Читать книгу "Пленницы. Комплект из 3 триллеров про маньяков"

Глава 13

Моя дочь растет, и ей нужно имя. Она заслуживает нормального имени.

Я пытаюсь представить себе свое детство. Цвета, крышу нашего дома, запах цветов лотоса летом и то, как отец гонялся за нами по саду, прячась за кустами бамбука и притворяясь, что не может нас найти, а потом выбегал, ревел, смеялся и снова убегал, словно соседский мальчишка. Имя дочери придет ко мне само собой.

Когда я была маленькой, у нас случались трудные годы. После рождения младшего брата у нас не было денег на обувь и новую одежду. Но мы никогда не голодали. Позже отец рассказывал мне, как он часто беспокоился за семью. Но я этого не замечала. Родители ограждали нас от своих забот, и их отношения были настолько крепкими, что они опирались друг на друга. Они нашли друг друга после вечеринки в ресторане на берегу реки в 1989 году.

Ленн оставил для меня таблетку у кухонной раковины. Я принимаю ее и поднимаюсь к дочери, чтобы вздремнуть в полдень. Ее глаза бегают по комнате. Поднимаюсь по лестнице, нога болит, рот болит, а она смотрит на меня сверху, прямо в глаза, на лицо, впитывая в себя.

Мы лежим вместе, и я кормлю малышку. Таблетка работает. Теперь это большая пыльная квадратная таблетка – он сменил поставщика. Ленн уверяет, что внутри то же самое лекарство, но мне кажется, оно сильнее.

Когда я просыпаюсь, y меня пересыхает во рту. Губы слиплись и прилипли к подушке односпальной кровати в маленькой спальне. Мне требуется время, чтобы вспомнить, где я. Кто я. Я нахожусь в том туманном состоянии, которое испытываешь, когда почти засыпаешь, а может быть, уже погружаешься в сон, а потом тебя будит какой-то шум, и тебя переполняет неопределенность и тепло, и хочется удержать этот тихий гул.

Где мой ребенок?

Что он с ней сделал?

Я поворачиваюсь и чувствую ее под своей грудью, под собой. Мой вес давит на нее. Я приподнимаюсь на одном локте, сердце в груди стучит как барабан. Что я с ней сделала? Я достаю дочку из-под себя, но она неподвижна.

Тихо.

Нет.

Что я сделала?

Ее глаза закрыты. Я подношу малышку к своим губам, ее рот к своему, чтобы почувствовать ее дыхание, но дыхания нет. Дочка теплая, но это мое тепло.

– Нет, нет, нет, – повторяю я, но слова улетают в пустоту. Комната начинает вращаться вокруг меня.

Я держу малышку перед собой и сдавливаю до тех пор, пока ее крошечный носик не начинает морщиться, она фыркает и открывает ротик.

Я поднимаю ей веко. Она закрывает его обратно. Прижимаю ее к груди, малышка открывает ротик и припадает к соску, но не кушает. Она жива. Меня накрывает волнами облегчения, каждая сильнее предыдущей. Но внезапно я трезвею, и с моей головы спадает таблеточный туман. Боже мой, Танн Дао, ты чуть не убила собственную дочь!

Кровь застывает в жилах от мыслей о том, что могло бы случиться. Эти новые таблетки, что в них напичкано? Ленн никогда не говорил мне, для какого вида животных они предназначены. Я в бешенстве от недостатка информации. Этот человек контролирует меня десятками разных способов. Сотнями способов.

Я должна отучить себя от таблеток, иначе случайно убью собственного ребенка. Я сплю слишком глубоко, мой сон чересчур нереален.

Малышка отрывается от моей груди, и с ее губ стекает капля молока, а на подбородок – другая.

– Прости меня, крошечка, – шепчу ей. – Прости меня, пожалуйста, я больше так не буду.

Она открывает глаза и смотрит на меня так, словно говорит, что я уже идеальная и она самый счастливый ребенок на земле, живущий в полной безопасности.

– А ну давай вниз!

Я вытираю слезы с глаз, проверяю малышку, она в порядке, так что мы снова сползаем по лестнице.

– На кассетах видно, что ты весь день ни черта не делала!

– Я плохо себя чувствую, – объясняю ему. – Ленн, моя нога, мне плохо. Я отдыхала с Мэри наверху, по-другому было никак.

– У тебя вся ночь есть, штоб отдохнуть как следует! Днем работать надо. – Он показывает пальцем на плиту. – И плиту прозевала, дуреха. Наплевать ей и на мой чай, и на то, что я пашу как проклятый в поле, когда сегодня черт-те что за погода, плевать ей, да? Ну так вбей себе в мозг, что если мне еды не достанется, то никому из нас не достанется!

Я смотрю на часы, которые показывают десять минут шестого.

– Прости, пожалуйста, Ленн.

– Иди ужин готовь, пока я с голоду не помер!

Я беру длинную спичку из полупустой коробки и разжигаю печь. Моя малышка спит на диване, обтянутом полиэтиленом, вокруг нее лежат подушки. Я жарю ему ветчину и яйца в старой чугунной сковороде его матери, поджариваю замороженную картошку в духовке, хотя печь недостаточно прогрета, чтобы сделать это как следует. Ленн наверху. Я разогреваю плиту, но она слишком холодная, и яйца получаются не такими, как он любит, а на стене тикают часы, и дочке скоро снова надо будет кушать.

Ленн спускается обратно.

– Холодновато, да?

– Печка прогревается, – отвечаю ему, – я еще дров подбросила.

Он достает томик «О мышах и людях» из своего заднего кармана.

– Я думаю, это поможет.

В уголках моих глаз появляются слезы, о которых еще месяц назад я и не подозревала, но сейчас они почему-то текут легче, они ближе к поверхности, то ли из-за дочери, то ли из-за того, что случилось с сестрой, а возможно, и из-за того, и из-за другого.

– Пожалуйста, не надо, – прошу я.

– Книжку или письма сестры, или то, или другое, выберешь сама. Если б ты делами по дому как следует занималась, мы бы счас этим не занимались. Не я в этом виноват!

Показываю пальцем на диван. На прекрасную, воркующую малышку в обрамлении подушек.

– Я хочу когда-нибудь ей почитать.

Ленн улыбается.

– Не до книжек ей будет, она работать будет, штоб на жизнь себе зарабатывать, как ее отец. Я ей прохлаждаться не дам, запомни мои слова! А теперь живо открыла заслонку!

Я открываю дверцу печи. Много лет назад я все еще надеялась, что он смилостивится, снизойдет до милосердия. Помню, как Ленн сжег фотографию моей семьи, семнадцать человек за раз – двоюродные братья, дяди, бабушки и дедушки, – сжег за то, что я попыталась добраться до телефона, который он засунул в металлический футляр и прикрутил к балкам пола. Я со всей яростью орудовала инструментами из его сарая и даже близко не смогла вытащить трубку.

Ленн подходит к плите, смотрит на книгу, переворачивает ее, разглядывает заднюю сторонку, загнутые края, шрифт, фотографию Стейнбека, потом смотрит на меня и бросает книжку в огонь. Пламя вспыхивает, и я наблюдаю, как книга чернеет, как каждая страница хрустит, сжимается и становится янтарной и серой одновременно.

Его картошка слишком бледная.

– И что это такое? – хмуро спрашивает он. – Как ты это называешь?

Я молчу. Ем свою картошку, яйца и ветчину. Я должна, должна есть ради нее. Я бросаю взгляд на него, а он смотрит на мою правую руку. Опускаю глаза и сжимаю в руке столовый нож так, что костяшки белеют, а нож дрожит в руках. Ленн встает.

– Все как прежде, ты ж понимаешь? Случись что со мной, несчастный случай или что еще во сне, я не выйду на связь со стариной Трассоком, он сделает с Мэри то, о чем я тебе говорил, уж он позаботится об этом. – Ленн оглядывается на диван. – Джейн, мы же дружная семья, так что не забивай себе башку глупостями!

Я киваю.

– Ладно, просто делай, что говорят! И вот еще, пора тебе вану принять. Иди приведи себя в порядок, а я за детенышем пригляжу. Пошла давай!

Я все еще сжимаю нож. Я молчу, не шевелясь.

– Может, мне еще и письма твои спалить? Я ведь спалю!

Я встаю, убираю тарелки и набираю ванну. Я не могу лишиться ее писем. Когда я приехала сюда, у меня было семнадцать вещей, а теперь осталась лишь одна. Одна вещь и одна дочь, и именно с этим я уеду однажды, когда пойму, как это сделать. И если Фрэнк когда-нибудь появится здесь, я убью и его, и Ленна на месте. Похороню их обоих у кучи пепла, не задумываясь дважды.

Я лежу в ванне, и мои ребра мерцают под поверхностью. Горячая вода, нагретая моей единственной книгой, моей драгоценной сожженной книгой, помогает лодыжке; помогает, может быть, процентов на двадцать. Я лежу здесь с открытой дверью, сквозняк гуляет по шее, но мне тепло и кажется, сейчас провалюсь в сон. Веки тяжелеют. Малышка с ним в гостиной, но я ничего не могу с этим поделать, совсем ничего. Я умываюсь. Дождь стучит по гофрированной железной крыше, и я доливаю горячую воду, от которой идет пар.

Я могу пошевелить языком свой задний зуб. Он болит, но зуб с левой стороны болит в сто раз сильнее. Мне нужна детская медсестра, чтобы осмотрела дочь, а для меня нужны хирург-ортопед и стоматолог.

Выхожу из ванны и вытираюсь старым серым полотенцем его матери, пол под ногами кажется мягким и ворсистым. Здесь что-то прогнило. Что-то плохое. Я накрываюсь. Натягиваю ночную рубашку, принадлежащую его матери, и заворачиваю волосы в полотенце. Стук дождя по крыше усиливается до заунывного рева, а температура падает.

Он держит ее на руках.

Ленн сидит в кресле с малышкой на руках, и, кажется, она не против. Он улыбается ей, но его массивное тело неподвижно. Совершенно неподвижно. Невинный ребенок и чудовищная статуя, сцепившиеся в нелепом поединке кто-первый-отведет-глаза.

– Ну пошли наверх, – говорит он. – Мне Мэри взять или ты сама справишься?

– Сама.

Ленн передает дочку мне, мышцы на его руках упираются ей в голову. Я ковыляю наверх, а он приходит несколько минут спустя.

– Покорми ее хорошенько и возвращайся в постель.

Я не смотрю на него.

Она хочет есть, и я перекладываю ее на другую грудь, подложив под нее подушку, чтобы поберечь спину и руку. Я кормлю дочку, и она засыпает, ее рот медленно приоткрывается; она лежит рядом с моей кожей с ярко-алыми щеками, со своим теплом, пухлостью, и я разглядываю каждую ее ресничку.

Я укладываю дочку спать. Четыре подушки окружают малышку, еще одна лежит на полу на всякий случай, а потом я запахиваю ночнушку и выхожу к лестнице.

Он стоит у окна и смотрит на запертые ворота и дорогу за ними. Тонкая хлопчатобумажная простыня сложена на кровати, рядом лежит его полотенце.

– Ленн, я еще не готова. Мне…

– Да нормально все с тобой. Я не грубо, давай!

Его голос звучит мягко. Ленн не хочет будить малышку. Я не привыкла к этому и никогда не привыкну. Каждый такой случай меняет мою жизнь. Я сильная ради своей дочери, но я отомщу этому человеку. Я заставлю его заплатить.

Стягиваю ночнушку через голову и скольжу под простыню, глаза щиплет от слишком большого расстояния между мной и Хуонг. Моей дочерью. Хуонг. Так зовут мою дочь. Имя само нашло меня. Я слабо улыбаюсь. Хуонг Дао. Она спит в соседней комнате, а я, ее мать, застряла здесь.

Натягиваю простыню на себя так, чтобы была прикрыта только верхняя половина тела. Я защищу малышку Хуонг и помогу ей.

Чувствую, как он приближается, отворачиваюсь лицом к стене, как всегда, и ощущаю его дыхание на своем бедре. Пытаюсь представить себя со стороны. Я пытаюсь сделать свою анестезию, но у меня ничего не получается, потому что мне нужно прислушиваться к маленькой Хуонг, нужно полностью присутствовать рядом с моей дочерью.

Она молчит.

Хуонг издает какой-то звук, и я поднимаю голову. Она начинает плакать. Рыдать. Его руки теперь на моих бедрах.

– Не обращай внимания, – он дышит словами в мое тело. Это невыносимо. Я не могу вот так лежать здесь, не обращая внимания на малышку. Ей нужна я. Мое тело разрывается на части от желания быть с ней. Хуонг всего две недели, я ей нужна.

Он запускает свои лапы под меня.

По моим щекам катятся слезы. Я хочу сомкнуть мои ноги так сильно, чтобы выдавить из него последний вздох. Разломать его пополам как хворостинку. Уничтожить его. Хуонг плачет сильнее, чем раньше, и я чувствую это в моей груди. Из груди сочится теплое молоко, пропитывая простынь, от чего она становится прозрачной, струя стекает на живот. Малышка требует меня.

И тут он отступает.

– Что за…

Я поворачиваюсь и смотрю на его силуэт сквозь простыню. Что ему еще от меня надо? Хуонг кричит и кашляет.

– Из тебя течет, – бормочет он.

– Я знаю.

– Не пойму, что это. – Он натягивает простыню на нижнюю половину моего тела и отходит. – Это ненормально. У тебя там рана какая-то, ты вся мокрая, иди подмойся.

Я оборачиваю простыню вокруг себя и встаю.

– Приведи себя в порядок, дура, – бросает он. – И следи за собой. – Ленн натягивает джинсы, рубашку и спускается. – Я пойду свиней покормлю и вернусь. Чтоб к моему приходу была в маленькой спальне!

Я быстро, как могу, подбегаю к малышке, обнимаю ее, прижимаю к себе и сажусь спиной к стене; она всхлипывает, находит меня, вцепляется, и мы сидим, слушая, как его квадроцикл мчится к далекому свинарнику.

Глава 14

Хуонг три недели от роду.

Я жажду узнать, сколько она весит, какой у нее рост. Во Вьетнаме это нормальная практика, вы узнаете это в день родов. Информация. Жесткая статистика. Официально зафиксированные в системе данные. То, за что можно зацепиться. Цифры, которые можно запомнить и поделиться с любопытными бабушками и дядями, которые в свою очередь сравнят их с другими членами семьи. Но я не имею ни малейшего представления об этом всем. Малышка выглядит вполне здоровой, хотя я беспокоюсь, что она слишком сильно хочет пить. Я беспокоюсь, что она стала зависима от лошадиных таблеток и что ей нужно мое молоко, чтобы получить свою дозу, как мне нужно три четверти таблетки ежедневно, чтобы просто быть в состоянии функционировать.

Сейчас середина дня, и солнце светит сквозь переднее окно. С той ночи Ленн ни разу не просил меня остаться в его спальне. Я чувствую себя как никогда уязвимой из-за боли в лодыжке, зубной боли и моих сгоревших сокровищ. Письма моей сестры. Если я потеряю их, то потеряю последнюю связь с Ким Ли и потеряю последнюю вещь, последнюю частичку себя, которая существует в этом сыром безликом мире.

Я мою пол и смотрю на нее. Хуонг не спит, она сопит на диване, и ее руки то сжимаются, то разжимаются. Опускаю швабру в ведро с мыльной водой и вытираю пол, а малышка слушает, как вода течет по половицам. Скрип, а еще мерное капанье, когда вода пробирается между досками и попадает в темный полуподвал. Теперь Хуонг может обхватить мой палец. Мне кажется, она сильная, эдакий сконцентрированный сгусток силы и возможностей. Мое дело просто помочь ей раскрыть его.

Солнечный свет исчезает, и комнату наполняет тьма. Он там, у переднего окна. Затем свет снова наполняет комнату, и входная дверь открывается.

– Через часок где-нить закончу с сеном и вернусь. Разберусь сегодня с твоим ртом. Сказал, что разберусь, и разберусь.

– Давай еще денек подождем, – прошу его.

– Твои гнилые зубы детенышу на пользу не пойдут. Я их выдерну, пока вы обе не заболели. Матери так сделал, и все с ней нормально было, даже не пикнула. После ужина выдеру твои зубы.

Может, оно и к лучшему. Думаю, это зубы мудрости, нижние восьмерки, по одной с каждой стороны. Последний раз я была у стоматолога вместе с мамой и братом девять лет назад. Стоматолог также преподавала в местном медицинском университете. Она была доброй, строгой, но доброй, и могла заставить меня расслабиться. Мне ставили только пломбы и проводили плановые осмотры. Зубы никогда не вырывали.

Даю полу высохнуть. Я боюсь, что в один прекрасный день слишком сильно нагружу больную ногу, и она повредится еще больше. Или еще больше вывернется. Я подхожу к Хуонг, беру ее на руки и поднимаюсь по лестнице. Наверх, к своим письмам. Сажусь на кровать спиной к прохладной стене и достаю письмо из-под подушки. Разворачиваю его, засовываю под подушку и позволяю дочке прижаться к ней. Мне нужно запомнить слова Ким Ли, как я сделала это с «О мышах и людях». Мне нужно читать и перечитывать письма, чтобы потом пересказать Хуонг, когда она немного подрастет. Я несу перед ней ответственность за то, чтобы она знала свою тетю, чтобы понимала часть нашего наследия, чтобы знала страну за пределами этих бескрайних равнин.

У меня разболелся рот и заныла стопа, но я довольна. Я чувствую тепло малышки на своем теле, наше единение, запах ее кожи, слышу, как она кушает, биение ее крошечного голубиного сердца о мое. И слова. Ким Ли хорошо писала. В этом письме она рассказывает о городском парке, через который она проезжает по пути из маникюрного салона в квартиру. Ей приходится еженедельно платить за проезд, это автоматически вычитается из ее зарплаты, так же как плата за жилье и отопление. Отказаться нельзя. Она рассказывает о том, какого цвета деревья и о влажной серости стен и статуй. Пишет о резвящихся детях на карусели и о добром старичке, который каждый день кормит голубей. Возможно, мне следовало бы заподозрить, что это письма за два года, а не за семь, но я этого так и не поняла. Возможно, должна была увидеть правду в смене времен года, в медленном темпе жизни. Но, как и в этом письме, многое из того, что Ким Ли пишет, – воспоминания, потому что, как мне кажется, она хотела меня утешить. Она пишет о папиных шутках, о маминых лекциях по поводу домашней работы и о том, как наш брат в детстве гонял на велосипеде прямо по дому.

Я вкладываю палец в крошечную ладошку Хуонг, и она хватается за него.

– Никогда не отпускай, – шепчу ей.

Я отношу малышку вниз и оставляю спать на диване. На это уйдет минут двадцать – полчаса, но этого времени хватит, чтобы приготовить ужин.

Чищу картошку у раковины. Мои глаза налились тяжестью, а там, на дальних полях, тех, что выходят к свинарнику, уже лежит туман. Туман – это прямые, бритвенно-тонкие линии. Они висят над полями и закрывают дальний обзор. Они соединяют землю с небом, и я чувствую в воздухе осень.

Печь пылает. Бросаю еще одну охапку ивняка в топку и закрываю отдушину, чтобы пламя улеглось. Курица с картошкой уже томятся внутри. Вода для гороха кипит на конфорке, а подливка из порошка уже готова. Челюсть пронзает боль. Она не похожа на боль в лодыжке, такое чувство, словно кто-то вонзает грязное лезвие прямо в мою плоть и прощупывает нерв. Острая боль отдается в голове. Я упираюсь подбородком в руки и впиваюсь ногтями в виски, и тут Хуонг начинает плакать.

Ее подгузник уже полон.

Опускаю малышку на пол и достаю свежий тряпичный подгузник из тайника, который храню под диваном с пластиковой упаковкой, а также миску с водой и рулон бумажных полотенец. Распахиваю ткань. Я очень, очень устала. Это уже не черная смола, а зеленая. У нее ужасные высыпания, сочащиеся язвы. Я вытираю малышку и промокаю кожу, но она вся красная; я дую на ее раны, на ее нарывы и ранки, но Хуонг кричит так сильно, что ее язык торчит изо рта, как клювик.

Щурюсь от боли – мои собственные зубы горят, нервы оголены. Дую ей на кожу и говорю, что все будет хорошо, что ей уже лучше, но когда я беру дочку на руки, на новом подгузнике остается кровь. Кровь от сыпи.

– Все, хватит на сегодня, – устало произносит Ленн, вешая свою куртку и снимая ботинки. – Комбайн смазать надо, масла нужно.

– Ей нужен крем, – говорю ему.

– Крем? Что?

– Мэри. Крем нужен Мэри. У нее от подгузника сыпь, которая кровоточит.

– Не глупи, дура. Пусть все идет своим ходом, моя мать всегда так делала, никаких кремов и лосьонов. Ты Мэри в чистоте держишь?

– Ей нужен крем, – настаиваю я, стиснув зубы. – В деревне в магазине продается. Пожалуйста, Ленн, я все что угодно сделаю, только купи ей крем. – Я вскидываю подбородок. – Ленн, умоляю!

Он смотрит на меня, а затем на плиту.

– Курица готова?

– Еще десять минут.

Мы едим, и малышка кушает с нами за столом. Он наблюдает. Ленн даже не пытается скрыть свой взгляд. Заставляю себя проглотить горох, подливку и немного курицы, но я не могу жевать, только кусать передними зубами. Я знаю, мне нужна еда ради малышки, чтобы у меня было молоко, чтобы ее кости и мозг росли и развивались, поэтому я ем то, что могу.

– Недурно так-то, – замечает он. – Приведи себя в порядок, я тебе зубы починю.

Я покорно соглашаюсь. А что еще я могу сделать? Какие у меня есть варианты?

Хуонг спит на диване, когда Ленн приносит газеты и расстилает их под сосновым стулом, на котором я только что сидела и ела свой ужин. Стараюсь не думать о ее сыпи, о язвах, о кровоточащих ранах, которые служат доказательством того, что я не справляюсь с задачей матери.

– На еще полтаблетки. – Он кладет на стол половину таблетки и ставит стакан воды.

Я выпиваю таблетку.

Ленн достает плоскогубцы из кармана штанов.

– Простерилизуй их сначала, – прошу его с широко раскрытыми глазами. – Ленн, они должны быть стерильными.

Он относит их к плите, ставит чайник на конфорку и ждет, пока тот закипит. Ленн льет кипяток на плоскогубцы. Они проржавели, и резиновые насадки на ручках потрескались.

– Открой рот широко, как можешь, – говорит он.

Я запрокидываю голову и цепляюсь здоровой ногой за ножку стула.

– Шире давай! – прикрикивает Ленн.

Я открываю рот так широко, что уголки губ начинают болеть. Он смотрит мне в рот, и я хочу его укусить.

– Два этих, сзади которые, так? – спрашивает Ленн. – Никаких больше?

Я качаю головой.

Он кладет свою левую руку на мое лицо; его пальцы давят мне на глазницы, скулы и макушку головы.

– Давай готовься, – произносит он.

Я чувствую, как металл плоскогубцев касается моего зуба, того, что шатается и кровоточит. Щипцы горячие и кажутся огромными, как будто кто-то водит грубым молотком по моим коренным зубам. Ленн раскрывает щипцы, захватывает мой зуб и левой рукой сильнее надавливает на мое лицо.

Зуб вырывается.

Я чувствую привкус крови во рту и сглатываю. Ленн убирает руку с моего лица, а мой язык движется по десне, чтобы прощупать свежую дырку.

– Ничо такого. – Ленн осматривает вырванный зуб, который все еще держит в плоскогубцах, разглядывая его нечеловечески длинные корни.

– Так, теперь второй.

Я сглатываю, чувствуя, как моя кровь течет по горлу. Но часть боли испарилась.

– Открой! – кричит Ленн.

Его рука снова на моем лице, вдавливает мою голову в шею. Металлические зубцы плоскогубцев скребут по моим зубам, а затем разжимаются. Боль проникает в меня из зуба, моего нешатающегося зуба. Ленн захватывает его, надавливает на мое лицо и тянет.

Господи, боль просто невыносима.

Мой позвоночник сжимается под ладонью этого человека.

Я плачу.

Ленн снова берет меня за лицо, хватает щипцы и дергает зуб вверх, выкручивая его, а мое зрение расплывается по краям. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Хуонг плачет. Во рту все больше крови, Ленн раскрывает плоскогубцы, захватывает зуб и расшатывает его вперед-назад, а я закрываю рот, потому что боль слишком сильна, чтобы ее терпеть. Он вытаскивает плоскогубцы и разжимает мне челюсть.

– Не валяй дурака, почти все уже. На проглоти.

Что-то касается моего языка. Я сглатываю и осколки таблеток царапают пищевод. Я снова глотаю и чувствую еще больше крови. На вкус она теплая, отдает металлом. Ленн хватает зуб плоскогубцами, я смотрю ему в глаза, эти водянистые серо-голубые глаза, а он тянет и тянет мой зуб. Слышу, как плачет Хуонг, а затем у меня в глазах темнеет. Он останавливается. Хватаюсь за стул подо мной, он дергает мой зуб, что-то говорит, но я не слышу. Я слышу стук. Ленн тужится с плоскогубцами, и вдруг все проваливается во тьму.