Читать книгу "Пленницы. Комплект из 3 триллеров про маньяков"

Глава 21

Я тащусь вверх по лестнице, моя лодыжка – обмякшая, распухшая, изуродованная – волочится за мной.

В шкафу в маленькой спальне пахнет его матерью. Хотя я никогда не встречала эту женщину, я точно, словно парфюмер, знаю, чем она пахла. Пахнет. Все это до сих пор живет здесь. И с каждой моей вещью, которую он сжигает в печи, ее запах усиливается, а мой исчезает. Ее вещи остаются, а мои превращаются в пепел в куче на улице у бака с отходами. Справа в шкафу лежат аккуратные стопки ее вещей. Аккуратные, потому что я их стираю, сушу и складываю. Подъюбники, которые я не ношу, тряпки, которые использую для Хуонг и, вероятно, скоро снова начну использовать сама. Полотенца, тонкие и грубые, как старые ковры. Фартучки. Джемперы, прогрызенные молью, юбки из толстой ткани, чулки, которые я ни разу не надевала, шапка и пара перчаток, которые иногда надеваю зимой. От всего этого ужасно пахнет Джейн, его матерью. С левой стороны шкафа расположены шесть одинаковых деревянных полок. На третьей полке с правой стороны перевязанная шпагатом пачка писем, написанных от руки. На них нет даты. Мысли, мечты, размышления и наблюдения Ким Ли за два года; воспоминания о нашей матери и школьных годах. Это мое. В груди поднимается паника. Моя последняя вещь. Он, безусловно, сожжет их сегодня, но когда они превратятся в золу, взлетающую к небу через искореженный дымоход, когда они превратятся в пепел в саду, они будут по-прежнему моими.

Я беру их и подношу к носу.

Я передаю ему письма у подножия лестницы. Я не смотрела на них и ни одного не утаила, потому что он все равно узнает. С этого момента я не могу совершить ни одной ошибки. Никаких маленьких бунтов. У меня не осталось козырей, мне нечего терять, кроме нее, не за что уцепиться. У меня нет ничего своего. Ни-че-го.

На той неделе мне приснился кошмар. Я передержала его яичницу на сковородке, и желтки затвердели. Я проснулась в животном ужасе за секунду до того, как он отправил Хуонг туда, где плита пожирает ивняк. Я никогда не чувствовала такого ужаса, он пробрал меня до самых костей. Этот сон… он изменил меня.

– Будешь себя хорошо вести теперь?

В моем взгляде не остается никакой осмысленности, и затем я киваю.

– Смотри у меня, – предупреждает Ленн.

Он тычет в Хуонг пачкой писем, которую сжимает в своей руке. Ленн показывает на мою дочь пачкой писем ее родной тети. А потом бросает их в угли.

Несколько мгновений они лежат там. Скручиваются. Чернеют. Будь я сильнее, смелее, глупее, я смогла бы дотянуться и выхватить их. Вырвать из огня, а потом избить его кочергой. Но я просто смотрю. Он тоже смотрит. Вся стопка занимается одновременно, пламя поднимается из-под них, из какого-то очага, из случайной раскаленной точки, хватает их. Держит. Пожирает. Комната наполняется светом. Семьдесят два письма, написанные от руки моей родной сестренкой. Десятки тысяч ее прекрасных слов. Хуонг кладет свою ручку так, что та упирается в кожу на моей ключице, и успокаивает меня. Это мне следует заботиться о ней, но в этот момент, на этой ферме, его ферме, когда пламя лижет дверцу топки, именно дочь поддерживает меня. Ее прикосновение. Весь потенциал ее крошечного тела, возможности, скрытые в ней. Она утешает меня, и я принимаю ее утешение.

– Вот и дело с концом, – произносит Ленн, уходя в ванную и закрывая за собой дверь. Это одно из того, что мне строго-настрого запрещено делать на протяжении семи лет: закрывать за собой дверь и чувствовать себя одной в комнате.

Пламя угасает и становится янтарно-красным. Через окна по обе стороны от меня виднеются искры и каскады в огромном небе над болотами. Периферийным зрением замечаю смутные фейерверки. Грохот приглушен, но от огней не скрыться. Я молюсь небесам, чтобы Ким Ли, Хуонг и Синти, чтобы они были в безопасности.

На следующий день я просыпаюсь и чувствую пустоту.

Что теперь будет моей опорой, когда последний клочок того, что делало меня мной, уничтожен? Хуонг? Для нее это непосильная ноша. Чересчур тяжелая. Мне кажется несправедливым обрекать ее на долю быть моим единственным путеводным маяком в жизни, единственным намеком на добро. И все же она смотрит на меня после утреннего кормления, улыбается и выглядит как новая путеводная звезда.

В эти дни каждый раз, когда я выглядываю из окна, мне хочется увидеть полицейскую машину. Поисковую группу с факелами и винтовками. Собак-ищеек. Группу друзей Синти, ходящих от двери к двери.

Внизу Ленн лежит под кухонной раковиной.

– Мыши прогрызли, – говорит он, зыркая на меня. – Давно прогрызли. Крысы тут шарахались, вот под ведром дыру прогрызли. Но ты об этом уже узнала своим любопытным носом.

Он комкает фольгу, сжимает ее своей огромной рукой, затем берет еще один лист фольги, снова комкает и засовывает в дыру. Сверху кладет обрезок сосновой доски и прикручивает его к половицам восемью винтами.

– Вот и дело с концом.

Весь день Ленн занимается озимой пшеницей и чистит старый комбайн. К тому времени, когда я вижу, как он возвращается к закрытым воротам на полпути, по всей земле стелется туман. Он слоистый, как полоски, словно белые шерстинки на животном, плывущие горизонтально вдаль, каждая почти прозрачная, каждая прямая и нежная, словно шепот.

Мы едим ветчину, яичницу и картошку. Ему все нравится. Я могу думать только о том, хватает ли Синти воздуха сейчас, после того как он заделал дырку под раковиной. Мне снилось, что я передала ей спицы и клубок шерсти, проталкивая пряжу вниз, а она тянула за один конец и сматывала ее в клубок там, во тьме. Она могла бы связать себе свитер. Сейчас очень холодно, и я не знаю, как она до сих пор жива в этой тьме, без возможности выпрямиться, а еще он спускается к ней, когда ему вздумается.

На десерт – бананы и заварной крем. Объедение. Время от времени Ленн приносит какое-нибудь новое лакомство, например ананасы, а однажды это был бисквитный пудинг. Я разогреваю готовый заварной крем на плите, и он похож на яичные желтки, смешанные с ярко-желтой краской. Я нарезаю два банана и подаю его в двух мисках его матери.

– Недурно, а?

Восхитительно. Я ем, и когда в миске почти ничего не остается, то собираю мизинцем остатки крема и даю его Хуонг. Ей нравится. Она улыбается и морщит носик, словно это лучший день в ее жизни. Как будто ей повезло, что она жива.

– Тебе скоро надо будет учить Мэри всякому, – говорит он. – Как морковь с картошкой чистить, раковину мыть, полы драить, всякое такое.

Нет.

Хуонг станет пилотом, или инженером, или учителем, или медсестрой, или будет работать на фабрике, или станет профессором, художником, или сантехником. Она не превратится в меня. Не допущу.

Мы смотрим «Матч дня». Ленн грузно развалился в кресле, положив руку мне на голову, а я сижу на полу и думаю, как там Синти прямо подо мной. Я хочу передать ей что-нибудь, весточку или кусок хлеба.

– Недурно же, а? – произносит Ленн. – Мы с тобой, детеныш, сидим тута, огонь трещит, футбол по телику, крыша над головой, чего еще надо?

Я опускаю взгляд на Хуонг. Она спит у меня на руках, ее ресницы трепещут во сне. Мечтай, мое солнышко. О чем угодно, только не об этом месте. Мечтай о саванне и семейных прогулках по лесу, мечтай о том, как будешь играть в Lego со своими будущими друзьями в Сайгоне, плавать в море и водить машину. Ты сиди у меня на коленях и мечтай, а я буду жить в этой равнинной реальности за нас обеих.

Ленн запирает тумбу с телевизором, кладет ключ в ящик у входной двери и запирает его, надев ключ на шею. Он смотрит в окно – в последние дни он стал постоянно это делать. Смотрит на запертые ворота и дорогу за ними. Проверяет. Осматривает горизонт.

Раньше я думала, что он может умереть.

Сердечный приступ, рак, да что угодно. Тихая смерть наверху, в большой спальне; я обнаружу его неподвижным и остывшим. Или что-то более эффектное. Аневризма разобьет его в комбайне или сердечный приступ, пока он грузит дрова в прицеп за квадроциклом. Я была уверена, что однажды он сдохнет. Я воображала, как поднимаю его труп с помощью шкива и веревки, какой-нибудь подъемной системы, чтобы поднять ключ от шеи к ящику, открыть его и достать ключ от «Ленд Ровера» и сбежать отсюда. Поднять его мне будет не по силам, я знаю. Я бы взяла болторез, которым Ленн разбил мою лодыжку. Я бы сорвала толстую цепь с его шеи, но не стала бы избивать его труп болторезом, я бы не позволила себе зайти так далеко.

Ленн желает мне спокойной ночи, а потом спускается в полуподвал с ведром, полным перезрелых бананов, и двумя мисками с засохшим заварным кремом на дне – я оставила столько, сколько смогла, чтобы он ничего не заметил, – берет сало от бекона и одно просроченное сырое яйцо.

Я меняю Хуонг подгузник. Я все еще храню запасные салфетки, булавки, вазелин, миску с чистой водой и бумагу под диваном. Я чувствую, что Ленн там. С ней. Она еще жива, но они ничего не говорят друг другу. Щели между половицами достаточно большие, чтобы я могла это понять. Но не настолько большие, чтобы я смогла просунуть что-нибудь сквозь них, и не настолько широкие, чтобы между ними мог пролезть ее палец, даже если б была возможность так рискнуть. Но ее нет. У меня не осталось ничего, что можно было бы сжечь.

Он поднимается, захлопывает дверь и смотрит на меня.

– Джейн, – он осматривает меня с ног до головы, – ты еще течешь после детеныша?

Глава 22

Прошлой ночью ударил сильный мороз. Когда сегодня утром я выглянула из кухонного окна, вокруг была серебристо-белая безликая равнина, где каждая травинка оказалась покрыта кристалликами льда и замерзшими волнами грязи. Мир замер.

Хуонг теперь лучше спит, ее живот увеличился, во всяком случае, мне так кажется, и она может кушать больше смеси из бутылочки. У меня все еще есть две настоящие детские бутылочки, и я отношусь к каждой из них так, словно это драгоценная семейная реликвия, редкое и ценное произведение искусства; я одинаково дорожу ими обеими. Малышка становится сильнее, и страх, сковывающий меня, когда я задаюсь вопросом, сколько еще проживет Хуонг, что еще я могу сделать, как ей помочь, исчезает.

Но Ленн наблюдает за мной. Не для того, чтобы проверить, выполняю ли я свои обязанности, – не так въедливо рассматривает записи, – он наблюдает за мной, как раньше, когда я только оказалась тут. Когда я принимаю ванну, Ленн стоит в дверном проеме. Пялится. Наблюдает. За тем, как я хожу в туалет, как раздеваюсь в маленькой спальне. Он пока не приглашал меня в свою комнату, но я знаю, что это лишь вопрос времени.

Наполняю топку ивняком и открываю вентиляционные отдушины, чтобы помочь огню разгореться, а затем выхожу на улицу, чтобы принести еще дров. Ленн поднимает тяжести – мои бедра и колени теперь слишком перекошены, а лодыжки болтаются, как пережаренный бараний окорок.

Когда я возвращаюсь, то что-то слышу.

Она там, внизу, скребется о половицы. Словно мышка. Изможденная мышка. Я слышу, как ее почерневшие ногти царапают доски снизу, собирая щепки под каждым ногтем, а кончики пальцев скребут по дереву. Не существует никаких слов. У меня нет ни писем, ни ID-карты, ни одежды, ни паспорта, ни книги. Ничего. Так что, если я переступлю черту, у меня останется только Хуонг. И две детские бутылочки. И вазелин, который уже на исходе. Приходится контролировать расход. Если я расстрою Ленна, он накажет Хуонг, потому что все вещи теперь только у нее, а не у меня.

Я сползаю на пол, не забывая о своей раздробленной лодыжке, стараясь не повредить ее еще больше. Кожа меняет цвет, на ней постоянно появляются синяки. Онемевшая лодыжка болтается, но все еще болит. Я спускаюсь на пол, достаю пеленальные принадлежности и расстегиваю подгузник Хуонг. Скоро мне придется складывать ткань по-другому, скоро дочка станет слишком большой для того, как я пеленаю ее сейчас.

Подо мной раздается голос.

– Помоги мне.

Я смотрю вниз, но ничего не вижу сквозь доски. Мою спину сверлит взглядом камера. Я снимаю испачканную ткань, разворачиваю ее и вытираю тело Хуонг.

– Помоги мне.

Это больше похоже на хрип. Скорее кашель, чем голос. Как же ей там холодно. Как сыро. Насколько ей плохо? Глядя в пол и повернувшись спиной к камере у запертой тумбы с телевизором, я шепчу: «Помогу». Я шепчу: «Не сдавайся, тебя ищут люди, оставайся сильной, ты должна держаться», а потом бегу к печке и подтапливаю пламя кочергой, чтобы оно стало еще жарче, чтобы жар шел вниз, а не вверх.

Мы с Хуонг дремлем, а где-то внутри меня давит тяжелый груз вины, придавливает к матрасу, матрасу его матери. Я кормлю дочку, и она кушает. Вместо Стейнбека я цитирую ей отрывки из ранних писем Ким Ли. Я рассказываю о фруктах и овощах дома. Я рассказываю о планетах Солнечной системы и самых крупных наземных животных на Земле. Рассказываю о континентах и о том, как одни из них расходятся, а другие сталкиваются друг с другом. О горных цепях и океанских хребтах. О вулканах. Я перечисляю реки, что текут дома, каждая из которых кишит рыбой, все, которые помню с уроков географии в школе, а потом перечисляю всех ее родственников, нашу семью, наше семейное древо, разрастающееся в моей голове, имена, которые утешают меня, когда я делюсь ими с дочкой: дядя, покойная прабабушка, двоюродный брат и все ее троюродные братья и сестры. Она не одинока.

Мы спим.

Меня будит ее кашель. Не детский кашель, а что-то вроде лая, сухой звериный хрип. Я смотрю на малышку и прикладываю ладонь к ее лбу. Она горячая. Я отношу ее вниз, даю ей воды и готовлю новую бутылочку со смесью. Когда входит Ленн, Хуонг плачет.

– Сделай милость, заткни ее к чертовой матери, я промерз до костей.

Я даю Хуонг бутылочку и укладываю ее поудобнее у себя на руках, но она беспокойно ворочается. Ее тело на ощупь горячее, волосы вспотели и вьются.

– Или сама ее заткнешь, или я позабочусь.

– У нее температура.

– Да плевать мне, я весь день вкалывал на полях, штоб дома меня эти вопли ждали?

– Я пойду отнесу ее наверх.

– Ты оглохла совсем? Давай ужин на стол, чаю сделай и заткни ее.

Я отвариваю пакеты с треской в соусе из петрушки на плите. Так как я пытаюсь хоть немножко прогреть полуподвал, плита раскалена до предела, но от этого Хуонг становится только хуже. Так или иначе мои действия вредят кому-то из них. Обеим помочь не получается. Хуонг корчится и кашляет у меня на руках, ее кожа покраснела.

– Ленн, погляди на нее.

Он выходит из кухни, а затем возвращается, держа в руках охапку ивняка. Ленн бросает его в корзину у плиты.

– После ужина искупай ее в холодной воде, поможет.

Может, он и прав, откуда мне знать. Мне бы могли подсказать бабушки или соседи, а может быть, врачи, медсестры, мудрые местные женщины, которые сталкивались с подобным сотни раз.

Она немного успокаивается, и мы ужинаем. Тут же подо мной раздается царапанье, и я говорю громче, чем обычно, чтобы перекрыть этот звук. А когда звук становится подозрительно громким, щипаю Хуонг за бедро, и она начинает плакать. Это немного перекрывает скребущийся звук, потому что ничего хорошего не выйдет, если Ленн разозлится сильнее. Если мне понадобится врач или лекарство для Хуонг, его нужно радовать.

– Иди вану прими, а я Мэри возьму.

– Ленн, ей плохо.

– Может, ей отец нужен, ты иди вану прими, а я с ней посижу.

Я моюсь так быстро, как только могу, прислушиваясь к любому шуму в гостиной. Когда я выхожу с полотенцем на голове, Мэри спит у него на руках.

Ленн подмигивает мне, и я забираю малышку у него.

– Ни черта по телику сегодня нет, – вздыхает он. – Спать пойдем, утром свиней покормлю.

Мы поднимаемся, и он помогает мне преодолеть каждую ступеньку. Я прижимаю Хуонг к себе, чтобы она могла выспаться и выздороветь, чем бы она ни болела. Она потеет. Краснеет. В моих руках словно горячая жареная курица.

– Туда ее положи, ничего с ней не случится!

Я укладываю дочку на односпальную кровать в маленькой спальне, и она беспокойно хрипит во сне. Ее маленькое сердечко бешено колотится. Я обкладываю Хуонг подушками, а Ленн передает мне сложенную простыню и маленькое полотенце и говорит, что вернется через минуту.

Если прямо сейчас посмотреть из космоса вниз, то можно увидеть маленькую крышу с дымящейся трубой, расположенную в центре огромного плоского ряда полей, соединенных между собой дорожками, низкими изгородями и дамбами. Над неподвижными водами дамбы лежит тонкая корочка льда. Стеклянная крышка. Белая земля. Если взглянуть из космоса сквозь слои атмосферы, то можно увидеть крышу, затем мать с ребенком, хрипящим и перегревшимся, затем мужчину, моющегося в построенной им ванной, а затем еще одну женщину, едва выживающую под всем этим в холоде и темноте.

Я стягиваю с себя ночнушку, ночнушку его матери. Кладу сложенное полотенце на другую сторону его кровати, ложусь и наполовину накрываюсь простыней.

Это хуже всего.

Мысленно прошу его поторопиться и никогда, никогда, никогда не пытаться причинить мне удовольствие. Умоляю. Не бывать такому, я не позволю, ни за что. Идиот. Самозванец. Ничтожная тварь. Он пыхтит надо мной, его лицо отчетливо проступает сквозь тонкую хлопковую простыню. Малышка просыпается. Я пытаюсь подняться на ноги, мои ослабевшие мышцы живота напрягаются, что-то в позвоночнике откликается на ее вздохи, но Ленн мягко толкает меня обратно.

Она закашливается, и это похоже на лай какой-то маленькой больной собачки. Она с трудом дышит, кашляет, а у меня из глаз текут слезы, падая на мокрую простыню. Он все еще не спешит. Я мысленно желаю ему сердечного приступа, разрыва какой-нибудь вены, закупорки артерии, ведущей к мозгу, инсульта или смертельного кровоизлияния. Но он продолжает. Хуонг рыдает в другой комнате, в шести метрах от меня, совсем одна. Он отходит, я встаю и бросаю простыню на пол, а Ленн лежит, скрючившись с полотенцем в позе эмбриона. Беру дочку на руки, прижимаю ко рту, смотрю на нее и глажу по шее. Она дышит, но похоже, в горле у нее полно слизи, что-то не так с ее горлом. Глажу ее по спине, и она закатывает глаза. О нет. Нет, пожалуйста, Хуонг, нет. Я обхожу маленькую спальню и хочу захлопнуть дверь, чтобы здесь были только мы с ней, но это запрещено его правилами. Мне нельзя делать ничего, что могло бы вывести его из себя.

Я переношу ее на кровать. Накрываю нас обеих простынями и одеялами, потому что воздух здесь холодный и тяжелый. Беру бутылочку, которую приготовила перед этим. Она едва теплая на ощупь, как кровь в моем теле. Я предлагаю малышке смесь, но она отказывается. Я прикладываю ее к груди, чтобы согреть, а потом даю бутылочку, и она немного пьет, кашляя и прижимаясь к моей коже.

Ленн стоит в дверях.

– Иди вниз, подмойся, а я пока на детеныша посмотрю, вдруг ей врач с деревни понадобится.

Так, ладно. Это уже какая-то подвижка. Если есть надежда, то я сделаю так, как он хочет. Я передаю ему Хуонг на руки – себя, завернутую в простыню из маленькой спальни, ее, завернутую в изъеденное молью одеяло. Я спускаюсь, подмываюсь и молюсь небесам, чтобы Ленн отвез ее к грамотному врачу или купил ей какое-нибудь детское лекарство в аптеке в большом городе за мостом или в «Теско», где купил две бутылочки и детскую смесь.

Я поднимаюсь обратно.

Он с ней в главной спальне, сидит на краю кровати и обнимает ее. Малышка выглядит довольной.

Ленн поднимает на меня глаза.

– Чет не похож детеныш на Мэри, рожа не та, что думаешь? – Он трогает ее за кончик носа. – Не, не Мэри это, я видел Мэри, и этот детеныш на нее не похож. Облажались мы с именем.

Хуонг хрипит и кашляет, смотря на меня полузакрытыми глазами.

– Думаю, будем ее Джейни звать, что скажешь? Она похожа на махонькую Дженни, так что будет Дженни, и дело с концом.

Глава 23

На протяжении всей ночи я просыпаюсь каждый час или около того. Каждый раз, когда Хуонг шевелится, кашляет или кричит, я тут же просыпаюсь; несмотря на лошадиные таблетки, я начеку, словно мать-кошка. Даже будучи под наркотиками, мне кажется, я начеку. По крайней мере, надеюсь, что это так. И вот над полями снова появляется свет, до восхода осталось около часа, а я совершенно измождена.

Она больше не горячая на ощупь. За ночь жар перешел в озноб; Хуонг дрожала, а ее плечи тряслись. Будь у нее зубы, они бы стучали. Но сейчас жар, кажется, прошел или спал. Жаль, что у нас в доме нет градусника, чтобы измерить температуру. Я не знаю ни ее веса, ни роста, ни группы крови. Я понимаю все это каким-то чутьем, но цифры придали бы больше уверенности. Словно паспорт или свидетельство о рождении. И я очень хочу, чтобы ее увидели мои родители. Чтобы мама покачала малышку на руках, а отец положил палец в ее крошечную ладошку. Так было бы надежнее и спокойнее.

Ленн встает рано, чтобы покормить свиней, и к тому времени, как он возвращается, мы уже спустились. Малышка спит, укутанная в двойное одеяло на диване, и все еще хрипит. Неужели в ее груди завелась сырость? Это туберкулез? Какой-то вирус, от которого теперь прививают других детей?

– В пакете и на миску не осталось, – говорит он, тряся коробкой с хлопьями.

Я пожимаю плечами. Уставшая. Побежденная.

– Ничего не осталось, только пыль одна. Пойду вниз отнесу.

Он отвинчивает засовы в полуподвальной двери. Оттуда не слышно ни звука. В комнате поднимается студеный ветер, Хуонг закашливается на обтянутом пленкой диване, роняя на него нить слюны. В стене гудит печная труба. Ленн поднимается к нам и завинчивает дверь. Должно быть, он оставил хлопья на лестнице.

– Я уже привыкла, что ее зовут Мэри, – говорю ему. – Я уже несколько месяцев зову ее Мэри, она наша Мэри.

Пожалуйста, ради бога, никогда больше не зови ее другим именем. Это не она. Пожалуйста, прекрати это невыносимое страдание. Делай, что хочешь, со мной, только не с ней.

Ленн качает головой.

– Она теперь Джейни, так что привыкай. По мне, так она на Джейни похожа. Все, детеныша Джейни зовут, глаза разуй и сама увидишь!

Я хватаюсь за стальной поручень плиты, чтобы не упасть. Сжимаю ладонь так, что костяшки на руках белеют. Вздор это все.

– Я, может, попозжее в «Спар» съезжу или в город за мостом. Фрэнк говорит, счас надо аккуратнее себя вести, не высовываться. У Джейни еда заканчивается, наверно?

– Одна банка осталась.

– Ну вот и ладно.

Ленн уходит, а я опускаю Хуонг на пол. Она неописуемо бледна. Бледнее ее я никогда не видела. Белая как мел. Я расстегиваю ее подгузник. Что-то застряло, и я вожусь с тупой булавкой, которая принадлежала его матери, а затем подгузник окрашивается в красный цвет, и на моих пальцах оказывается кровь. Я осторожно поворачиваю дочку и вижу след от укола. Неужели это моих рук дело? Это я проткнула ее подгузник? Как? Когда? Прошлой ночью? Разве она не кричала, когда я приколола подгузник булавкой? Я промакиваю кровь старой тряпкой от подгузника. Должно быть, это произошло перед рассветом, как раз когда я меняла ей подгузник. Или когда она проснулась до этого, в кромешной тьме. Насколько я бдительна в темноте, когда в моем организме эти таблетки? Сколько раз я переодевала Хуонг подгузник прошлой ночью? Я ранила своего больного ребенка, и у нее не осталось сил кричать.

Подношу малышку к своему лицу, касаюсь щекой ее щеки, а она холодная. Подползаю на спине к камину, но не могу прислониться к нему, слишком жарко, поэтому сажусь рядом, прислонившись спиной к спинке его кресла. Разве она не закричала, когда в нее воткнули булавку?

Я слышу царапанье.

Шевелю больной ногой, своей искалеченной лодыжкой, и сползаю вниз, пока полностью не ложусь на доски пола. Я поворачиваю лицо к теплу.

Снова царапанье прямо подо мной.

– Синти? – шепчу я.

Она начинает плакать там, внизу.

– Ты знаешь мое имя, – произносит она.

Я тоже начинаю плакать, и мои слезы падают на сухие половицы, которые еще вчера скребла.

– Я не могу тебе ничего передать, он заделал дыру.

– Я знаю, – отвечает она. – Мне ничего не надо, я только жду. Еще немного осталось.

– Нет, – говорю я, чувствуя, как у меня на руках Хуонг становится горячее на ощупь, хрипит и как сильнее стучит ее сердце. – Не сдавайся, борись!

– Кончились силы, – отвечает она. – Я уже и так под землей, осталось только закопать.

– Он встречался с Фрэнком Трассоком у ворот на полпути сюда, – говорю я. Этого не было, но мне приснилось, будто Фрэнк предупредил Ленна, что полиция скоро явится с облавой на ферму и нас заберут в безопасное место. – Скоро придут люди, подожди еще немножечко.

– Джейн, никто не придет.

Я широко распахиваю глаза, поднимая взгляд на свет из окна, и понимаю, что тон ее голоса стал другим. Он стал спокойнее, словно ее дух погибает на моих глазах.

– Синти, – говорю я ей. – Ты там?

– Да.

Я сглатываю слюну.

– Давай сбежим отсюда. Мы втроем. Давай.

– Я не могу, – отвечает она. – Я слишком слаба, у меня сил не хватит.

– Моя малышка, – произношу я, поворачивая голову к Синти, наши губы разделяют половицы, мои слезы капают на дерево и пыль. – Ей все хуже и хуже. И у него на нее планы. Я чувствую, что он впадает в отчаяние. Ленн знает, что тебя ищут, он словно загнанная в угол крыса. Ждать нельзя. Синти, я не могу оставить тебя там, внизу, надолго. Варианты закончились.

– Нет, – говорит она. – Иди одна. Я слишком слаба, ты понятия не имеешь.

Я поворачиваюсь, и Хуонг напряженно наблюдает за мной своими большими и чистыми глазами. На окне, на проводах снаружи сидят птицы, где-то с дюжину ворон. Одна улетает, и за ней улетают остальные.

– Когда он в следующий раз поедет в город. Мы втроем отсюда сбежим. Мы с тобой можем поддерживать друг друга, но нам придется спешить. Я знаю дорогу.

– Оставь меня здесь, – шепчет она.

– Ты не понимаешь. Я не могу уйти без тебя, я не могу ходить. И малышка без меня не справится. Если ты решишь остаться, то мы все тут останемся.

Из печки раздается треск, и искры поднимаются вверх по трубе.

Мы с Хуонг лежим на полу в ожидании.

– Я постараюсь, – обещает она.

Ленн возвращается за своим бутербродом. Проваливай к черту из этого проклятого дома, дьявольское ты отродье. Оставь нас в покое.

– Нашел мертвого угря у плотины рядом со свинарником, видел, как сюда плыл. Окоченевший, как труба.

Уйди отсюда.

– Пойду в крапиву его кину. Эт не змея, а здоровый угорь. Оставь его в покое. И если сюда кто придет, то бегом наверх и штоб ни писку от тебя не было. Я попросил Фрэнка Трассока держать ухо востро если что, я ж не тупой. Чуть что не так сделаешь, и я тебя на пару дней к свиньям отправлю, посмотрим, как тебе там у болот понравится!

Я киваю.

– Как там Джейни? Следишь за ней?

– Она больна, – отвечаю я с негнущейся спиной. – Пожалуйста, купи лекарств. Парацетамола для младенцев, чтобы температуру сбить.

Ленн выпячивает нижнюю губу, смотрит на малышку, затем берет свою куртку, забирает ключи от «Ленд Ровера» из запертого ящика с ключами у входной двери.

– Чтоб пирог к пяти был готов, – прикрикивает он.

Давай уже, вали!

Я смотрю вслед его «Ленд Роверу», как становятся меньше красные огни на багажнике, превращаясь в капельки крови, которые я оставила на бедре Хуонг сегодня.

Болты.

Осматриваю верхний засов, а затем оглядываюсь на входную дверь. Я дотрагиваюсь до него и отступаю. Что, если он что-то забыл? Что, если вернется? Я снова прикасаюсь к засову, и Хуонг засыпает у меня на руках, бледная, липкая. Я тяну за конец задвижки. Сглатываю и с силой толкаю засов. Дверь поддается. Оглядываюсь, но его там нет. Две бутылочки со смесью стоят полные и разогретые, готовы, чтобы я взяла их с собой. Я выпила еще полтаблетки, чтобы облегчить боль. Ленн не вернется, путь свободен. Сдвигаю нижнюю задвижку. Ее заклинило. Опять оглядываюсь назад. Никого. Все безопасно. Все чисто. Хуонг хрипит у меня на руках, я шевелю ногой, и ремешок его сандалий сорок пятого размера цепляется за дверной косяк в гостиную и тянет мою больную ногу не в ту сторону, а мое лицо искажает гримаса боли.

Я прикусываю язык, острые передние зубы давят, и во рту появляется кровь. Хоть какое-то новое ощущение. Дергаю нижний засов, дверь распахивается, и холодный влажный воздух обдает меня и Хуонг. Там пахнет старым мусором. Тухлым мясом.

– Синти? – кричу я. – Синти, ты идешь? Он ушел, никого нет.

– Синти, пожалуйста, поспеши, он уехал в город, у нас очень мало времени.

Тишина. Никого.

Но я не могу спуститься вниз по этой деревянной лестнице – я никогда не поднимусь обратно.

– Синти!!! – кричу в полный голос.

Что-то шевелится. Я вижу тень на полу. Но это не тень, нет, это Синти. Она ползет. Она вся почернела, а ее глаза покраснели, словно редиски.

– Вылезай! – кричу я, Хуонг с температурой лежит у меня на руках, ее пот пропитывает мой рукав. – Поторапливайся!

Синти ползет к нижней ступеньке и взбирается наверх. С каждым рывком к поверхности земли она становится все более жалкой. Когда она оказывается на самом верху, я обнимаю Хуонг и пытаюсь помочь Синти встать на ноги. Она скрючилась, словно горбун, уронив голову на грудь. На ней конноспортивные бриджи, но они не бежевые, как в прошлый раз, когда я их видела, а коричневые. Темно-коричневые. Ее рыжие волосы почернели от грязи и свалялись. Ее кожа и прозрачная, и грязная одновременно.

– Пора идти, – тороплю я.

– Где он? – спрашивает она дрожащим голосом.

– В город уехал.

Синти крестится.

– Мне надо поесть, – выдыхает она.

– Потом, – отвечаю я ей.

– Молоко, – умоляет она.

В моем крошечном кармане две бутылочки со смесью. Это для Хуонг, и только для нее. Но я с неохотой делюсь с Синти одной бутылочкой. Она отвинчивает крышку и выпивает половину содержимого, а затем ее рвет.

– Нет, – успокаиваю я. – Не спеши.

Она отпивает из бутылочки, накручивает соску, и мы отправляемся к дороге. Вдалеке, слева и справа от нас, виднеются дороги, но они слишком далеко. Мы должны пройти по тропинке и миновать запертые ворота на полпути.

Синти смотрит на мою лодыжку и кладет мою руку себе на шею. Мы ковыляем вместе; моя искореженная правая лодыжка болтается, а Хуонг, завернутая в одеяла, крепко лежит у меня под рукой.

– Храни Господь вас обеих! – всхлипывает Синти. – Вы спасли меня!

Я молчу. Мы набираем бодрый темп, я опираюсь на нее, и все идет нормально. Синти слаба: я чувствую, как ее острое плечо впивается мне в подмышку, но она не жалуется.

Воздух свеж и кусается морозцем.

– Мой дом в двенадцати милях отсюда, – произносит Синти, жадно хватая ртом воздух, сплевывая на землю. – Все это время мой дом был вот там, – она вглядывается в пространство, – до него рукой подать.

– Что это? – спрашиваю я.

Вдалеке виднеются крошечные огни, словно дырки от булавки.

– Машина, может, помощь едет, – отвечает Синти. – Поисковая группа.

– Это он, – говорю я, разворачивая нас. – Скорее, надо бежать.

Мы ковыляем быстрее, силы беречь уже не надо. Мы бежим обратно в дом, я завожу Синти в полуподвал и оглядываюсь. Вижу, как Ленн стоит у ворот на полпути. Заметил ли он нас?