Читать книгу "Пленницы. Комплект из 3 триллеров про маньяков"

Глава 17

Небо меняется.

Из окна маленькой спальни наблюдаю, как солнце поднимается из-за соленых вод, которые я не могу разглядеть, сколько бы ни вглядывалась, а потом в течение дня, когда мою, кормлю и стираю, оно движется по небу. Низко, практически над головой, а после снова опускается, тая в шпилях на горизонте, пока я стою у входной двери, спиной к полуподвалу, и смотрю, как ускользает еще один день.

Стирать теперь приходится меньше. У меня по-прежнему есть подгузники, ее салфетки, но каждый день их уходит огромное количество, и они ей велики. Но мне больше не нужны тряпки для себя. Понятия не имею, знает он или нет, но с той ночи Ленн больше не просил меня принять ванну. Он не приглашал меня в свою спальню.

Молока у меня мало. Раньше его было много, и малышка была довольна, но теперь, когда Хуонг растет и хочет есть как никогда, молоко то появляется, то исчезает. Это ее злит. И тогда я задумываюсь, от меня ли этот гнев, гнев, заставляющий думать, или все же от него. Я молюсь небесам, чтобы он был от меня. Или ее собственный.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, – шепчу ей, – успокойся, малышка.

Я хочу сказать «успокойся, Хуонг» и хочу сказать это на моем родном языке, но я не должна забывать о камере в углу комнаты. Если Ленн услышит, как я говорю с ней по-вьетнамски, если он услышит ее настоящее имя, он заберет мои письма. Или вазелин, или свою доброту, или мы не поедем к врачу на пенсии, или однажды заберет мою дочь. Я думаю о его жуткой угрозе каждый раз, когда вижу длинную дамбу. Я смотрю на эту бесконечную линию неподвижной воды, и сердце у меня замирает. Это невыносимо. Чудовищно. Я прижимаю дочь к себе, и она бьется лбом о мою грудь. Я прикладываю ее к другой груди, но та слишком болит, и молока там тоже нет. Малышка все плачет и плачет, а я укачиваю ее, успокаиваю, целую в макушку и говорю, что скоро будет больше молока.

Когда он приходит с посева озимой пшеницы, я показываю ему малышку.

– У меня молоко прошло, – говорю ему. – Совсем почти не осталось.

– Мать моя сиськой кормила, пока мне четыре года не исполнилось, вернется твое молоко. И, это…

– Нет! – я перебиваю его, и мой голос становится тверже. – Ей надо гораздо больше, чем я могу дать, Ленн, ей нужна смесь, специальный порошок для детей, который заменит молоко. Ей нужна бутылочка, я больше не могу кормить ее грудью.

– Ты решила меня подоставать после того, как я с полей вернулся? Где ужин, спрашиваю!

– Через двадцать минут будет.

– Смотри у меня!

Он умывается, затем закрывает от меня рукой клавиатуру, вводит пароль и смотрит записи. Большую часть, как обычно, в режиме ускоренной перемотки. Записи, на которых я сегодня утром мою окна, застилаю его постель, чищу хлоркой раковину, кормлю Хуонг в маленькой спальне и читаю письма Ким Ли, по-быстрому бегаю в туалет между отчаянными, неудачными попытками кормления, а малышка кричит на меня, потому что я не справляюсь; готовлю ему ужин, прошу детскую смесь, чтобы сохранить жизнь малышке. В свою первую неделю здесь я пыталась войти в компьютер. Одна неудачная попытка ввода пароля за другой. Я пробовала ввести и Джейн, и Фен Фарм, и Гордон, и Моркам, и Уайз, и Ленн, и дату его рождения. Потом экран заблокировался. За это он забрал мой кулон на шее. А когда кулон не сгорел, Ленн отнес его в отдаленный свинарник и скормил своим свиньям.

Ленн отпирает дверь полуподвала и спускается по лестнице. Я ничего не слышу. Синти молчит уже несколько дней, покорилась или умерла, а может, у нее кляп во рту или она ранена. Беспомощна.

Он забирается обратно и запирает дверь. Затем выходит из дома, выезжает на главный двор через запертые ворота и возвращается с пластиковой банкой.

– Вот, бутыль для поросят, – говорит он, показывая мне предмет в своей руке, какая-то штука с прилипшей ко дну соломинкой и серой грязью. – Свиньям подходит, и детенышу подойдет. Вот, смотри, два размера: большой и маленький. – Ленн достает из кармана две резиновые насадки на соску: синюю и белую. Синяя покрыта чем-то липким. – Посмотри, что ей подойдет, Мэри как раз с мелкого поросенка будет.

Я смотрю на бутылку. На грязь, которой она покрыта. Когда много лет назад у нас в доме появился каталог Argos, я знала практически все страницы наизусть. Если б вам понадобился чайник, гладильная доска, трехместная палатка или фотоаппарат, я бы нашла нужную страницу со второго или третьего раза. Там были бутылочки на продажу, со стерилизаторами. Они были новые. Чистые. Идеальные. Именно такие, какие должны быть у детей. А не эта штука. Во имя всего святого, Хуонг не поросенок!

– Мне нужна нормальная смесь, – настаиваю я. – Настоящая детская смесь, Ленн, ей и двух месяцев нет!

Он чешет голову.

– Ну я ничего поделать не могу. Что я, просто зайду в магазин и буду там смесь искать, да? Ты в своем уме? Сью или Ларри скажут, ты совсем свихнулся, Леонард, тебе на кой черт эта смесь здалась? Не буду я ее искать, Джейн, и дело с концом. Мэри из-под коровы молока попьет, мы же пьем, ничего с ней не случится, вырастет сильной, как мать!

– Дай сюда, – говорю я, забирая бутылку.

Огромную, сельскохозяйственную, грязную, отвратительную бутылку и две грязные резиновые соски. Я открываю кран с горячей водой в кухонной раковине и мою бутылку снаружи и внутри, затем соски, смываю моющее средство, снова споласкиваю их и вытираю насухо чистыми полотенцами. Затем промываю их снова, чтобы убедиться, что бутылочки чистые. Я беру молоко из холодильника и подогреваю в кастрюле его матери, пока оно не нагревается где-то до температуры тела. Наполняю бутылочку на одну восьмую и закручиваю большую резиновую соску.

– Не давайте это ребенку!

Я опускаю взгляд на половицы, из-под которых раздается голос.

– Почему? – спрашиваю я, в первый раз заговаривая с Синти. – Почему?

Ленн топает так, что весь дом трясется.

– ПОЧЕМУ?! – я срываюсь на крик.

Он бежит к двери полуподвала, отпирает ее, и она кричит мне что-то о том, что ребенку нельзя пить коровье молоко, что это может быть опасно, но Ленн уже добрался до нее. Я слышу плач, а затем дверь снова захлопывается, и передо мной появляется Ленн, его седые волосы закрывают выпученные глаза.

– Тащи Мэри сюда. И письма свои возьми!

Я качаю головой.

– Ленн, пожалуйста.

– А ну живо, я сказал!!!

Я тащусь наверх, сердце выпрыгивает из груди. Хуонг спит там, где я ее оставила. Поднимаю малышку, она просыпается, прижимается ко мне головой и находит мой сосок. Я ей не мешаю, хоть это и без толку. Она злится и стучится об меня головой, пока я ковыляю вниз.

– Покорми ее, и дело с концом!

Я беру бутылочку размером с большой пакет молока из магазина. Сажусь на диван, а на глаза наворачиваются слезы, и они скатываются на ее безупречное лицо, пока я пытаюсь попасть резиновой соской поросячьей бутылочки в ее прекрасный рот. Она не хочет ее брать. Дочь хочет меня, хочет моего молока, моих прикосновений, моего тепла; ей не нужна эта штука, которую он принес. Я пытаюсь покормить своей грудью, но ничего не получается. Я прикрываю грудь и снова пытаюсь сцедить молоко из бутылочки и белой соски, но малышка кричит, пока ее слезы не смешиваются с моими: ее – полные соли, мои – пустые, безнадежные и черствые.

– Пожрет девка, – говорит Ленн, наблюдая за нами от плиты. – Проголодается и пожрет как миленькая, запомни мои слова.

Но она не ест. Хуонг только кричит и вопит, смотрит на меня, прямо мне в душу.

Ленн требует ужин, так что я кладу дочку на диван, а она оглушительно кричит. Мои уши, стопа, спина, кожа – все болит, и сердце обливается кровью как никогда раньше. Я жарю ему яйца с ветчиной в чугунной сковородке его матери так, как это делала она.

– Мороз в воздухе, – говорит Ленн, доедая все на тарелке. – Утром небо красным будет, запомни мои слова.

Я убираю со стола и еще раз пытаюсь дать Хуонг бутылочку. Я даже сама пью из нее, чтобы она видела. Хуонг отказывается. Она доводит себя до того, что покрывается пятнами, а потом срыгивает ту каплю молока, что попала к ней в желудок, задыхается и плачет. Ее тело перестает быть мягким и гибким. Голова кажется слишком большой для ее тела. Я даю ей грудь, чтобы она успокоилась, и это помогает, но малышка так голодна, и это меня выбешивает.

– На вот, успокойся. – Ленн протягивает мне осколок лошадиной таблетки, четверть. В последнее время я стала пить таблетки на ночь, вроде снотворного. Иначе никак не справиться. А я не могу не справиться. У меня нет другого выбора.

Ленн отпирает угловой шкаф и включает телевизор. Там идут местные новости. Я вижу страх в его глазах, когда диктор упоминает о пропавшей женщине по имени Синтия Таунсенд. Он отходит в угол комнаты, ближе к телевизору, и закрывает экран своей тушей. Сюжет длится секунд тридцать, может, меньше, но с Ленном что-то происходит. Он возвращается к креслу и тяжело садится. Ленн смотрит на половицы, а затем подзывает меня к себе.

Может, это мой шанс? Полиция найдет нас всех здесь?

Поможет нам?

Мы смотрим гонку Гран-при. Один и тот же круг снова и снова, будто каждый день моей жизни. Гонка проходит в Малайзии, и хотя это не похоже на дом, и люди одеты по-другому, и свет не тот, растения кажутся знакомыми. Я смотрю на деревья. В конце концов, Хуонг берет бутылочку, хотя я вижу, что она ее терпеть не может, и если б могла, то так бы мне и сказала, она бы ударила меня по коленям в знак протеста, если б могла. Я сижу и кормлю ее из этой громоздкой бутылки, а Ленн нависает надо мной, его окровавленные кутикулы путаются в моих волосах, его сухая ладонь лежит на моей коже, а Синти – прямо подо мной. Она молчит, но я чувствую, как она там, внизу, теряет силы, согнувшись вдвое. Вся надежда угасает. Как и каждый вечер, он относит остатки еды вместе с ведром воды вниз. А потом приносит ведро обратно и выливает его у дальней стороны сарая, а иногда прямо в отстойник, который сам построил в юности. Синти сейчас там, внизу, слушает нас. Наверняка она медленно сдается.

Когда гонка заканчивается, он помогает мне подняться на ноги, и я иду наверх. Ленн бросает мне вслед:

– Спокойной ночи, поспите хорошенько с Мэри. – А затем берет из маминого шкафа тонкую белую простыню и маленькое полотенце, складывает их под мышкой и спускается в полуподвал.

Глава 18

Малышке Хуонг становится хуже.

Все началось с того, что она плакала по ночам, и Ленн просил меня заткнуть ее, а теперь она затихла, но ее рвет коровьим молоком, как только даю ей его.

Она бледная и исхудавшая. Младенцы не должны выглядеть исхудавшими. Ее кожа посерела. Я слежу за пульсом на ее шее.

Я не могу дать ей хлеб или печенье; Ленн все время уговаривает меня попробовать, мол, разомни их сначала во рту, как птица в гнезде на дереве, но Хуонг еще слишком мала для этого. Те крошки печенья, которые я ей дала один раз, она срыгнула обратно на меня с таким выражением лица, словно говоря: «Мама, почему ты так со мной поступаешь, почему ты не можешь мне помочь?»

У нее аллергия на коровье молоко или просто слишком рано ей давать его? Я готова сию же секунду отдать почку. Почку и один глаз, одну руку за то, чтобы ее каких-то десять минут осмотрел нормальный врач. Я бы и больше отдала. Только б врач осмотрел ее, послушал сердце и легкие, сделал анализы, взял кровь, сказал, что нужно делать, и произнес: «Ваша дочь выживет».

Я готовлю ему обед: отделяю каждый нарезанный квадратик мягкого чеддера от соседнего, кладу его на маргариновую жижу, размазанную по толстым ломтям СуперБелого хлеба, и накрываю сверху еще одним ломтем. Дома у нас были нарезанные багеты Bánh mì[13]13
  Bánh mì (вьет.) – короткий багет с хрустящей корочкой и воздушной текстурой.


[Закрыть] со свининой на гриле, покрытые жиром, с хрустящей корочкой, с ярко-зеленым кориандром и перцем. Они были изумительно вкусными, а эти бутерброды – полная их противоположность. Хуонг спит на диване, и ее щечки уже не такие румяные, как раньше.

– На «Ровер» надо колеса, штуки две, я думаю. Задние уже лысые, как яйцо, с такими техосмотр не пройдешь.

– Ленн.

Он смотрит на меня, и бутерброд в его жирной руке кажется совсем крошечным.

– Малышка не ест.

Он кусает свой бутерброд, бросает взгляд на Хуонг, лежащую на обтянутом пластиком диване, как ее пульс проступает на шее под челюстью.

– Привыкнет, ты не спеши.

– У нее в подгузниках кровь, Ленн. Больше, чем раньше. Она срыгивает коровье молоко, не держится оно в ней.

Он смотрит на меня.

– Кровь?

Я киваю.

– От сыпи?

Я качаю головой.

Ленн шмыгает носом и вытирается рукавом.

– Ну не могу я зайти в магазин и сказать: «Дайте две банки смеиси», понимаешь? Доходит до тебя эт или нет?!

– Может, ты где-то еще купишь? Может, поедешь чуть дальше, куда-нибудь в город побольше, где тебя никто не знает? Пожалуйста, купи с запасом, чтобы на несколько недель хватило, никто тебе ничего не скажет, никто ничего не узнает.

Он смотрит в окно, словно обдумывая, куда можно поехать.

Ну согласись же, нелюдь! Умоляю, ради ребенка!

– Чтоб ты смотаться попробовала с детенышем, да? Вот что ты задумала? Меня час не будет, пока я там за мостом околачиваюсь, а ты со своей сломаной ногой опять к дороге побежишь, так?

Я качаю головой.

– Ленн, малышка умрет.

Он смотрит на нее, проглатывает кусок бутерброда.

– Подумаю сегодня, а вечером скажу. Городские вечно свой нос куда не надо суют. Не так-то все просто, как тебе кажется, Джейн. Ты совсем не знаешь, как в Англии дела делаются.

– Спасибо.

Это самое лучшее, на что я могу надеяться. Даже лучше. Я знаю, когда нужно остановиться и замолчать. Я научилась выживать с этим существом и понимать, в какой момент нужно отступить, несмотря на то что внутри меня все кипит от ярости, когда я это признаю.

Он идет к двери, и в этот момент звонит прикрученный к полу телефон, мы оба замираем. Телефон звонит, и Хуонг просыпается на диване, а снизу раздается вопль, полный дикой ярости. Ленн топает ногой, и Хуонг с Синти умолкают.

Он уходит.

Я беру Хуонг и пытаюсь покормить ее грудью, но ничего не получается, и она только раздражается. Я думала, это ее успокоит: я с ней рядом, тепло, знакомый запах, но малышка злится, и запястья у нее уже не такие, как неделю назад, они потеряли колечко жирка под кистью, в них больше нет невинности. Теперь это миниатюрные руки взрослого человека.

Я беру эту проклятую бутылку для поросят, соску, на этот раз голубую, она ей почему-то больше нравится. Я грею молоко на плите, наливаю его и проверяю температуру на языке, на руке, на верхней губе. Хуонг ее принимает. Она сосет и обхватывает бутылочку руками, словно новую маму, и присасывается к ней. Но потом ее рвет, и она плачет. Ее слезы больше не брызжут, они просто падают. Они катятся по ее щекам без энергии, необходимой для полета. Теперь это слезы взрослого человека, причем больного взрослого человека.

Я чувствую тепло на своей руке, достаю из-под дивана полотенце и раскрываю ее подгузник. Там жидко. У нее понос уже который день. Те капли молока, которые малышка пьет, не задерживаются в ее в теле.

– Прости меня, – шепчу ей. – Ты будешь в порядке, малышка, мы скоро найдем тебе еды, обещаю, все будет хорошо. Держись, Хуонг, еще чуть-чуть продержись.

Я подмываю ее бумажным полотенцем и водой, затем бросаю подгузник в стиральную машину. Слава богу, что есть вазелин, он ей теперь нужен каждый день.

Из окна кухни вижу, как Ленн уезжает к своим драгоценным свиньям.

Раздается шум.

Я приседаю и заглядываю в кухонные шкафчики; звук похож на шипение змеи из сада моих бабушки и дедушки.

Хуонг лежит на диване. Я смотрю на нее, а потом снова на пол. Шипение и стук. Что-то металлическое. Приседаю, но лодыжке слишком тяжело, поэтому я опускаюсь на пол – шипение не прекращается – и открываю шкаф под кухонной раковиной.

Там стоит ведро. Ведро, которое я использую для мытья полов, качается само по себе. Отодвигаю его, и мне на глаза показывается самый грязный кончик пальца, который я когда-либо видела.

Я смотрю на него.

А потом протягиваю руку и касаюсь этого пальца своим, слышу плач снизу, прямо подо мной; Синти всхлипывает, и мягкие подушечки наших пальцев – мои чистые и ее почти черные от грязи – соприкасаются, соединяются.

Она убирает палец и шепчет через отверстие:

– Спасибо.

Чувство вины едва не убивает меня.

За что она благодарит меня? За то, что я коснулась ее пальца своим? После всех этих недель, когда я стояла в стороне, потворствовала ее заточению, слишком боясь за жизнь своей дочери, чтобы прийти к ней на помощь? За это она меня благодарит?

– Я вернусь, – шепчу в ответ. – Подожди меня.

Хватаюсь за дверцу шкафа, потом за фарфоровую кромку раковины, поднимаюсь на ноги и нахожу его тарелку. Ленн оставил один край сэндвича с мягким чеддером недоеденным. Как обычно, я убираю тарелку в раковину, а затем, повернувшись спиной к наблюдающей за мной камере в углу комнаты, снова приседаю на корточки. Надо спешить.

Нарезаю край бутерброда на тонкие полоски и пропускаю первую, в основном корочку, в отверстие, и Синти выхватывает ее у меня, словно пиранья. Я скармливаю хлеб целиком, а потом говорю:

– Я вернусь, когда смогу, и сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо, – доносится шепот в ответ.

Я качаю головой, чувствуя невыносимый стыд от происходящего, затем беру Хуонг на руки, заворачиваю ее в одеяло и выношу на улицу подышать воздухом.

За окном ярко и солнечно.

Облака плывут в небе, словно воздушные шары, снизу они серые и плоские, а их верхушки похожи на подушки в доме богача. Я показываю Хуонг каждый предмет вокруг: шпили на севере и ветрогенераторы на юге, равнину, спускающуюся к солончакам мимо свинарника на востоке, и крошечные цветные крапинки, проносящиеся друг за другом по ровным дорогам на западе. На ее щеках вновь загорается румянец, но запястья все еще исхудавшие.

Я сжимаю ее ручки. Чувствую ее ножки сквозь ткань одеяла. Я прикладываю ладонь к ее лбу в отчаянной попытке понять, здорова она или нет.

Мне кажется, в небе появляется самолет, но я знаю, что это не так. И на птицу это не похоже, я знаю всех птиц, которые летают по этим болотам, и это точно не одна из них.

Это что-то среднее. Гудит в небе, словно насекомое-переросток, с каким-то вентилятором на спине, как дельтаплан с двигателем. Не высоко в небе, как самолет, и не так низко, как птица, что-то среднее. Мне хочется закричать, сжечь этот дом дотла, чтобы показать, где я нахожусь, умолять пилота забрать нас, меня, Хуонг и Синти, и улететь с нами за горизонт, в безопасное место.

Но я просто смотрю, как аппарат с гудением и жужжанием пролетает мимо.

Однажды, в самом начале, я уже пыталась спалить этот дом.

Это случилось уже после того, как я лишилась лодыжки, спустя полгода или около того, когда мне было совсем плохо. Я взяла коробок спичек с собой наверх и подожгла кучку скомканных газетных страниц в углу большой спальни. Я подожгла простыню, старую простыню, под которой он заставлял меня лежать. Но Ленн быстро заметил. Он работал на тракторе, вспахивал поле под капусту, увидел дым, вернулся в дом и потушил огонь. Фермер в этих краях видит всю свою землю, где бы он ни находился. В тот раз я лишилась своего паспорта.

После этого мне пришлось перекрашивать спальню, хотя я едва могла стоять на ногах. Одиннадцать раз перекрашивала, пока не исчезли следы от копоти.

Сегодня на ужин колбаски с пюре. Я не против. В этот раз я должна сделать все идеально, чтобы Ленн согласился купить завтра для дочки детской смеси, ждать дольше нельзя. Я должна беречь ногу. Скоро мне понадобится капельница, лекарства, антибиотики, врач, целая команда врачей и неотложная помощь.

Хуонг у меня на первом месте, но я не должна подвести и Синти. Как только я позабочусь о здоровье и благополучии моей малышки, то позабочусь о том, чтобы Синти тоже выжила. Я справлюсь и с тем, и с другим.

Я сосредоточена до предела. Словно пилот или часовщик. Колбаски должны быть точно такими, как готовила его мать. Нельзя отступать от строгих правил, установленных им.

Я разогреваю сковороду на плите.

Жарю колбаски так, как он любит, пока Ленн просматривает записи. Я стою с прямой, точно столб, спиной, насторожившись и внимательно вслушиваясь в каждый его вздох. Увидит ли он, как я шепталась с Синти под раковиной? Пронюхает ли, чем я занималась?

– Я тут подумал над твоими словами, про магазин в городе за мостом.

Впиваюсь в него взглядом. Пожалуйста, я сделаю все, что ты попросишь, малышке нужна еда, без нее она умрет. Молю, умоляю!

– Вроде смогу сделать на той неделе. Пока лучше не высовываться зря.

Я качаю головой. Спокойствие, жарь колбаски, жарь эти проклятые колбаски, как жарила его мать в своей чугунной сковороде. Следи, чтобы не подгорели, чтобы не лопнули.

– Ленн, малышка не доживет до этого. Она ужасно ослабела. Ей нужна еда не позднее завтрашнего дня, молю тебя!

Он смотрит, как на сковороде шкворчат колбаски. Затем переводит взгляд на Хуонг, свернувшуюся во сне клубочком на обтянутом пленкой диване.

– Ну знач завтра.

Я готова его расцеловать. Я готова бросить все и припасть к его ногам сорок пятого размера.

– Спасибо, – благодарю его, следя, чтобы колбаски подрумянились ровно.

Мы едим в тишине.

– Колбаски что надо! – хвалит Ленн. – Пойду свиней покормлю.

Мне хочется крикнуть: «Ну почему ты не можешь отдать их Синти? Она же тебе ничего плохого не сделала, совсем ничего! Ну поделись с ней половиной!», но я держу рот на замке. Сначала надо получить смесь. Я должна вести себя хорошо, чтобы все прошло по плану. Я должна быть осторожна, словно заяц в лесу, полном волков, и быть тише мыши. Еще денек.

Он уходит, и через несколько мгновений я снова слышу шипение под ногами. Закрыв глаза и прикусив губы, я забираю Хуонг вместе с ее поросячьей бутылочкой с молоком и несу наверх. Позади меня все еще раздается шипение, стук под ведром, но я не обращаю внимания на ее тихую мольбу; женщина забыта, мать с ребенком ушли.