Читать книгу "Винляндия"

– Лишь через много лет я сообразила, до чего меня одурачили, – Саша, кивая, типа-серьезно. – Жесточайшей правдой в нос сунули. У твоего отца в системе никогда не было ни единой политической ячейки.

Улыбаясь:

– Ты только послушай, а? Ну и женщина!

Не впервые Френези ловила себя на том, что перескакивает взглядом туда-сюда, словно монтирует воедино обратные планы двух актеров. Ей уже приходилось переживать такие, по выражению Хаба, «обмены мнениями». Заканчивалось тем, что все орали и метали предметы домашнего обихода, как съедобные, так и нет. Она знала, что родителям нравится двигаться назад, в события прошлого, в частности – в пятидесятые, тогда антикоммунистический террор в Холливуде, заговор молчания вплоть до сего дня. Друзья Хаба продавали друзей Саши, и наоборот, и оба лично пострадали от рук одного и того же сукина сына далеко не раз. Саше период черных списков, с его сложными придворными танцами ебущих и ебомых, густой от предательства, разрушительной агрессии, трусости и лжи, казался всего лишь продолжением кинокартинной промышленности, ибо длился он всегда, только теперь и в политической форме. Все их знакомые сочиняли по своей истории, чтобы каждый выглядел в итоге лучше, а прочие хуже.

– История в этом городке, – бормотала Саша, – не достойней уважения, чем средний киносценарий, а возникает примерно так же – едва у нас появляется одна версия, так всем тут же до нашего голубка есть дело. Подтягиваются стороны, о которых раньше и не слышал, и давай ее переписывать. Тасуют персонажей и поступки, плющат язык, что из самой души, когда просто насовсем не вычеркивают. Нынче же холливудские пятидесятые стали такой чересчур-длинной, во-много-рук, переделкой – только без звука, само собой, никто не разговаривает. Это немое кино.

На ожесточенность, вероятно, у нее право было, но она выучилась прикрывать ее нарочитым хладнокровным легкомыслием, почерпнутым из фильмов с Бетти Дэйвис[93]93
  Бетти Дэвис (Рут Элизабет Дэвис, 1908–1989) – кинозвезда 1930–1940-х гг., номинированная на десять «Оскаров» и получившая два. – Примеч. ред.


[Закрыть], а Френези такого набралась, должно быть, сызмальства, поскольку стоило ей поймать какой-нибудь по Ящику, она зачастую могла выгнуть время в младенческие воспоминания о гигантском расплывчатом существе, что держит ее на вытянутых руках и громыхает репликами вроде: «Так-так! Ты ахх – нутыикулечек, а? А? Да!» Смеясь, в восторге, окутывает ее собой. Нет смысла держать в доме малявку с кислой мордашкой.

Френези впитывала политику все свое детство, но поздней, глядя с родителями по Ящику фильмы подревнее, впервые прокладывая связку между дальними образами и ее настоящей жизнью, она, казалось, неверно все понимала, зацикливалась на неразбавленных эмоциях, легких конфликтах, меж тем как все это время разворачивалось нечто иное, некая драма поутонченней, которую Кино никогда не полагало достойной облагораживания. То был шаг в ее политическом образовании. Имен, перечисленных даже в быстро бегущих титрах, не значивших для зрителя помоложе ничего, хватало, чтобы исторгнуть из ее родителей стоны желудочного расстройства, рев ярости, фырчки презрения, а в крайних случаях и переключение канала. «Думаешь, я стану сидеть и смотреть эту штрейкбрехерскую дрянь?» Или: «Хочешь увидеть настоящую горячую декорацию – еще не остыла? Смотри когда она дверью хлопнет – видишь? Все трясется? Вот это штрейкбрехерская столярка, каким-то местным подонком выполненная, которого МА[94]94
  Международный альянс [театральных и сценических работников].


[Закрыть] науськал, вот что эти штрейкбрехеры делают с качеством производства». Или: «Этот засранец? я уж думал, сдох он. А вишь, упоминается? – подбираясь к самому экрану, нацелившись на оскорбительную строку: – Этот ебала́ фашистский, – яростно постукивая по стеклу над фамилией, – должен мне два года работы, ты б могла в колледж поступить на то, что этот СП[95]95
  Сучий потрох.


[Закрыть] мне всегда будет должен».

По всей улице в обе стороны, припоминала она, во тьме немо мигали голубым экраны. Манило странных громких птиц, не с этого района, некоторые довольствовались тем, что просто сидели на пальмах, помалкивая да поглядывая за крысами, жившими в вайях, другие подлетали к окнам близко, выискивая угол для посадки, под которым можно видеть картинку. Когда включались рекламные паузы, птицы, голосами потусторонней чистоты, пели им в ответ, а иногда и без пауз. Саша на крыльце задерживалась еще надолго после темноты, вязала, просто сидела, разговаривала с Хабом или соседями, ни единого шоссе не слышно, хотя посвист пересмешников в кронах разносился не на один квартал, тонкий, чистый, ребенку прямо посреди него заснуть возможно…

За годы с тех пор, как она отчалила с поверхности повседневной гражданской жизни, Френези превратила в настоятельность, а то и в ритуал, когда б дела ни приводили ее в Л.-А., выезжать восточнее Ла-Брии, прямо в те жилые кварталы на плоскости, меж бледных, смазанных коттеджей с крышами, как у шале, и гавкающих собак и газонокосилок, чтобы снова обнаружить то место и, как это делало ФБР все ее детство, объехать квартал на низкой, разыскивая Сашу, но никогда ее не видя, ни единого разу ни во дворе, ни через окно, пока при одном таком визите под навесом не возникла новая машинерия, и трехколесный велик из флуоресцентной пластмассы, и набрызг игрушек на газоне перед, и ей пришлось идти обналичивать больше услуг, нежели рассчитывала, чтоб только выяснить, куда переехала ее мать, – в маленькую квартиру, как оказалось, совсем невдалеке. Почему? Держалась ли она за дом, сколько могла, надеясь, что Френези вернется в родное гнездо, но однажды, под бременем слишком многих лет или потому что обнаружила про дочь нечто фатальное, махнула на нее рукой наконец, просто сдалась?

Веруя, что лучи, выходящие из телеэкрана, действуют как веник и выметают из комнаты всех духов, Френези чпокнула Ящик и проверила расписание. Немного погодя – повтор неувядаемых любимчиков мотолегавых «ДоПКов». Она почуяла приток крови, влагу предвкушения. Пусть разоряются мрачные феминисты, Френези знала: живут такие женщины, на этом свете, кому выпало, как и ей, сходить с ума по мундирам на мужчинах, на автотрассе их развлекают фантазии о Дорожном Патруле Калифорнии, им даже, как планировала сейчас делать она, нравится мастурбировать под повторы Понча и Джона по Ящику, так и что с того? Саша полагала, что ее дочь «заполучила» этот мундирный фетиш от нее. Странная мысль даже для Саши, но со времен своего первого Парада роз до нынешнего времени она в себе ощущала фатальность, беспомощную тягу к образам власти, особенно мужчинам в форме, спортсмены ли они живьем или в Ящике, актеры в фильмах про войну всех эпох, или метрдотели в ресторанах, не говоря уже про официантов и уборщиков посуды, и более того, она верила, что тягу эту можно передать, словно бы эдакой разновидности соблазнения и посвящения в темные услады общественного контроля требует некий Космический Фашист, вплетенный в цепочку ДНК. Задолго до того, как ей на это был бы вынужден указать какой-нибудь друг или недруг, Саша сама пришла к той тягостной возможности, и пришлось с нею иметься, что все ее противодействия, сколь бы справедливы и правильны ни были, любым формам власти, на самом деле отвергают тот опасный морок, что подползает с закраин ее зрительных долей всякий раз, когда мимо маршируют войска, ту влажность внимания и, вероятно, проклятие предков.

Хотя бы из соображений политической некорректности Френези поначалу реагировала на теорию Саши со злостью, затем немного погодя сочла, что она просто раздражает, а нынче, когда обе погрузились во второе десятилетие молчания, та хороша была лишь для доброго пошмыгиванья носом. Теперь она развернула телевизор, улеглась на диван, расстегнула рубашку, вжикнула молнией штанов и уже совсем приготовилась в путь, как вдруг чему выпадает для нее случиться, как не изначальному чуду Маньящиков, в виде отрывистого мужественного стука в сетчатую дверь кухни, и там снаружи на площадке, за сеткой, разбитый на крохотные точки вроде пикселей видеоизображения, только квадратней, эдакий крупный симпатяга федеральный маршал, при полном параде, кепон, служебный.38-й и кожаная упряжь, с конвертом на доставку. А его напарник, оставшийся внизу у машины в упоздняющемся свете солнца, так и вдвое симпатичней.

Конверт она узнала тут же. То был чек с содержанием, которого она дожидалась, как запаздывающих месячных, с прошлой недели. В почте его не было вообще, он был в лапе этого матерого правоохранника, обтянутой кожаной перчаткой, коей она подчеркнуто, приближаясь в эти дни к Большому Четыре-О и пока не отступившись, коснулась, беря чек.

Он сдвинул наверх очки от солнца, улыбнулся.

– Вы еще не были в конторе, правда? – Федеральные маршалы США управляли Защитой Свидетелей и обслуживали ее, и в большинстве ее заданий за много лет вставал этот вопрос визита вежливости, будто в родное посольство в каждой новой загранице.

– Мы только что въехали, – поставив на «мы» ударение – поглядеть, что произойдет.

– Ну а мы не видели, эхым, – сверившись с каким-то журналом полевых наблюдений, переплетенным в кожу, – и Блейза.

Одна рука на дверном косяке, он подавался к ней и разговаривал как мальчишки в ее средней школе. Она не забыла по пути к двери застегнуть штаны, а вот рубашку – всего на одну-две пуговицы, никакого лифчика, само собой. Выгнула шею глянуть на время у него на загорелом запястье, всего в дюймах от ее лица.

– Должен вернуться с минуты на минуту.

Он снова опустил очки, хмыкнул.

– Как насчет завтрева, сразу после восьми утра сможете? – В другой комнате зазвонил телефон. – Может, как раз он. Может, звонит сказать, что задерживается, вы б сняли?

– Приятно было поговорить. Наверное, до завтра.

– Могу подождать.

Она уже была на полпути к телефону, обернулась к нему через плечо, но войти не пригласила. В то же время ему ведь никак и не прикажешь уйти, разве нет?

То был Блиц, звонил из периферийного отделения, в котором работал, но не сказать, что задерживается, так он никогда не делал, просто приходил, когда придет.

– Ток' не волнуйся, но это – сегодня у тебя никаких гостей не было?

– Только что маршал пришел лично вручить чек, действительно показалось как-то необычно.

– Прибыл? Великолепно! Слушай, ты б не могла выйти, как сможешь, его обналичить, киса, нам, пожалуйста?

– Блиц, что такое?

– Не знаю. Заглянул тут в кроссировочную, с Грейс разговорился, ну знаешь, мексиканочка та, я тебе еще тогда ее показывал?

С большими сиськами.

– У-гу.

– Говорит, хотела мне кой-чего забавного показать. Но ток' забавного там не оч' много. Выясняется, многие, кого мы знаем, – их больше нет в компьютере. Просто – исчезли.

Как именно он это говорил, с этой лишь полуконтролируемой запинкой, как у Джонни Кэша, или тремором, на который она уже научилась настраиваться, 100-процентно надежная примета. Она означала то, что ему нравилось называть основательными фекалиями, всякий раз.

– Ну, Николас вот-вот придет. Мне собираться?

– Эмм, сначала срасти наличку, если сможешь, сладенькая моя, а я буду как только, так сразу.

– Старый ты чаровник змей, – вешая трубку.

Маршалы уже свинтили, пес бы их задрал, но тут, с топотом по наружной лестнице, до звона в трубчатых перилах, уже несся Николас со своим другом Уоллесом, и Уоллесова мамочка, Барби, браво пыхтела следом. Френези успела кратко схватить своего пацана, прослюнявив частью поцелуя ему голое предплечье, когда он пронесся мимо с Уоллесом, и прямо в тот уголок, где устроил себе комнату.

– Туча саранчи, – вздохнула Барби.

Френези стояла у самокапающей машинки.

– Надеюсь, ты не против, что так долго в кофейнике простоял.

– Чем дольше просидит, тем лучше. – Барби на полставки работала в суде, а муж ее на полной в федеральном здании, на разные ветви закона, и они с Френези иногда приглядывали за детишками друг дружки, хоть и жили на разных концах города. – Ты по-прежнему в понедельник можешь, да?

– Ой конечно, – ой конечно, – слушай, Барб, очень просить не хочется, но у меня карточку банкомат все время выплевывает, никто не понимает, в чем дело, со счетом-то у меня порядок, но банк закрыт, а мне только вот чек пришел, эм-м ты б, наверное, не могла…

– На той неделе было б лучше, мы рассчитывали, что пара платежек пройдет, а теперь нам говорят, угадай что, в компьютере потерялись, сюрприз.

– Компьютеры, – начала Френези, но затем, в паранойе, решила не повторять того, что услышала от Блица. Вместо этого сочинила что-то про чек, и, пока мальчишки смотрели мультики, женщины сидели на сквозняке через сетчатую дверь, пили кофе и рассказывали ужастики про компьютеры.

– Совсем как старперы, бухтим о погоде, – сказала Барби.

Блиц вошел, как раз когда они с Уоллесом выходили.

– Барби! Ууии! Дай-ка поглядим! – Он взял ее левую руку, крутнул всю ее, затем притворно всмотрелся в ладонь. – По-прежнему замужем, поди ж ты.

– Ага, а Дж. Эдгар Хувер по-прежнему не воскрес, Блейз.

– Пока, мистер Блейз! – проверещал Уоллес.

– Скажи-ка, Уоллес, ты матч глядел вчера? Что я тебе говорил?

– Все равно хорошо, что ничего не поставили, – то были мои деньги на обед.

– Блиц? – взвыли обе женщины в один голос. Блиц стоял на площадке снаружи, смотрел, пока они не загрузятся в машину и не отъедут. Еще маша вслед:

– Она как-то чудила вообще?

– Нет, не-а, а что?

– Ее старик какая-то шишка в Региональном отделении, так?

– Блиц, это кабинетная работа, он в административной поддержке.

– Хмм. Я тебе дерганым кажусь? А – чек, уже обналичила? Канеш' нет – чего я даже спрашиваю? Тут история всей моей жизни. Ну так могу я, пожалуйста, на него взглянуть? – Он прищурился, повертел под разными углами. – Странновато он смотрится. А? Не считаешь?

– Я им займусь, – пообещала она, – как только поедим. Теперь расскажи мне, кого там нет в компьютере, отчего ты прям с ума сходишь.

Он принес домой спешно составленный список, сплошь независимые подрядчики вроде них самих. Френези вынула пару замороженных, сиречь при состоянии холодильника на деле отмороженных, пицц с пепперони, поставила печку на подогрев и нарубила быстрый салат, пока Блиц открывал пива' и зачитывал фамилии. Там были выпускники тюрьмы Лонгбинь[96]96
  Лонгбинь (1966–1973) – американская военная тюрьма в Южном Вьетнаме, в 20 км от Сайгона. – Примеч. ред.


[Закрыть], старые полупрофи больших жюри, сборщики займов и дамы на ниточках, коих убеждали помочь с завлечением в ловушки вскорости будущих бывшими клиентов, доносчики с фотографической памятью, девственники мокрых дел, отбиватели чеков, нюхтари рассыпухи и жопоцапы, у каждого больше чем обильно причин стремиться под тень федерального крылышка, а кое-кто, если повезет, и обретет в них объятья и пристанище.

Ну или они в это верили, должно быть. Сейчас же, больше не в компьютере, насколько хоть кому-то из них безопасно?

– Ты теперь уверен, – гнула она, – точно знаешь, что эта как-ее-там все проверила.

– Сам проверял, впечатываю имя, в ответ «Такого Досье Нет», ага? Хочешь, чтоб я пошел ее побил, это поможет?

– Так серьезно?

– Блядь, на ять.

Примерно тут в комнату забрел Николас, мультики у него кончились, и родители теперь стали наименее нежелательной программой в окру́ге, на полчасика, во всяком случае – ну и прекрасно, вообще-то, поскольку меньше всего на свете кому-либо из родителей сейчас требовались ссоры, или то, что за них сходило, некая игра во вторжение пришельцев, при которой Блиц пулялся жалобами разных калибров и с разными скоростями, а Френези пыталась их отражать или обезвреживать, пока не рухнет ее система защиты.

– Скажи-ка, Нидворас, как там у Трансформеров дела, ничё?

– А как у Уоллеса было?

Пацан натянул доброжелательную улыбку, помахал, приложил ладонь к уху, как Рейган, выдающий: «Еще разок?»

– Несколько вопросов, пожалуй, – Николас, делая вид, будто оглядывает комнату, – ма? Ты руку поднимала?

– Это мы тебе мстим за все те вопросы, которыми ты нас раньше заваливал, – (Блиц, вставив: «Аминь»), – не так давно.

– Я такого не помню, – стараясь не расхохотаться, поскольку на деле он помнил и хотел, чтоб его подразнили.

– Должно быть, старость, дядя, – сказала Френези.

– Без остановки вопросы, на них никто не мог ответить, – сообщил ему Блиц, – типа: «Что такое металл?»

– «Откуда ты знаешь, когда у тебя сон, а когда нет?» – припомнила Френези. – Это у меня был любимый.

Френези поставила пиццы, а Блиц убрел пялиться в Ящик. Чуть погодя, когда ели, как бы с ясного неба, Блиц произнес:

– Две возможности я вижу.

Она знала, что он про компьютерный список. Одной из этих двух была та, что пропавшие люди мертвы или же прячутся от тех, кто их таковыми желает, худший сценарий, который, раз ни один не хотел портить аппетит их сыну, уминавшему пиццу с приостановкой того физического закона, что позволяет Дэгвуду Бамстеду есть сэндвичи[97]97
  Дэгвуд Бамстед – персонаж газетного комикса Чика Янга «Блонди», выходящего с 1930 г., муж заглавной героини; готовит и поедает многоэтажные сэндвичи огромной высоты. – Примеч. ред.


[Закрыть], вынужден был бы остаться невысказанным. Но она рискнула другой.

– Может, они в другую сторону, на поверхность, снова в мир поднялись?

– Ну. Только почему так происходит?

Николас, ломоть пиццы зависши по пути к лицу, сказал:

– Может, им всем строки из бюджета повырубали.

Блиц быстро заценил его, словно пробужденный розыгрышем.

– Тут же только что ребенок сидел, что с ним стало?

– Чего ты наслушался, Николас?

Тот пожал плечами.

– Все время же вам, ребята, говорю – смотрите Макнила и Лерера[98]98
  Журналисты Роберт Макнил (1931–2024) и Джим Лерер (1934–2020) с 1975 г. вели на телеканале Пи-би-эс новостное ток-шоу «The MacNeil/Lehrer Report» («Доклад Макнила – Лерера»), в 1983 г. переименованное в «The MacNeil/Lehrer NewsHour» («Час новостей Макнила – Лерера»). – Примеч. ред.


[Закрыть], там же постоянно что-то с бюджетом, у президента Рейгана, и в Конгрессе? Уже началось, если вам интересно. Можно мне из-за стола выйти?

– Я, – Блиц, с недоумением глядя на Френези, – сейчас, э-э, приду… Дорогуша, ты считаешь, в этом дело? Они скидывают людей с Программы, слишком много голодных ртов?

– Ничего нового. – То был освященный временем способ гарантировать, что и подопечные, и накатчики, и особые служащие вцепятся друг другу в глотки, состязаясь за неуклонно сокращающиеся фонды подотчетных сумм, будут неусыпно осознавать, ни на миг не явно: раз Министерство юстиции поддерживает регулярную связь с тем, что по-прежнему называется «Организованной Преступностью», о списке имен всегда можно договориться, да еще как договориться.

– Но не в таких же масштабах, – Блиц, размахивая распечаткой. – Это ж бойня.

Она оглядела это жилье, в которое они так до конца и не вселились – ведь правда? – так отчего ж эта печаль неминуемого прощания?

– Попробую обналичить в «Воротах 7», – сказала ему она, – как сумею быстро.

Она выбралась в глубокий закат, вдалеке воздушное движение аэропорта, центр начинал отбрасывать зарево, и в гаражном «кортике-высшем»[99]99
  Т. е. Oldsmobile Cutlass Supreme – «олдсмобиль» модели «кат-лэсс-сьюприм», выпускавшийся в различных модификациях с 1965 до 1997 г. – Примеч. ред.


[Закрыть] Блица направилась к небольшому поселению, известному под названием «Ворота 7», которое за годы выросло на краю гигантской невидимой базы позади. Согласно знакам вдоль древней шоссейной системы, бежавшей среди высившихся административных зданий из бетона, где летало эхо и полно теней, ворот таких имелась по меньшей мере сотня, и каждый выезд предназначен допускать – или давать от ворот поворот – иную категорию посетителя, но никто не знал наверняка, сколько именно их там. Некоторые располагались в изоляции, доехать до них было непросто, под плотной охраной, редко используемые, иные, вроде «Ворот 7», обрастали вокруг зонами отдыха и обслуживания, жилыми домами и торговыми пласами.

В «Быстро-Напитках и Закусках Ворот 7», притаившихся среди съездов и заездов своего выезда с трассы, было битком. Заканчивалась пятница, и сразу после смены на парковке творился зоопарк, поэтому Френези пришлось ставить машину на подсобной дороге, у незажженного уличного фонаря. Внутри мужчины и женщины в мундирах, штатском платье, костюмах, вечерних нарядах и рабочей одежде толклись и галдели, держа в зубах свои шестерики, жонглируя детьми и мешками закуси чудовищных габаритов, читая журнальчики и бульварные листки, все, казалось при этом, стремились обналичить себе чеки. Френези встала в очередь под лампами дневного света, в кондиционированном воздухе, густом от автомобильных выхлопов, и в дальнем конце вереницы едва сумела различить двух старшеклассниц на полставки, одна пробивала покупки, другая укладывала в пакеты. Ни та ни другая, когда она до них добралась полчаса спустя, не имели полномочий обналичить ей чек.

– Где управляющий?

– Я и. о. него.

– Это правительственный чек, посмотрите, вы это все время делаете, вы же чеки с базы обналичиваете, правда?

– Ага, но это ж не чек с базы.

– Они сидят в федеральном здании в центре, номер телефона тут значится, можете им позвонить.

– Рабочий день окончен, мэм. Да, сэр, чем могу помочь?

Очередь за спиной Френези удлинилась, терпение сократилось. Она посмотрела на девчонку – языкастая, вздорная. Хотелось сказать: детка, ты б поаккуратней с такой сранью. Но лет ей столько же, сколько и Прерии было б… за этой кассой проработает, должно быть, всю оставшуюся жизнь, а раз у Френези годы федерального подкрепления и разрешения конфликтов одним-звонком позади и быстро тают, она уже не в позиции диктовать условия… Униженная, беспомощная, она в поту вышла в серо подавленную ночь, вонь движения, уличного освещения маловато, в воздухе отдаленный неопределимый рокот откуда-то из глубин базы.

Она поехала в центр, излишне осторожничая, потому что хотелось причинить кому-нибудь ущерб, нашла винную лавку с большой вывеской «Обналичиваем Чеки», от этих ворот получила тот же поворот. На одних нервах и злости, она не бросала предприятия, пока не доехала до следующего супермаркета, и на сей раз ей велели обождать, пока кто-то ходил в подсобку звонить.

И вот там-то, глядя в длинный проход замороженных продуктов питания, мимо кассовых стоек и в предельное черное свечение фасадных витрин, она осознала, что подступает миг неоспоримого ясновидения, в жизни у нее редкий, но узнанный. Она поняла: топоры рейганомики машут везде, они с Блицем больше не исключения, их легко могут бросить и забыть в верхнем мире, на милость любых не завершенных в нем дел, что могут ныне возобновиться… как будто все эти годы их держали на хранении в некой свободной от времени зоне, но теперь, по несчитываемому капризу чего-то у власти, им надлежит заново вступить в часовой механизм причины и следствия. Где-то там будет и настоящий топор либо что-то столь же болезненное, Джейсоническое, окончательное лезвием-по-мясу – но в том далеке, куда ее, Блица и Николаса ныне уже доставили, все будет делаться кнопками на буквенно-цифровых клавиатурах, подменяющих собой невесомые, невидимые цепи электронного присутствия или отсутствия. Если рисунки единиц и нулей «подобны» рисункам человеческих жизней и смертей, если все касаемо личности можно представить в компьютерной записи длинной цепочкой единиц и нулей, что за существо тогда будет представлено долгой чередой жизней и смертей? Наверняка такое, что уровнем выше, – ангел, мелкое божество, нечто в НЛО. На формирование всего одного знака в имени этого создания уйдет восемь человеческих жизней и смертей – а все его досье может занять значительный кусок всемирной истории. Мы цифры в Божьем компьютере, – не столько думала она, сколько мычала себе некий обычный госпел, – и годимся лишь на одно, быть мертвыми или быть живыми, только это Он и видит. Что мы стенаем, чем довольствуемся, в нашем мире трудов и крови, все не стоит внимания хакера по имени Бог.

Ночной управляющий вернулся, держа чек, словно использованный одноразовый подгузник.

– Они прекратили по этому выплаты.

– Банки закрыты, как им это удалось?

Всю свою трудовую жизнь тут он провел, разъясняя реальность стадам компьютерно безграмотных, что валом валили в магазин и из него.

– Компьютеру, – начал он нежно, еще раз, – спать не нужно никогда, даже на перерыв уходить. Он как бы открыт 24 часа в день…