Читать книгу "Пленницы. Комплект из 3 триллеров про маньяков"

Я толкаю ее обратно в полуподвал.

– Нет, – умоляет Синти. – Дай мне с ним поговорить.

– Завтра попробуем еще раз, – обещаю ей.

– Нет, – отвечает она, – я не могу туда… обратно…

Я оглядываюсь через стекло во входной двери, а он там, в каких-то шести метрах. Я толкаю Синти, но она так слаба, что вообще не сопротивляется. Я закрываю дверь и задвигаю верхнюю задвижку, Синти всхлипывает с другой стороны, а потом я задвигаю нижний засов, и Ленн заходит в дом.

Глава 24

Чувствует ли он, как быстро колотится мое сердце, как сильно оно бьется о ребра? Знает ли, что мы покидали это место?

Я опаздываю с ужином, потому что не ожидала, что вообще буду его готовить. Куриный пирог. Рублю мясо с овощами, в результате получается какое-то убожество, отдаленно похожее на пирог, кладу все в форму для выпечки, принадлежащую его матери, бросаю в духовку, засыпаю ивняк в печь, открываю поддув и изо всех сил молюсь, чтобы пирог поскорее испекся.

Ленн возвращается и снимает куртку. Он не спускался в полуподвал с тех пор, как мы… Я не могу произнести это даже у себя в голове. Какой-то ад, у нас почти получилось, но как жестоко все обернулось: ей пришлось вернуться туда, а мы с Хуонг остались здесь. И вот я варю для него картошку в кастрюле его матери на плите.

– Недурно пахнет, – замечает он, втягивая ноздрями воздух, – пойду умоюсь.

Ленн идет в ванную.

Пожалуйста, только не смотри записи. Не надо. Что угодно, только не это.

– Счас только кассеты посмотрю.

Ленн садится и включает компьютер. Тот жужжит и пищит. Экран мигает. Значит, все, конец? Как он это сделает? Нас всех… В каком порядке?

Я беру Хуонг на руки с дивана, обтянутого пластиком, и она выглядит испуганной, как будто точно знает, что сейчас произойдет. Ее губы сжаты. Она горячая и красная, ее глаза оглядывают комнату, не фокусируясь на моем лице.

Кочерга? Нож? Эти мысли приходили мне в голову сотни раз. Тысячу. Я не могу бороться с ним: он слишком силен, слишком тяжелый. Это так же бессмысленно, как бороться с приливной волной или скалой. Экран компьютера заполняется мной. И Хуонг. Вот мы на унитазе, в кровати, завариваем чай в его пестицидной кружке. Я подхожу к кухонной раковине.

– Там оса, – вскрикиваю я. Осы нет. Нажимаю на раму, но оставляю нижний шпингалет запертым, надавливаю, а затем сжимаю кулак и бью по левому нижнему стеклу так, будто это его лоб.

Звук разбивающегося стекла пугает Хуонг.

– Ты с ума сошла, что ли? – он вскакивает с места.

По всей руке рассыпались осколки стекла, кровь стекает в белую эмалированную раковину – раковину, которую я отмывала каждый день на протяжении последних семи лет.

– Что ты творишь, тупая баба?

У Хуонг на лице крошечные осколки стекла. Треугольники. Одни равносторонние, другие равнобедренные, я помню их формы еще со школы. Смотрю на безупречную кожу и глаза дочки и вспоминаю внутренние углы. На компьютере воспроизводится запись, и пока Ленн в саду выбивает оставшееся стекло, осколки которого цепляются за шпаклевку, окружающую окно, я наблюдаю на экране, как Синти, Хуонг и я покидаем этот дом. Ленн выбивает осколки стекла, прикрывая руку рукавом.

– Пойду возьму инструмент свой из сарая, заколочу эт как следует, а ты давай уборкой занимайся, убирай бардак свой. И чтоб пирог мне не испоганила!

Казнь откладывается.

Ленн уходит, а я встаю между ним и компьютером. Поворачиваюсь, оглядываю пустую гостиную и слышу, как Ленн открывает свой сарай. Я смотрю на экран и вижу, как толкаю Синти вниз, в полуподвал, и вижу, как он возвращается. Я не останавливаю запись. Пирог в печи пахнет так, будто он почти готов.

После ужина мы сидим и смотрим телевизор с открытой дверцей печи и квадратным куском фанеры, прикрученным к оконному отверстию. За то время, что понадобилось Ленну, чтобы заколотить недостающее стекло, температура в доме упала, и теперь с трудом удается прогреть комнату.

– Не поехал в магазин? – спрашиваю его, пока он держит свою лапу у меня на голове. В такие моменты он спокойнее всего, наслаждается своим фарсом: счастливая семья сидит вечером у телевизора, я на полу, он у себя в кресле, пульт лежит у него на подлокотнике.

– Ну да, – отвечает он.

Я сижу и баюкаю Хуонг, чтобы успокоить ее, и молчу. Я знаю, что таким образом Ленн проверял меня, прервав свою поездку в магазин, держал меня в напряжении, не давая уединиться, не давая уверенности, не давая покоя.

– Наверно, завтра поеду. – Он скользит пальцами по моим волосам, по коже на голове, словно пять мерзких змей продираются сквозь длинную траву. – Куплю малыхе Дженни таблеток, еще этого порошка съедобного, не истери, женщина.

Его пальцы сжимаются в кулак, и мои волосы стягиваются в пучки, а кожа головы тянется вверх, навстречу его рукам. Мне не по себе. Я ничего не говорю, просто сижу, пытаясь утихомирить свою дочь, а этот человек, этот незнакомый мне человек, зарывается кончиками пальцев в мои волосы.

Он кормит свиней. Мы с Хуонг ложимся спать в маленькой спальне, и я беспокоюсь о Синти, которая снова в плену у ледяной тьмы, снова согнулась вдвое, и сладость отнята у нее после того, как она только что потянулась за ней.

Хуонг кашляет и хрипит. Она плохо спит. Я кормлю ее, укачиваю, успокаиваю и говорю, что однажды она окажется в кругу семьи, друзей и соседей, и кашель пройдет. Ей не будет ни холодно, ни страшно, ни голодно, и ей не придется присматривать за мамой, потому что со мной все будет хорошо.

На следующее утро Ленн берет инструменты, чтобы заготовить побольше ивняка. День яркий: в голубом небе четко виднеются следы от самолетов, словно бог поиграл в крестики-нолики. Я кормлю Хуонг и ем сама. Она все еще горит. Камера наблюдает за мной из угла. Нагреваю сахар в кастрюле его матери, добавляю немного воды, переливаю в чистую бутылку и подхожу к Хуонг, лежащей на диване. Стоя спиной к камере, я стучу по полу и поднимаю ребенка. Подо мной раздается царапанье. Слабое царапанье. Я нахожу щель между половицами шириной с лист бумаги, а может, и с лист картона и делаю вид, будто кормлю дочку, а затем соска отваливается от бутылочки, и теплая сахарная вода выливается на половицы. Часть стекает через щель. Бо́льшая часть скапливается на дереве, и мне приходится ладонью помогать ей стечь.

– Какая я глупышка, – притворяюсь, словно говорю с Хуонг. – Что за неуклюжая дуреха!

Мне кажется, ей что-то досталось. Бутылка, полная воды с сахаром. Возможно, ее стошнит. А может, Синти и вовсе ничего не досталось. Снизу не доносится ни звука, ничего. Ни хлюпанья, ни чмоканья губами, ни царапанья. Сахарная жидкость исчезла. Она вся там.

– Храни тебя Господь, – шепчет Синти. – Я готова.

– Подожди, – отвечаю я.

Когда Ленн возвращается, я даю ему бутерброд с сырной нарезкой и ветчиной, а также пакет соленых чипсов.

– Я счас в магазин поеду, но если на дороге у моста будет полно машин, я вернусь и поеду завтра.

Он смотрит прямо на меня.

– Хорошо, – отвечаю я. Его нельзя торопить, ни в коем случае нельзя.

У меня наготове две горячие полные бутылки. Одеяла заправлены под диван. Еще сохранились остатки моих бутербродов, не так много, чтобы он заметил, но и не так мало; хоть что-то для Синти. Они тоже с сахаром. Ей нужен заряд бодрости, если мы хотим добраться до дороги, и это лучший способ, который пришел мне в голову.

Ленн надевает куртку.

Натягивает один сапог. Затем другой. Затягивает шнурки.

– Как эти таблетки назывались, для малышки Джейн, которые от горячки?

– Парацетамол.

– Поглядим, – говорит он, а затем отпирает коробку с ключами, берет ключ от своего «Ленд Ровера», закрывает коробку, щурится и выходит на улицу.

Мое сердце колотится, и у Хуонг тоже. Словно она знает. Или это ее болезнь обостряется. Мы стоим у плиты. Ее тело слишком вялое. Ей холодно, а я хочу, чтобы перед этим она как можно больше согрелась. Ленн доходит до закрытых ворот на полпути. У меня в ушах звенит от одной мысли о том, что мы будем сейчас делать. Я вижу, как он заводит двигатель, из выхлопной трубы валит серый дым и застывает в тумане у земли. Он включает фары. Он выезжает на трассу.

Я быстро пробираюсь к полуподвальной двери, отпираю ее, а Синти уже ждет, ее глаза светятся в полумраке.

– Спасибо, – всхлипывает она, вылезая оттуда.

– Подержи ее минуточку. – Я передаю ей дочку. Чувствую, словно делаю что-то неправильное, когда отдаю малышку. Хуонг кричит и царапается своими ручками. Я тянусь под диван, достаю оттуда оба одеяла и засовываю бутылочки к себе в сумку.

На щеках у Синти чуть больше цвета, она чем-то вытерлась, то ли водой, то ли слюной; на этот раз она выглядит чище. Синти подносит Хуонг к печке, разговаривая с ней, чиркает спичкой о коробок – он уже почти пуст – и пытается успокоить ее, показывая ей яркое пламя, но моя дочь не успокаивается.

Я беру Хуонг, и мы выходим на улицу, в промозглый ноябрьский воздух.

– Нет, – произносит Синти, показывая на дорогу у закрытых ворот. – Это не сработает.

Глава 25

Я тяну Синти за рукав.

– Пора идти, – говорю ей. – Я не знаю, как долго его не будет дома, так что идти надо сейчас.

Она стряхивает мою руку и, сгорбившись, заворачивает за угол дома. Все в грязи. Синти осматривает горизонт, а я иду за ней, качая Хуонг на руках.

– Нам надо идти…

– В той стороне есть проселочная дорога, – говорит она, перебивая меня и показывая пальцем в противоположную от главной дороги и закрытых ворот сторону. – Там меньше машин и больше вероятность сбежать.

Я ковыляю к ней. Смотрю в пустоту, которая находится в том направлении. Простор. Бесконечное расстояние. Надежда – в другой стороне: и еда, и магазин, и деревня, и все машины, которые я когда-либо здесь видела, приходят с другой стороны. Я мечтала сбежать в другую сторону. Это и есть наш выход.

– Слишком далеко, Синти, до дороги в той стороне слишком далеко идти, грузовики слишком маленькие, я не справлюсь.

Она оглядывается на ворота на полпути и двор. Затем смотрит на мою лодыжку.

– Если мы пойдем по той дороге, он нас перехватит, – замечает она. – Или он застанет нас на обочине, когда поедет обратно. Нам надо идти до свинарника. Он как раз на полпути, там мы передохнем. Если он к этому времени вернется, а мы доберемся до свинарника, значит, у нас все еще будет шанс. Он не догадается, что мы там. Он поедет искать нас на дорогу.

Синти дрожит от холода. Ее щеки впали, а матово‐рыжие волосы блестят от кожного сала на морозном свету.

– Если доберемся туда, а он вернется домой, – продолжает она, – тогда, может, вы с малышом сможете спрятаться, а я добегу до той стороны дороги и попрошу помощи. Вызову полицию. Он подумает, что мы пошли в другую сторону. Лучше возможности уже не представится.

Я смотрю на надежду, на дорогу, по которой меня сюда привезли, а потом на бескрайние равнины, на которые смотрит она. Синти видит там надежду. А я вижу бесконечные поля, которые засеял Ленн, за которыми ухаживал, спускающиеся к морю. Ничего хорошего в том направлении нет, единственное, что приходит оттуда, – это ненастье.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

Она кивает и кладет на себя мою руку, чтобы поддержать и чтобы я смогла снять вес со своей лодыжки.

– Вперед, – говорит она.

Мы идем по гравию, стараясь не оставлять следов. Проходим мимо гниющего дохлого угря, скелет которого похож на доисторическое ископаемое, мимо кучи пепла, где покоились мои вещи, а затем обходим край ближайшего поля. Здесь уже поросль, крошечные остатки пшеницы, и они хрустят под моими сандалиями сорок пятого размера. Мы идем десять минут, мои ноги уже замерзли, но это помогает справиться с оцепеняющей болью. Каждый шаг ощущается как наступление на перевернутые соломинки для питья, которые мы привыкли использовать для прохладительных напитков дома. Плечо Синти упирается мне в подмышку, и мы, пошатываясь, пытаемся держать ритм, пытаемся идти дальше. Хуонг не издает ни звука. Либо она понимает, что мы делаем, либо ей еще хуже, чем я предполагала.

В конце первого поля мы пересекаем небольшую канаву, перешагивая через сваю, и следующее поле оказывается больше. Оно вспахано. Гребни земли застыли и сверкают, каждый кусочек грязи неподвижен во времени и пространстве, поверхность настолько неровная, что мы чуть не падаем через каждые несколько шагов. Мы держимся у края поля, но оно вспахано близко к канаве.

Запястья Синти покрыты царапинами или порезами.

Я оглядываюсь на дом. Я никогда не видела его с такого расстояния, с такого ракурса. Пристройка к ванной похожа на мою лодыжку: какая-то неправильная, под неправильным углом, грубо приделанная с одной стороны.

– Не останавливайся, – говорит Синти. – Продолжай в том же духе, ты молодец!

Но это она молодец. Она – скрюченный скелет, который бредет по этим ноябрьским полям, ее глаза красные от света, а согнутая фигура такая маленькая по сравнению с моей.

Я протягиваю ей конфету из своего кармана, одну из трех, которые достала из стен сегодня утром. Синти выхватывает ее у меня, и я слышу, как она хрустит на ее желтых зубах, и на какое-то время мы, кажется, идем быстрее.

Пара фазанов, петух и курица вылетают из-за низкой живой изгороди и приземляются на полпути к полю. В сторону коттеджа, к карандашной линии ивового дыма, поднимающегося от плиты. Они летят не в ту сторону.

Хуонг шевелится в моем пальто, пальто его матери. А потом она кричит. Я останавливаюсь, и вместе со мной останавливается Синти, и я пытаюсь успокоить малышку, укачать, поговорить с ней. Я говорю ей, что у нас все хорошо, и прошу ее держаться. Но она вырывается, а потом снова начинает кашлять. Задыхаться. Я достаю из кармана бутылочку, уже тепловатую, и даю ей покушать. Синти с тревогой смотрит на меня краем глаза, сканируя горизонт, не сводя взгляда с трассы и запертых ворот на полпути. Я убираю соску, Хуонг хватается за нее, и я успокаиваю ее: «Позже, чуть попозже», а она кричит еще громче. Я прижимаю малышку к груди, убаюкиваю, и мы снова отправляемся в путь.

– Далеко ушли? – спрашиваю я скорее себя, чем Синти.

– Нет, уже почти полпути до свинарника прошли. Худшее позади. Давай не сбивай ритм!

От моего дыхания в воздухе образуются облака. Мы пересекаем еще одно поле, зерно рассыпано по земле. Сорняки засохли в бороздах от тракторных шин, которые испещряют каждое поле неглубокими колеями. Мы пытаемся обойти участок мокрой земли, но мои сандалии становятся грязными, и каждый шаг превращается в испытание. Я скребу сандалией по земле, но грязь только липнет, и моя здоровая нога весит почти столько же, сколько плохая.

Джордж и Ленни и мышь. Танн и Синти и безупречный ангел.

На этом поле есть возвышенность, может быть, на метр выше общего уровня равнины, может, на два метра выше уровня моря. Когда мы поднимаемся на нее и пересекаем живую изгородь, то видим дамбу. Синти молчит, и я молчу, и мы просто продолжаем идти. Но мы обе осматриваем всю длину дамбы, ищем переправу, мост или сужение. А ничего нет. Ничего, что бы нам помогло. Те две переправы, которые я вижу, находятся в милях от нас, может быть, в четырех в каждую сторону.

– Как нам…

– Возьмем и сделаем, – говорит она.

– Ты плавать умеешь? – спрашиваю я.

– А ты? Там будет неглубоко, вброд перейдем.

Я оглядываюсь, и домик уже совсем крошечный; из трубы поднимается тонкая струйка седого дыма, словно шпиль, а затем ветер ломает ее, и она тянется к облакам, к небесам под небольшим углом. Возвращаться уже поздно. Точка невозврата пройдена, а на моих сандалиях образовалась корка тяжелой грязи. У меня на груди лежит злая Хуонг. Так мы и застряли между молотом и наковальней.

– Давай остановимся на минуточку, – прошу я. – Малышка проголодалась. И у меня для тебя бутерброд есть.

Синти задыхается. Я не представляю, как она продолжает держаться, как находит в себе силы для этого после месяцев, проведенных под землей, согнувшись вдвое. Локти у нее острые, как бритвы, и я вижу голые участки кожи головы, где ее рыжие волосы либо выпали, либо вырваны клочьями.

– У свинарника остановимся, – возражает она. – Если остановимся сейчас, то все кончено. Остановимся, когда до свинарника доберемся. Дай мне бутерброд, а сама попробуй покормить дочку на ходу.

Я протягиваю ей бутерброд с нарезанным сыром и ветчиной, сама беру конфету и пытаюсь накормить Хуонг. Это борьба. С каждым шагом, который мы совершаем, – этой жалкой гонки на трех ногах без других участников, которая проходит на поверхности какой-то враждебной планеты, – бутылочка выскальзывает у нее изо рта или я чуть не падаю. У Хуонг постоянно течет из носа, а дыхание становится поверхностным. Моя больная лодыжка измазана грязью, а кости внутри нее скребутся друг о друга. У меня больше нет таблеток для лошадей. Ни одной. Я готовлюсь к воде. Льду? Как можно перейти дамбу с ребенком и вывихнутой, изуродованной лодыжкой, в ноябре, в сандалиях сорок пятого размера? Как?

Но Хуонг расправляется со всей бутылочкой, а потом засыпает, и качка от наших бесконечных шагов погружает ее в мирную дремоту, сон свободы, надежды, семьи и радости. Ей снятся сны. Но это может быть слишком глубокий сон. Возможно. Мне хочется разбудить ее. Проверить ее. Синти доела свой бутерброд, и мы прибавляем шаг, приближаясь к амбару, а дамба, кажется, становится шире с каждым шагом. Из низкого ряда живой изгороди выскакивает заяц и мчится по этому неровному полю, словно мог бы бежать в три раза быстрее, если б захотел. На что это похоже? Мы втроем тащим себя, друг друга, по грязи, огибая края этих огромных безликих полей, его полей, а заяц просто решает уйти и уходит. Ну и как вам такое?

Синти спотыкается о выступ жесткой земли и увлекает меня за собой. Падая, я вижу, как крутится сарай. Наши ноги запутываются, и я падаю на правую лодыжку, кости не трещат, но сустав прогибается подо мной, как холодец. Когда я выпрямляюсь, осколки кости в суставе, если его вообще можно так назвать, скребут друг о друга, и я запрокидываю голову назад от вспыхивающей боли. Прищурившись, чувствую, как Хуонг просыпается. Я в агонии. Я не могу идти дальше. Я разбита.

– Прости, пожалуйста, – извиняется Синти. – Это я виновата, прости, пожалуйста.

Я не могу ей ответить. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы не отрубиться, чтобы держаться в сознании. Сжимаю зубы, раздуваю ноздри, но у меня нет слез, которые я могла бы пожертвовать этой агонии.

Над головой пролетает самолет. Смотрю вверх и вижу, как он бесшумно проходит через небольшое облако и выходит с другой стороны. Спокойно и уверенно. Внутри полно людей, которые занимаются своими обычными делами. Я должна это помнить: там, в самолете, есть люди, которые летят из одного места в другое, скорее всего, сотни людей, и в один прекрасный день я могу стать одной из них.

Мы идем дальше.

Свинарник по-прежнему вдалеке; пейзаж обманывает нас, ровность полей – проклятие, иллюзия, жестокая игра. Но вот мы подходим к дамбе. Вода неподвижна. Дамба не очень большая, я бы сказала, метра четыре с половиной в поперечнике, или где-то три с половиной.

Вижу облака, отражающиеся в неподвижной воде, смотрю вниз на свои мокрые, покрытые грязью сандалии и молю небеса, чтобы мы благополучно перебрались через эту штуковину.

Глава 26

Синти помогает мне спуститься на берег.

Трава по обе стороны от серебристо-черной воды мертва. Желтая, как желчь. Мы карабкаемся вниз к кромке воды, и последние несколько футов я скольжу на спине. Прижимаю Хуонг к себе так крепко, что она вскрикивает, а я подношу ее к лицу – вода всего в нескольких дюймах от моих грязных сандалий – и целую.

– Мы уходим отсюда, – говорю я дочке. – Мы уходим, солнышко, и я позабочусь о нас обеих.

Синти тыкает пшеничной соломинкой в воду, чтобы проверить глубину, но соломка слишком вялая и всплывает на поверхность. Она смотрит вниз.

– Вроде неглубоко. – Она смахивает с лица свои сальные волосы, оставляя следы от ногтей на грязи за ушами. – По-моему, не очень глубоко. По-моему.

Я смотрю вдоль дамбы. Она такая же прямая, как магнитная полоска на обратной стороне кредитной карты. И такая же блестящая. Она заканчивается у моста, который теперь является нашим горизонтом, но я знаю, что дамба заканчивается за много-много миль отсюда, в сторону моря.

– Если я упаду… – начинаю я.

– Не упадешь, – обрывает Синти.

Я окунаю руку в воду, вожу ей, и отраженное небо искажается, закручивается и опускается на дно.

Вода ледяная. Она настолько неподвижна, что похожа не на воду, а на жидкий металл. На ее поверхности не жужжат насекомые, как это бывает летом. Вообще никаких живых существ.

Мы входим в воду.

Рука об руку нерешительно погружаемся в ледяную воду.

Дно близко, но оно мягкое. Оно обманывает нас. Я делаю шаг, выскальзываю из сандалии сорок пятого размера, поворачиваюсь и падаю в воду, подняв руки над головой. Хуонг корчится.

– Возьми ее, – вскрикиваю я, хватая ртом воздух, барахтаясь и сплевывая грязную воду.

Синти притягивает меня к себе, берет Хуонг, и малышка кричит еще громче.

– Никак не найду, потеряла, – говорю я.

– Сандалию?

– Пропала сандалия, – отвечаю я, стуча зубами и хватая ртом воздух.

Синти отдает мне Хуонг, и я стою, упираясь больной ногой в ил, – вес ощущается на ней мучительно ужасно, коренные зубы скрежещут друг о друга.

Синти ощупывает дно ногами, дрожа, как какая-то мерзкая болотная тварь.

Она качает головой.

Мы плывем вместе, она помогает мне и Хуонг, крепко держа меня за руку, и мы перебираемся через низкую, вонючую дамбу; вода почти доходит нам до бедер.

Нам так невыразимо холодно.

– Не сдавайся, – говорит Синти, – мы молодцы.

Я смотрю на нее и стараюсь не потерять опору. Она все еще дрожит. Ее рыжие волосы засалены, а пряди разметались, открывая новые залысины. Бедная Синти. Мой носок полон грязи. Я по пояс в воде, до груди все промокло. Ледяной холод. Хуонг дрожит, но я крепко прижимаю ее к себе и дышу ей в затылок, чтобы согреть. Мы доплываем до другой стороны – я в одной сандалии, Синти с сорняками вокруг щиколоток – и садимся на берегу.

– Угри, – Синти задыхается и вздрагивает, выжимая брюки. – Ты их почувствовала?

Я качаю головой. Что за богом забытая яма находится на этой равнине?

Почему ее вообще отвоевали у морей?

Синти помогает мне подняться по склону, а я помогаю ей. С этой стороны берег круче, выше. Потом мы оглядываемся на дом, словно солдаты, выглядывающие из окопа. Ничего. Дым поднимается из трубы, но «Ленд Ровера» нет у запертых ворот на полпути. Ленн все еще не вернулся.

– Еще полчаса, – говорит Синти. – Мы доберемся до свинарника, передохнем, может, ты ее быстренько покормишь, а затем пойдем на дорогу. Уже почти пришли. – Она крестится.

Мы продолжаем путь, но я не могу унять дрожь. Я становлюсь рассеянной. Усталой. Ветер примораживает мою мокрую сумку к ногам, а Хуонг тяжелая, как шестилетний ребенок. Синти движет какая-то невидимая сила, что-то, что толкает ее, тащит, помогает. А может, все дело в том, что она видела в том полуподвале, в той жалкой доброте, которую, как она слышала, оказывали мне, но которую она никогда не получала.

Поле каменистое. Я ощущаю каждый шаг своей необутой ногой, как животное, вынужденное идти по неровной земле. Каждый осколок кремня, каждый затвердевший комок земли вгрызается в меня, в мою единственную здоровую стопу, на которую я опираюсь, чтобы вынести себя и свою дочь из этого болотного мирка.

Но мы продвигаемся вперед. Свинарник растет на горизонте, и теперь я вижу грузовики на проселочной дороге, о которой говорила Синти, по крайней мере, белые грузовики и тракторы. Автобусов я пока не заметила, но сегодня я бы приняла помощь и от велосипедиста и пешехода.

Хуонг дрожит.

Она прижимается к моей груди, и ее лицо синеет. Неужели она промокла на дамбе? Или это из-за ее тяжелого тканевого подгузника, из-за жидкости на ее идеальной коже она замерзает с каждой минутой? Я дышу на нее. Выпускаю тепло из себя и вливаю его в ее кожу, в ее кровь. Мне хочется, чтобы малышка быстрее согрелась. Мое тепло – для нее. Когда мы переходим через следующую ограду, я достаю ее бутылочку со смесью, но она холодная на ощупь. Как я могу спасти дочь от этого ветра?

Мы перелезаем через перила, Синти отходит, и я тяну ее назад.

– Стой, – говорю я, – малышка замерзла.

Синти смотрит на меня, потом на Хуонг, и я вижу тревогу в ее покрасневших глазах. Она подходит ко мне, распахивает свою флисовую рубашку, прижимается ко мне, и мы укрываем Хуонг от равнинных ветров, как две стороны устричной раковины, защищающие жемчужину. Она дует на лицо Хуонг, а я дую малышке на шею и глажу по спине, затем Синти очень быстро сводит руки вместе и трет ноги Хуонг под одеялом. Две женщины, незнакомки, подруги, соединившие свое тепло, чтобы создать здесь нечто вроде семьи.

Хуонг довольна. Она стала спокойнее, Синти выглядит менее обеспокоенной, и мы отправляемся в сторону свинарника, через каждые несколько шагов оглядываясь на дом и дорожку. Дым из трубы уже слабый. Почти невидимый. Ленн еще не вернулся. Но он вернется.

Моя здоровая ступня увязает в грязи, а больная не чувствует ничего.

Мы идем по краю поля с масличным рапсом. За несколько месяцев до рождения Хуонг он был самого насыщенного желтого цвета. Синти сейчас очень слаба. Как будто тепло, которым она поделилась с моей дочерью, забрало последние силы. Она отдала его не задумываясь, и теперь оно принадлежит Хуонг, а Синти слишком замерзла, чтобы продолжать бороться.

Но мы идем дальше. В земле попадаются обломки камней, и моя здоровая нога больше не выдерживает, поэтому я останавливаюсь и решаю снять сандалию со своей больной ноги и надеть ее на здоровую. Синти помогает мне. Она расстегивает сандалию, и я вгрызаюсь в свою ладонь. Она снимает сандалию, я царапаю лоб ногтями, а в лодыжке снова появляется какая-то чувствительность, непрошеная, но вернувшаяся. Синти пытается засунуть мою здоровую ступню – клубок темной грязи и нераспустившихся пшеничных зерен – в кожаные ремешки, но ничего не получается. Все напрасно. Она снова надевает ее на мою бесформенную ступню и осторожно затягивает пряжку, и меня пронзает такая боль, что я на мгновение теряю зрение.

Свинарник совсем рядом. Бревенчатые стены, крыша из гофрированного железа, несколько мешков с кормом и мусор, разбросанный повсюду. Он меньше, чем я предполагала. Это будет первое новое здание, в котором я побываю за семь лет. И первое, в которым побывает Хуонг. Я оглядываюсь на дом, на печь, в которой одна за другой сгорали все мои вещи.

– Пойдем внутрь, – говорит Синти. – Быстренько покормишь малышку внутри, а я постою снаружи. У нас мало времени. Затем рванем к дороге. Свинарник будет как раз между нами и домом, используем его как прикрытие.

Я киваю. Мы продолжаем идти. Эти поля слишком огромные, слишком бесчеловечные, они – бесконечное испытание для нас троих, вечный ад, через который мы должны пробираться.

Мы перешагиваем через выброшенные мешки с кормом для свиней и доходим до стены сарая, сплошной стены из шлакоблоков, обращенной к домику. Мы расходимся, и я опираюсь на прочную конструкцию. Обнимаю Хуонг и шепчу ей:

– Скоро, солнышко. Скоро у меня будет для тебя еда. – Я думаю согреть бутылочку в подмышке или потереть ее руками, чтобы жидкость нагрелась, но, скорее всего, я просто покормлю дочку как есть. Она голодна, ей нужен комфорт, тихий уголок вдали от непогоды, крыша над нами обеими; я смотрю на нее, как она ест и ест, на ее руку на моем запястье.

Сбоку от сарая есть ржавые ограждения для свиней, что-то вроде открытой площадки. Мы проходим мимо них, в сарае сильно пахнет животными. Подходим к краю стены и заглядываем внутрь, но свиней здесь нет.

Ни одной.