет отчасти покоилась на том, что каждый делал вид, будто насмехается над злосчастьем другого. Зойд посидел, кивая: Все верно, все верно. – Так дергался из-за Эктора, даже не знал, что жену твою пялит другой федеральный дядя, пока она совсем не пропала! Улет что надо, чувак!

– Ценю поддержку, старина, но я все равно тогда был рад не путаться на пути у Эктора, да 'ще так, чтоб жопа в не слишком большую мясорубку попала. – Но понимал: как и все страдальцы Ящикоманы, он, должно быть, на самом деле думал, пока они с младенцем делали ноги, что на этом всё, кончилось, пора переходить к рекламе и роликам серии для будущей недели… Френези, может, и нет больше, но навсегда останется его любовь к Прерии, будет гореть ночничком, вечно поблизости, пусть хладная и тусклая, но зато всю ночь… И Эктор, в актерской своей буквальности и буротуфельной конформности, хоть в то же время и душевнобольной, никогда больше не обеспокоит его окружающей среды. Чертов дурень Зойд. Настолько сбрендил от тех мифических деньков высокой драмы, что позабыл: им с Прерией на самом деле запросто придется много лет жить и дальше, когда те завершатся.