Читать книгу "Пленницы. Комплект из 3 триллеров про маньяков"

Глава 19

Я просыпаюсь с туманной головой от лошадиных таблеток, а малышка на ощупь холодная.

Прижимаю ее к груди, затем укутываю простынями и одеялами. Я глажу ее по спине, по тонкой коже, покрывающей позвоночник, по бугоркам каждого позвонка, по крыльям бабочки на лопатках, которые с каждым часом словно становятся все острее. Я дышу ей в лицо, отдаю ей все свое тепло. Прохладная, бледная малышка. Моя малышка.

Cпускаюсь по лестнице на пятой точке и подбрасываю побольше ивняка в огонь. Я набиваю топку до отказа, а затем подкладываю витое сучковатое полено и закрываю дверцу. Затем набираю дочке ванну, чуть больше, чем обычно, и чуть теплее, чем обычно. Вода теплая, но в ванной комнате холодно и сыро, по потолку разрослись споры плесени, паутинкой расползаясь по стенам, а пол пружинит под ногами. Я опускаю малышку в ванну. Она не вздрагивает и даже не кричит, не смотрит на меня, как обычно, ее губы скорее фиолетовые, чем алые. Я пускаю горячую воду, прикрывая малышку рукой от обжигающих капель.

– Хуонг, – шепчу ей. – Сегодня он поедет в магазин, купит тебе еды, нормальной еды. – Я брызгаю на нее горячей водой из-под крана. – Все будет хорошо, солнышко, будь сильной. На ужин тебе будет молочко, нормальное, как положено деткам.

Она смотрит на меня пустыми глазами.

Она совсем не реагирует на капли воды, даже не моргает.

Я отношу Хуонг к плите, чтобы она обсохла, и вытираю ее одним из потрепанных полотенец его матери. Открываю заслонку печи. Кажется, дочке нравится смотреть на огонь, желтые и красные всполохи будто облизывают ей глаза, пока я смотрю на малышку с тревогой и любовью, ужасом и надеждой.

Она согрелась.

Но она не кричит, и это хуже всего.

От нее не слышно ни писка, да и от Синти тоже.

Ленн приходит, когда я разогреваю коровье молоко. Я ненавижу это молоко, не хочу больше его видеть. Бутылка, поросячья бутылка, сушится на теплом месте у плиты.

– Завтра, наверн, съезжу в магазин большой в городе, не знаю пока.

– Нет, – отрезаю я, и мои руки трясутся от гнева. Гнева и страха. – Ленн, посмотри на нее, она же умрет.

– Ну смотрю, все с ней в порядке. Ты, Джейн, прекращай меня нервировать, как сделаю, так и сделаю.

– Твоя дочь, – начинаю я, хотя никакая она ему не дочь и никогда не будет, ничего ее с ним не связывает, – умрет сегодня ночью, – произношу с неумолимостью то ли священника, то ли политика в голосе.

Он смотрит на нее и фыркает.

– Ладно, сейчас бутерброд съем и, может, съезжу, но не обещаю!

Я говорю «спасибо» одними губами, поскольку хочу, чтобы последнее слово осталось за ним, будто от этого оно станет твердым, как камень.

Ленн снимает банку с лекарством с верхушки шкафа, отвинчивает большую металлическую крышку, достает оттуда три кусочка и кладет их на сосновый стол.

Я киваю ему и склоняю голову.

Пока он ест свой сэндвич, я кормлю Хуонг из большой пластиковой поросячьей бутылочки. Она не кушает. Я двигаю голубую соску и пытаюсь немного сжать бутылочку, но дочка ни в какую, даже не смотрит мне в глаза, и я вот-вот сдамся. Она отворачивается от меня. Если она сейчас умрет, то лишь с одной мыслью в ее младенческом уме, ясной, словно горизонт осенью: родная мать ее подвела. У меня была одна задача. Я пытаюсь переложить малышку на другую сторону, подкладываю под руку подушку, маню ее синтетической соской, но она ни в какую не хочет прикладываться.

– Ну же, солнышко, кушай, – умоляю я, и мой голос застревает в горле. – Радость моя, пожалуйста, хоть чуть-чуть. Сделай глоточек.

Хуонг открывает рот, я аккуратно подношу соску, и мне кажется, она пытается сосать, будто бы оживает некий рефлекс, но потом молоко просто выливается у нее изо рта. Она кашляет, я глажу ее по спине, и малышка обмякает в моих руках.

Я поворачиваюсь к Ленну, он видит ужас в моих глазах и тут же уходит.

Я смотрю, как его «Ленд Ровер» уезжает быстрее, чем обычно; как вода разлетается брызгами из луж на дороге. Я прижимаю малышку к себе. Он отпирает запертые ворота на полпути, проезжает через них, снова запирает и уезжает. После того как он увидел сообщение о Синти в телевизоре, Ленн установил новый знак. Я видела, как он прикручивал его к воротам, но не знаю, что на нем написано.

Ленн ушел, но уже через несколько минут я хочу, чтобы он вернулся. Впервые в жизни я хочу, чтобы он вернулся домой.

Я отношу Хуонг к печке, чтобы она согрелась, беру свои тряпки, ведро и мыло. Опускаюсь на пол у раковины и открываю шкаф. Ведро стоит на месте. Я отодвигаю его в сторону и шиплю, как шипит она, прижимаю Хуонг к себе (малышка уже спит) и просовываю палец в отверстие.

Ничего не происходит.

Я шиплю и шиплю, тычу пальцем в дырку в половице, и наконец кто-то касается кончика моего пальца и выталкивает его обратно. Я смотрю, как ее ноготь, длинный и грязный, пробивается сквозь пол в шкафу под раковиной.

– Помоги мне, – шепчу я.

– Помоги мне, – отвечает она.

– Моя малышка заболела. Она не пьет коровье молоко.

– Она в сознании? – спрашивает Синти.

– Да.

– Давай ей молочко понемножку, пусть с пальцев капает. Или окуни сосок в молоко. Добавь немного сахара, главное, чтобы молоко было теплым. Этих капелек хватит, чтобы она продержалась до того, как будет смесь. Дай ей капельку водички. И не давай малышке замерзнуть.

Я проталкиваю сквозь щель треть лошадиной таблетки.

– Что это? – спрашивает она.

– Это от боли, – говорю я, а в ответ тишина. – Спасибо, – продолжаю я. – Ты мне очень помогла.

– Спасай ребенка, – слышу голос Синти. – А затем спаси меня.

Она снова просовывает палец в отверстие, и я пожимаю его большим и указательным пальцами, а потом наклоняюсь, чтобы просунуть голову в шкаф и поцеловать его.

Ленн возвращается через час.

Ленн гонит по дороге как сумасшедший, а я развожу огонь в плите. Поросячья бутылочка вымыта и ждет, когда в нее зальют смесь. Малышкино лекарство.

Я открываю входную дверь, а Ленн выбегает из «Ленд Ровера» с пакетами из «Теско».

– Жива малышка? – кричит он.

– Дай сюда! – практически кричу я.

Ленн ставит оба пакета на обтянутый пленкой диван. Мне кажется, я готова его обнять.

Он протягивает мне большую цилиндрическую банку с детской смесью, я открываю ее и нахожу внутри пластиковый мерный совочек, читаю инструкцию так быстро, как только могу, а Ленн протягивает мне новую бутылочку, свежую, не для поросят, а для детей, человеческих детей. Я опускаю ее в кипящую на плите воду и стряхиваю, чтобы она высохла. Малышка поникает, я чувствую это. Выглядит она так же, но как будто сдается.

Я набираю в бутылочку воду, встряхиваю ее и выдавливаю каплю на запястье – она слишком горячая. Но я не могу больше ждать. Я баюкаю Хуонг на руках, малышка весит меньше наволочки. Я подношу соску – специальную детскую соску нужного размера – к ее рту.

Она не хочет ее брать.

– Пожалуйста, крошечка, – умоляю я.

– Дай ей немного времени, – говорит Ленн.

Капля стекает ей на губы. Хуонг не ест. Я пытаюсь влить ей смесь прямо в рот, но она тотчас ее срыгивает.

– Ленн, зови врача. Сейчас же. Нам нужна помощь.

– Чушь какая, ничего с ней не случится, с нашей Мэри. Да и там люди рыщут, точно тебе говорю. – Он смотрит на половицы. – Плакаты везде развесили, опасно счас. Продолжай в том же духе, и девка сама сообразит, как надо делать.

Я в отчаянии. Измотана. Я хочу, чтобы Синти была здесь, чтобы была акушерка, которой у меня никогда не было, и чтобы была мама, которую я не видела девять лет, и моя сестренка, и опытный педиатр. А все, кто у меня есть, – это он.

Я глажу малышку тыльной стороной ладони, и она смотрит на меня. Ее глаза, ее ресницы, ресницы моей сестренки. Она открывает рот и берет сосок. Она сосет недолго, всего несколько секунд, но успевает покушать немного молока, и не срыгивает. Я смотрю на Ленна, а он отворачивается, вздыхает и потирает голову.

После кормления дочка засыпает. Я кладу ее на пол, она все еще бледная, как саван, но выглядит довольной. Он купил нам две бутылочки, каждую с соской, и где-то трехмесячный запас детской смеси. И кролика. Ленн купил Хуонг плюшевого кролика, бледно-голубого, по имени Томми. Это было не обязательно, но он это сделал. Разогреваю на сковороде треску быстрого приготовления в соусе из петрушки. Я отвариваю его картофель и замороженный горошек. Внимательно слежу за каждой мелочью из-за этого кролика. Я хочу, чтобы сегодня Ленн хорошо поел, чтобы он насладился ужином, потому что он спас жизнь моей дочери и купил ей игрушку.

Он садится на квадроцикл и уезжает кормить свиней. Хуонг посапывает на диване.

Я выхожу на улицу.

В воздухе стоит густой дым и мороз, где-то жгут дерево. Птицы висят в бездвижном воздухе, словно мухи, попавшие в какую-то потустороннюю паутину. Я ковыляю к задней части дома, к его самодельной пристройке к ванной, подхожу к тому месту, где стена соединяется с крышей, а под ней – щель, возможно, трещина от мороза, образовавшаяся между уложенными шлакоблоками, и достаю оттуда оранжевую карамельку. Ленн называет их конфеткой из машины. Я никогда не ела их в машине. Она растрескалась и запылилась, под ней застряло что-то мертвое, крошечный красный паучок, но она все равно съедобна.

Я убеждаюсь, что Ленн все еще в свинарнике, потом возвращаюсь в дом и осматриваю Хуонг, а затем открываю шкаф под раковиной. Двигаю ведро и шиплю, шиплю и шиплю. Хуонг просыпается и кричит. Такие красивые звуки. Громкие. Живее, чем в последние дни. Высовывается почерневший палец, я кладу в отверстие оранжевую расплавившуюся конфету, а потом проталкиваю, и она с трудом протискивается. Я кручу конфетку, толкаю ее, и она наконец падает вниз.

– Храни тебя Господь, – всхлипывает Синти.

Глава 20

Нам выпало несколько славных деньков.

Потребовалось время, чтобы Хуонг начала брать бутылочку, пить смесь и не срыгивать ее. Поначалу мне приходилось кормить ее мучительно малыми порциями. Мне было больно от того, как мало она кушала. Желудок Хуонг, должно быть, уменьшился и стал размером с миндаль. Но вскоре она снова стала теплой, и к ней вернулся здоровый цвет кожи. Она с нетерпением ждет каждую новую бутылочку, настоящую бутылочку, с соской, предназначенной для ее безупречного рта, а не для рта свиненка.

Ленн предоставил нас самим себе. Я занимаюсь своими делами и слежу за тем, чтобы у него была правильно пожаренная с двух сторон яичница, не слишком хрустящая снизу, ни в коем случае не лопнувшая, всегда румяная. Не так-то это просто на дровяной печи. Нужно правильно разжечь огонь, рассчитать время, все спланировать, поставить сковороду в нужное место на плите, оценить зоны прогрева сковороды – в этом весь фокус.

Я лежу, свесив здоровую ногу с кровати, а больная покоится под каким-то ужасным углом. Из нее постепенно уходит чувствительность. Если подумать, это просто спасение, поскольку вместе с чувствительностью уходит и боль, но я помню, как подобное произошло с моим дядей. Он потерял чувствительность в одной ноге. Сначала было покалывание. Нога умирала. Врачам пришлось отрезать ее. Его положили в хорошую больницу, но он все равно вскоре умер. Сепсис не любит шутить.

Малышка спит на моих руках.

Ее волосы, темные, прекрасные волосы, начинают немного виться, как у него. Я провожу по ним кончиками пальцев, пока она тихонько мурлычет в глубоком детском сне, прижавшись к моей руке, сытая и довольная. Понос прекратился, кровь тоже. Ее по-прежнему тошнит, стоит мне накормить ее слишком много за один раз, но я стремлюсь вырастить ее, чтобы в один прекрасный день она была достаточно сильной, чтобы покинуть это треклятое место, и тогда я сделаю что-то хорошее в своей жизни. Пусть мою сестру отправили домой, но у Хуонг будет полноценная жизнь в этой стране, я дам ей все что нужно: все уроки, всю уверенность в себе и своих силах, а потом отпущу на свободу. Может быть, она успеет кому-то сообщить, чтобы меня успели спасти, а может, это будет невозможно. Это совершенно не важно. Когда-нибудь она покинет этот дом. Лет через девять-десять. Будет бежать по дороге с посланием и пятифунтовой купюрой, которую я храню за обогревателем в задней спальне. Я улыбаюсь этой мысли. Ее уход. Это мои кролики и моя люцерна.

Я сплю. Дочка меня будит, и я несу ее вниз покушать. Она улыбается.

Это нечто новое, наичудеснейшее, радость для любого ребенка, а для Хуонг – особенно. Она счастлива. Она смотрит на меня и, хоть ей приходится жить здесь, улыбается мне прямо в глаза. Моя доченька здорова и спокойна.

– Я пойду схожу свиней пораньше сегодня покормлю, пока фейрверки пускать не начали!

Я хмурюсь, глядя на него, пока Ленн снимает свою куртку и вешает ее на запертый шкафчик с ключами.

– Фейрверки сегодня, порох, измена и сговор[14]14
  Отсылка к английскому стихотворению The Fifth of November.


[Закрыть]. Всякие идиоты спускают деньги, которых у них нет, вот что это такое! Свиньям не нравится, они от страху под себя ходят.

Страшно им? А мне не страшно? А дочери моей не страшно? Что, если – я бросаю взгляд на половицы – что, если ей страшно? За свиней он переживает…

– Не буду сегодня кассеты смотреть, – вдруг говорит он. – Штоб когда я вернулся, ужин уже на столе был.

Я не верю ему.

Он проверит записи.

Но мне нужно достать кусочек таблетки, который я не выпила, и передать его ей. Я не говорила с Синти последние три дня отчасти потому, что будет выглядеть подозрительно, если я каждый день стану убираться в шкафу под раковиной, а отчасти потому, что мне требовалась полная доза в три четверти. Каждый четвертый день Ленн дает мне половинки, а я делюсь с ней одним кусочком. Не знаю, помогает ли это Синти, но это лучше, чем ничего. Мне удалось просунуть ей через дырку несколько кусочков холодной картошки, свернутый ломтик ветчины, немного мягкого чеддера и хлебных корочек. Она жива, но совершенно затихла. Ни всхлипов, ни мольбы, ни плача. Она даже не шипит больше, просто стучит по ведру. Я не могу себе этого представить. Согнулась в три погибели или лежит на земле, ни ванны, ни туалета, только ведро. Ленн спускает его к ней вниз с отходами еды, а наверх поднимает с ее испражнениями. Синти не заслуживает этого. Кромешная тьма. Никакой смены одежды. Сможет ли она снова видеть? Как она умрет там, внизу, без света?

Я чувствую, словно меня заставляют играть в русскую рулетку. Возможно, это плохой пример; это как если б Вселенная сказала: «Я пристрелю твою мать или твоего отца. Если ты не выберешь кого-то одного, застрелю обоих. Теперь выбирай».

Я слышу хлопок.

Через окно вижу свет в небе, красные и желтые всполохи то тут, то там. Что-то рано. Всего лишь дети. Дома у нас были завораживающие фейерверки, россыпь ослепительных красок, треск и хлопки; мы собирались вместе, чтобы насладиться зрелищем, мы держались за руки с улыбками на лицах и ловили запах пороха в теплом вечернем воздухе.

Я кладу поленья в топку и ставлю кастрюлю с бульоном на плиту. Полупрозрачные кляксы жира пробегают по поверхности посудины. Когда Хуонг сможет это попробовать? Или пожевать немного вареной морковки? Следующей весной? У меня нет никого, кто мог бы подсказать ответы, нет книг по воспитанию детей. Кто мне поможет? Уж точно не Ленн. Это мой путь, и я должна пройти его сама.

Я беру Хуонг с дивана, обтянутого пленкой, и она моргает мне. Мы стоим у раковины. Ведро дребезжит, я почти слышу его. Делаю вид, будто роняю салфетку для кормления Хуонг, потом я с дочкой на руках присяду и открою дверцу шкафа. Я знаю, что Ленн будет просматривать записи, и мне нужно поторопиться. Я двигаю ведро. Ее палец. Словно черный корень, торчащий из-под земли. Это мерзкий, порочный мир, где все с ног на голову. Я быстро прикасаюсь к пальцу, достаю из кармана сумки его матери половинку лошадиной таблетки и просовываю ее в дырку. Синти захватывает ее грязным кончиком пальца и протаскивает к себе. Что еще ей нужно? Что еще я могу ей дать? Ей нужно что-то еще. И тут Хуонг шевелит ногой. Я подношу дочку навстречу пальцу. Прижимаю ее к отверстию щечкой, которая снова почти стала по-детски припухлой, и Синти, женщина, которой принадлежит этот почерневший палец, гладит пухленькую щечку моей дочери. Снизу раздаются всхлипывания. В моей голове Синти улыбается, дрожащий кончик ее пальца поглаживает свежую кожу, чистую и пышную, ее союзника, друга, ребенка, невинного ребенка. Она всхлипывает, а потом шепчет.

– Храни тебя Господь, ребеночек. И тебя, Джейн.

Я забираю Хуонг и касаюсь кончика пальца своим, затем придвигаю ведро, но Синти не убирает палец. Он скоро вернется. Я несколько раз стучу ведром, и она с неохотой, медленно опускает полусогнутый палец. Я ставлю ведро на место, закрываю дверцу шкафа и молюсь небесам, чтобы щечка моей дочери дала Синти еще немного сил.

Возвращается Ленн, и мы ужинаем бульоном. Дома я бы добавила дюжину трав и специй, кинзу и мяту, по горсти каждой, базилик, чили, имбирь, гвоздику, анис, лапшу и лайм, и это стало бы прекрасным блюдом. Но и так сойдет. Это бульон как-никак, базовая составляющая всего рациона, так что я приправляю его большим количеством молотого черного перца.

Ленн отхлебывает из своей ложки. Кусочек морковки остается у него на губе. Он нервничает с тех пор, как узнал, что полиция разыскивает Синти.

Он не привык к такому. Меня никогда никто так не искал, как ее.

Я кормлю Хуонг, теперь она может кушать чуть больше, а затем разжигаю печь, пока температура на термометре не приближается к максимальной.

– Пойдем салют поглядим, – говорит Ленн.

Поэтому вместо того, чтобы открыть шкафчик с телевизором, Ленн распахивает входную дверь. И вместо того, чтобы смотреть бильярд, новости или футбол, мы смотрим на землю, его землю. Мы стоим на пороге вместе, как настоящая пара, нашим спинам тепло, но лицо обдувает холод. Хуонг удовлетворенно спит. Синти приняла лошадиную таблетку, и я надеюсь, что это принесло ей некоторое облегчение, какое-то кратковременное избавление.

Насыщенные цвета, освещающие нижнюю часть облаков, придают золотистую окантовку деревьям и шпилям вдалеке. Я смотрю, как огни с ревом взмывают в небо, затем наступает пауза, сладостное ожидание, и потом все взрывается тысячью искр, а после шум доносится сюда, на эту жалкую равнинную ферму.

Фейерверки длятся полчаса. Хуонг все это время спит, ее тело гладкое и намазано вазелином, а желудок полон.

– Иди спать, – велит мне Ленн. – Все равно по телику ни черта интересного нет.

Я поднимаюсь с дочкой в спальню.

Когда она засыпает у меня на руках, а я перечитываю пятое письмо сестры – бумага помятая и потрепанная по краям от времени, которое я провела с этими письмами, – Ленн приходит к нам, смотрит на нас обеих, потом улыбается, хватает тонкую хлопковую простыню с полотенцем и направляется вниз, в полуподвал.

Я стараюсь не думать об этом – а толку? Стоит тишина.

Перечитываю письмо Ким Ли, ее слова о надежде, о выживании. Она рассказывает о своем новом дружелюбном начальнике в маникюрном салоне, и я преисполняюсь нелепой надеждой, хоть и прекрасно знаю, что начальник окажется злостным вором, что его депортируют где-то между двадцать восьмым и двадцать девятым письмом, что Ким Ли вернется во Вьетнам, а долг останется невыплаченным. Пытаюсь сосредоточиться на том, что, по ее словам, она видит из окна общей спальни. Лису. Скорее серую, чем рыжую. Она возвращается ночь за ночью, и Ким Ли думает, что лиса живет под соседским сараем. Я пытаюсь напиться словами сестренки, чтобы отогнать от себя мысли о том, что происходит сейчас в аду, который творится в полуподвале.

Хуонг спит, положив холодную липкую ладошку мне на грудь. Ее запястья медленно приходят в норму. Мне кажется, они превращаются из запястий взрослого человека обратно в младенческие. Защитный барьер возвращается под ее кожу.

Внизу раздается хлопок. Закрываются задвижки. Шаги. Лестница. Прижимаю Хуонг к себе, обхватываю ее руками, выстраивая перед ней стену из своего тела.

– И как это, черт тебя дери, называть?

Ленн протягивает свою огромную раскрытую ладонь, стоя в дверном проеме. Я вижу несколько, три или пять, половинок лошадиной таблетки.

– Ленн, я…

– А ну быстро встала с задницы!

Синти их не ела, берегла для чего-то? Почему? Зачем?

– Вниз, живо! – Он показывает пальцем на лестницу.

Я шаркаю к двери, смотрю на него, сажусь на верхнюю ступеньку и начинаю спускаться ступенька за ступенькой.

Синти копила их. Синти собиралась покончить с собой там, внизу, с помощью этих жалких осколков. Я бы попробовала сделать то же самое много лет назад, если б не Ленн, наблюдающий, как я глотаю их каждое утро. Синти понадобилось бы три целых таблетки, думаю, кусочков девять. Мне бы понадобилось не меньше четырех. Она почти справилась. Она почти выбралась из этого кошмара.

Ленн указывает на дверь в полуподвал, и я покорно иду туда, держа Хуонг на руках, укрывая ее одеялом.

– Спелись, да, две птички? – громыхает он.

– Нет.

– А не посадить ли мне вас с Мэри туда на недельку-другую, в подвале посидите без бутылок всяких, никакой роскоши, мож, мозги на место встанут?

Он начинает отвинчивать задвижки на двери.

– Нет, – умоляю его. – Мы не можем.

– Только на время, пока не закончатся поиски. Они везде ищут. Может, так будет к лучшему, не попадетесь никому на глаза. Лучше перестраховаться, Джейн.

– Нет, Ленн. Мэри не выживет там. Только не там.

– Одна тогда пойдешь, детеныша мне оставь, а сама с подружкой своей посидишь.

– Ленн, пожалуйста, – всхлипываю я. – Прости меня. Умоляю, прости. Я просто думала, что ее мучает боль.

– Тащи сюда свои письма. Тебе еще повезло, что я вас с Мэри туда не засуну.

Я смотрю на него. Мои глаза молят о пощаде. Мои глаза говорят: «Письма – это все, что у меня осталось, они – мое единственное сокровище, они – моя семья, мои корни и мой якорь». С моих губ срывается лишь:

– Ладно.