Читать книгу "Пленницы. Комплект из 3 триллеров про маньяков"

Глава 11

Малышка спит.

Я лежу на односпальной кровати в маленькой спальне, полотенце обернуто вокруг моей талии, одеяло двойной толщины накинуто малышке на спину, а она спит впервые в жизни. Я чувствую ее дыхание на своей коже, каждый выдох – подарок ее безупречных легких. Ее сердце бьется быстро. Быстрее, чем я думала. Она маленькая, будто птичка, но такая совершенная, как все, что я когда-либо видела или представляла. Она чудесна.

Когда она просыпается, я несу ее (малышка весит меньше котенка) к шкафу и достаю стопку махровых пеленок, которые использую как гигиенические салфетки, старые тряпки его матери. Я должна была подготовить их, но она появилась слишком рано. Складываю их у обогревателя, укладываю дочку в гнездо из подушек, которое я соорудила на кровати, сворачиваю одну пеленку так, как делала это сотни раз за последние семь лет, и засовываю ее внутрь своего нижнего белья, белья его матери. Затем беру другую, складываю так же и оборачиваю ее на талии, на талии моей дочери, и она спит и выглядит такой крошечной. Она такая идеальная. Я не могу перестать улыбаться. Моя лодыжка ноет, но сердце раздувается от гордости за то, что я сама создала этого человечка и вывела его в мир, и за то, что сама его кормлю, и за то, что она так мирно спит, словно родилась в нормальном доме, в вашем, например.

Я ложусь рядом с дочкой и сворачиваюсь вокруг нее. Она издает звуки. Безопасные звуки. Довольные звуки. Мой живот все еще огромный, словно я вообще не рожала, но теперь он мягкий. У моей мамы были разрывы, когда она меня рожала, она мне рассказывала, и у нее были разрывы, когда она рожала мою сестру, и я думала, что со мной будет так же. Но, похоже, со мной все в порядке. Нежность и онемение, таблетки делают свою работу, но я в порядке.

– Все, закончил бурить! – вопит Ленн, входя в дом. – Треклятые птицы, никак в покое не оставят, что-то с ними не так, точно говорю.

Я плотнее сворачиваюсь вокруг малышки, моя спина словно стена между ним и ею.

– Пирог-то будет или что?

Я молчу. Просто смотрю на то, как дочка спит, как поднимается и опускается ее грудь, как слегка приоткрываются ее губы, как втягивается и выходит воздух, как у воробушка. Ленн поднимается по лестнице в нашу маленькую заднюю спальню. Ступени сначала скрипят, а потом прекращают. Он стоит у меня за спиной и наблюдает. Наблюдает за нами, не только за мной – она теперь живет под его крышей, с его вещами, по его правилам.

– Ты пирогом займешься?

Я закрываю глаза, чувствую ее прохладные ноги на своем животе, ее щеку рядом с кончиком моего носа и притворяюсь, что крепко сплю. Он наблюдает за нами. Он остается, но не пытается нас разбудить, просто наблюдает. А потом спускается обратно.

Я могла бы лежать здесь с ней сотни жизней. В ней нет ничего от него, в ней есть только добро, я знаю это всей душой, она пробыла на свете всего полдня. Я знаю это. Малышка морщит нос, и я думаю, что она вот-вот чихнет, но она принюхивается, открывает рот, словно для моей груди, а потом снова спокойно укладывается и отдыхает. Ее глаза двигаются под веками. Ей снятся сны. Я никогда не видела такой гармонии в его доме. Она – дар, и он недостоин даже знать, как она выглядит.

Я оставила пуповину внизу. Ленн предложил мне зажим для морозильника, а затем ножницы, которые он простерилизовал в кастрюле с водой на плите. Мы не были уверены, что это необходимо, но так нам показалось разумнее. Я накрыла ее пупок ветеринарной марлей и закрепила марлю изолентой. Ничего лучше я сделать не могла.

Я никогда не испытывала такой усталости и такого облегчения. Она родилась где-то на месяц раньше, может быть, больше, но малышка кажется идеальной. Ну она выглядит идеально, кушает и спит. Пальчики на руках и ногах на месте. Немного волос на голове, немного на плечах. Родинка на шее. Ресницы, ресницы моей сестры, и самые изящные ноздри, которые я когда-либо видела.

Я хочу изучать ее, как аспирант изучает узкую область своего предмета. Глубоко и целенаправленно. Сосредоточенность, которую трудно осмыслить. Я хочу узнать ее.

В конце концов, я съела три таблетки, целых три лошадиных таблетки, учитывая дозу, принятую утром. Как выяснилось, я сильна, как чертов слон. У меня анатомия какого-то давно забытого мамонта, какого-то кита-убийцы из холодных арктических глубин, я грозна, словно река в половодье. Возможно, теперь он это видит. Но мне нужно быть осторожной. Я смотрю на дочку и мыслю ясно, отныне так и должно быть ради нашего с ней будущего. Я должна быть бдительной и внимательной. Половина таблетки в течение следующих нескольких дней, затем треть. Может быть, со временем дойду до четверти, но, скорее всего, до трети.

Брезент до сих пор валяется внизу, если только он его не убрал. Скорее всего, оставит это дело мне. Кровь, отброшенная в сторону пуповина, лежащая, словно мертвая змея, пот, лаймовый лимонад, плацента и мертвые листья.

– Бутерброд бушь? – кричит Ленн снизу. – Ветчина с сыром пойдет? – Он предлагает мне бутерброд.

Предлагает мне его.

Меня удивляет не внезапное урчание в животе. Скорее удивляет эта смена ролей, наступившая перемена. Той кошмарной ночью, когда я лишилась своей здоровой лодыжки, шесть лет назад, он хотел колбасок с пюре и ждал, пока я пыталась приготовить его ужин, пока не потеряла сознание от боли прямо перед плитой.

Я разворачиваюсь, выпуская малышку из объятий, и сажусь на край кровати.

– Да, пожалуйста.

– Счас будет!

Я слышу лязг металла, с которым Ленн открывает хлебный ящик. Слышу, как целлофановая упаковка срывается с толстого куска СуперБелого. Она шуршит. Слышу, как он открывает холодильник и достает нарезанный сыр, нарезанную ветчину и маргарин. Он никогда не делал ничего подобного, а я сижу на односпальной кровати в маленькой спальне рядом со спящей дочерью и слушаю, как он готовит мне ужин.

Ленн поднимается с двумя тарелками и отдает одну мне, не сводя с нее глаз.

Он стоит в дверном проеме, опираясь огромным плечом о косяк, и мы оба смотрим на нее, оба жуем и глотаем, и в доме стоит полная тишина. В окне горит теплый июньский свет, отбрасывая отблеск на одну сторону ее лица, и малышка отбрасывает совсем крохотную тень.

– Хорошенький детеныш, да? – шепчет он.

– Да.

– Я завтра в город поеду, куплю продуктов на неделю, у нас лимонад почти весь вышел.

Я улыбаюсь ребенку. Мне надо в туалет, и я хочу взять ее с собой, никогда не отпускать дальше расстояния вытянутой руки. Но малышка спит, и я не хочу лишать ее необходимого отдыха.

– Можешь приглядеть за ней, пожалуйста? – прошу его. – Мне надо в туалет.

– Конешн могу.

Ковыляю к двери, он отходит в сторону, и я прыгаю к перилам, стаскивая себя вниз, оглядываясь с каждым шагом, чтобы увидеть ее там одну, хрупкую, беззащитную. Правая ступня стала совсем плоха. Хуже, чем обычно. Если я хоть немного на нее наступлю, мне кажется, что она с хрустом отвалится. Вцепляюсь в стену, чтобы добраться до унитаза, затем сажусь; одна стопа глядит на дверь, другая – на ванну. Пальцы на ногах посинели, кровоток становится с каждым годом все хуже и хуже.

Из меня текут жидкости. Не так много, как я ожидала, но все равно. Я подмываюсь и брызгаю ледяной водой на лицо и шею, и какая-то неведомая сила тащит меня наверх. Прошло слишком много времени. Я должна видеть, как она дышит, как двигается ее грудь, ее веки, ее ноздри. Я должна поделиться с ней своим теплом.

Ленн все еще стоит в дверях и наблюдает за ней. Я, ковыляя, прохожу мимо него, а она все еще спит, укрытая кольцом подушек.

Проверяю ее дыхание, оно неглубокое и учащенное, но дочка выглядит здоровой. Я бы отдала свою почку и легкое за то, чтобы ее прямо сейчас осмотрел врач, провел полное обследование, выдал какой-нибудь отчет или справку о том, что она здорова, что у нее ничего не болит, что она будет жить и здравствовать и что она никогда не будет такой, как он. Я бы даже согласилась на то, чтобы рыжеволосая женщина вернулась проведать мою малышку. Чтобы заверить меня, что мой ребенок сильный.

Ленн доедает свой бутерброд, а я – свой. Я устала. Она скоро проснется, чтобы покушать, а мне нужен отдых, нужно восстановить силы.

– Мне надо поспать, – говорю ему.

– Еще одно одеяло возьми. Ночь ясная, на дворе холоднее, чем кажется. – Ленн показывает пальцем в окно.

Я иду к комоду. Справа лежат вещи его матери, слева – пачка моих писем от Ким Ли, обвязанная шпагатом, и мой потертый томик «О мышах и людях». Я беру одеяло из стопки его матери, держусь за косяк и оборачиваюсь, чтобы в ужасе увидеть, как он держит моего ребенка.

– Что… – я еле дышу, говоря нервным шепотом. – Что ты делаешь?!

– Дочку держу. – Он смотрит на нее с улыбкой, держа ее тело своими огромными лапищами, его мерзкие ногти в сантиметре от ее головы и бедер.

Я подхожу к нему.

– Дай ее мне, ей нужно покушать.

– Сильный детеныш, – говорит Ленн, поднимая подбородок, чтобы взглянуть на меня. – И если тебе хоть раз взбредет в голову сбежать с ней отсюда, – он двигает свою ладонь так, что его плоские пальцы скрючиваются вокруг крошечной шеи моей дочки. – Я ее в дамбе утоплю.

Я бросаюсь к нему и забираю малышку. Ленн отпускает ее безо всякой борьбы; я поворачиваюсь к нему спиной и крепко прижимаю дочку к груди, к своему животу.

– Усекла?

Я киваю, по-прежнему стоя к нему спиной.

– Усекла, сказал?

– Да, – отвечаю ему.

– Вот и славно. Ну теперь, когда с этим разобрались, я тебе скажу то, что хотел сказать уже давно.

Я оглядываюсь на Ленна, по-прежнему сидя к нему спиной. Она словно ограждение между ним и малышкой. Дочка стала искать мою грудь во сне.

– Ты, Джейн, вроде довольна собой. Все тебе нравится.

Я хмурюсь, глядя на него.

– И теперь я знаю, что никуда ты не денешься, ни шагу отсюда не ступишь после того, что я тебе сказал.

Малышка прикладывается к груди и начинает кушать.

– Сестра твоя, видишь что, – начинает он. – Нету ее больше в Манчестере.

Что?

– Вышвырнули ее, говорю тебе, пограничники выставили из страны где-то пять лет назад, нету ее больше в Англии.

– Что? – непонимающе спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом так, что покрывало раскрывается. – Ты врешь.

– Выдворили ее, взад в джунгли, нету ее здесь, только ты и я остались, ну и малышка Мэри.

– Нет, ты врешь, у меня письма сохранились.

– Старье у тебя сохранилось, – фыркает он. – Я тебе их по норме выдавал, потому что там дни не написаны. Те, где новости были, я в печь отправил, штоб лишнего не узнала, где-то страничку сжег, где-то все письмо. Эта тупица тебе много писала. Но ты бодрячком из-за писем держалась, что есть то есть. – Он бросает взгляд на малышку. – Но больше писем нет. Осталась парочка, но я их все сжег. Не живет она больше в Англии, Джейн. Давно ее вышвырнули из страны. Отправили туда, откуда вы вдвоем пришли. Нелегалка она. Никого у тебя тута больше нету, только я и детеныш. Только мы у тебя есть, и никуда ты не денешься, если только не хочешь, чтобы малышка Мэри на дно дамбы отправилась.

Глава 12

Стоит глубокая ночь, свет из окна маленькой спальни тусклый и тихий.

Ленн храпит в другой комнате.

Я попросила полтаблетки перед сном, и он согласился. Теперь я лежу, прислонившись к стене, на односпальной кровати, кормлю, думаю и страдаю. Я в забвении, но недостаточном.

Мою сестру выслали много лет назад? Как? Моя реальность была ложью, мои надежды, спроецированные на нее, пережитые во время ее медленного пути к свободе, были обманом. Она ни на йоту не приблизилась к освобождению от своего долга. Теперь он всю жизнь будет на ней висеть. Все долги и ни одной возможности с ними расплатиться. Я спросила Ленна, как именно ее депортировали – на самолете или каким-то более опасным способом. Официально или неофициально. Он не знал. Я молилась, чтобы Ким Ли посадили в самолет вместе с вещами и отправили домой во Вьетнам. Но думаю, ее засунули в контейнер, похожий на тот, в котором мы приплыли. Жадные люди перевозили ее из порта в порт, больную, замерзшую, велели молчать, угрожали, что не дадут ни еды, ни воды.

Моя малышка кушает хорошо. Ее силы растут. Я чувствую силу в ее губах, живость крошечного ротика, когда она сосет мою грудь. Я наслаждалась одним днем счастья с ней. Ленн подарил мне этот день. Я потеряла сестренку и обрела дочь. И все это его рук дело.

Дочка прекращает кушать и засыпает у моей груди. Ее ротик открыт, щечки горячие, красные и полные, ее тело прижимается к моему, ее тонкие волосики потеют в моем локтевом сгибе. Она пахнет молоком. Сладостью. Я слышу ее крошечное, как у полевки, дыхание и его ворчливый храп, и больше ничего.

Я сплю, когда спит она, и таблетки помогают справиться с болью в теле, голове и животе. Я сломлена внутри и снаружи. Бедная моя сестренка.

Подгузники для моей малышки – целое испытание, которого я никак не ожидала. Кормление проходит нормально, сон тоже, и дочка почти не кричит и не плачет, как будто уже понимает, что ему это не понравится, и старается максимально облегчить мне жизнь, пока я перевариваю весь ужас того, что он мне сказал. Каждый подгузник – черный. Черная жижа на ее спине такая густая и липкая, что я с трудом могу ее убрать. Когда я все оттираю, остаются красные следы, и я боюсь, что дочка заплачет, но она не плачет. Я вытираю кожу бумажными полотенцами и водой, а когда это не помогает, пробую фланелевой рубашкой, одной из тех, что были у Ленна. Это немного помогает, но после этого малышка остается сырой. Эта черная жидкость – нормальное явление? Я хочу, чтобы старая мудрая медсестра сказала мне, что это нормально, что с малышкой все будет хорошо и что когда-нибудь она вырастет счастливой женщиной, женщиной со своей собственной жизнью.

На следующий день рано утром Ленн отправляется на уборку ячменя. Этот месяц выдался жарким, и, по его словам, урожай будет приличным. Я сижу на односпальной кровати и шепотом читаю дочери «О мышах и людях». Ту часть, где Джордж и Ленни рассказывают Кенди о кроликах. О планах. О мечтах. Она кушает и издает довольные звуки, пока я читаю дальше. Ким Ли отправили домой, и я чувствую, что это сделал Ленн, хотя он просто рассказал мне о случившемся. Он скрыл новости. Он использовал мою надежду на спасение сестры против меня. Ким Ли депортировали, и теперь я как Джордж в конце книги, когда он стреляет в Ленни и остается один на один со своими надеждами на люцерну, и я всегда думала, что буду Ленни, а она – Джорджем. Я буду читать эту книгу своей дочери снова и снова. Я не позволю ему забрать у меня книгу. Она необходима ей. Если понадобится, я буду учить ее жизни по этой книге. Я буду перечитывать ее, чтобы вызубрить наизусть, и она тоже.

– Бутерброд мне пораньше сделай, – кричит он с лестницы. – Сделай два!

Я несу с собой малышку, гладя ее по узкой спине, чтобы она срыгнула, вокруг моего правого плеча перекинуто полотенце. Я в совершенстве успела освоить это дело. Потихонечку спускаюсь по лестнице на попе, словно ребенок, вцепившись в дочь, не обращая внимания на перила. Это не идет на пользу лодыжке, но по крайней мере так я не упаду и не раздавлю мою малышку.

– Давай сюда Мэри, – говорит он.

– Нет, – отвечаю я. – Она хочет есть. Я покормлю ее и приготовлю тебе бутерброды.

Он смотрит на меня так, словно собирается что-то сказать, но проглатывает слова. Я несу ее, а она утыкается лицом мне в грудь под рубашкой. Однако малышка не кушает, просто тыкается мне в грудь.

Я протягиваю ему тарелку с бутербродами и пакет соленых чипсов.

– Как ее депортировали? – спрашиваю я.

Он чавкает с открытым ртом и смотрит на меня, хмурясь.

– Мою сестру.

– А мне почем знать? – отвечает он. – Нелегалкой была. Ей тут не место, поэтому вышвырнули ее вон, Фрэнк Трассок говорит, такое постоянно случается.

Ленн смотрит на мою малышку, которая отвернулась от его пристального взгляда.

– Ты когда купаться пойдешь?

Я застегиваю рубашку и отворачиваюсь от него. Что за человек такой? Что за животное?

– Нескоро, это как рана, она должна зажить.

Он молча ест, потом оставляет тарелку на столе и пустой пакет из-под чипсов и уходит.

Я стою у входной двери, солнце греет мое лицо.

– Однажды ты пойдешь по этой дороге, малышка, – говорю ей. – Ты отправишься в свою жизнь, прочь от этого кошмара. И я буду рядом с тобой. Но пока этот день не настал, мы будем вместе, и я буду твоей, только твоей.

Вдалеке проезжает грузовик, между нами ядовито-зеленые посевы, они так сильно разрослись, что я не вижу ни одного коричневого пятна. Я выхожу и оглядываюсь. Дует теплый ветерок. Земля – вся, от моей сломанной ноги до самого горизонта, – принадлежит ему. Он определяет, в каком мире мне жить. Пройдя несколько шагов, прислоняюсь к навесу и накрываю голову дочери ладонью, чтобы заслонить ее от солнца. Небо принадлежит мне. Он не имеет права на небеса, не бурит и не собирает урожай. Никакого влияния. Это его земля, но небо – мое; ее и мое. Горизонт, тонкая полоска, где они встречаются, – вот и все, что у нас есть.

Я укладываю дочку на покрытый пластиком диван и обкладываю подушками, пока стираю тряпки. Ей требуется восемь в день, а мне – три, так что приходится постоянно быть начеку. Лошадиная таблетка работает в полную силу, и боль от раздробленной лодыжки словно находится в другой комнате, может быть, там, в полуподвале, подо мной, все так же рядом, но между ней и нами что-то есть. Развешиваю мокрые тряпки на веревке на деревянные прищепки его матери и проверяю, как дела у малышки. Скоро мне нужно будет дать ей настоящее имя. Мой воспаленный мозг рвется назвать ее Ким Ли. Но это эгоистичная мысль. Плохая мысль. Я потеряла сестру, признаюсь, и назвать ребенка в ее честь было бы дешевым утешением. Я должна сопротивляться этому желанию. Это как если бы вы потеряли дорогого питомца и тут же захотели купить на замену ему щенка, дать ему то же имя, а потом остановили бы себя. Я подумаю о других именах сегодня вечером, в спокойное время кормления.

Я так и не прочитала письма, потому что они меня сломают. Я хочу прочитать их как криминалист, чтобы понять, как смогла принять два года ее писем за семь.

Моя малышка зовет меня, я сажусь к ней на диван и кормлю ее. Она очень голодная, ее губы сразу же находят мою грудь. Она словно подталкивает мое тело, заставляя его вырабатывать больше молока для нее, и когда я смотрю на нее, то вижу Ким Ли. Это естественно. В детстве я заботилась о Ким Ли, словно была ее второй мамой; я помогала нашей маме, стремилась помочь ей. Но здесь, в этом забытом ветрами месте, у моей малышки есть только я.

Я не буду сокращать дозу таблеток. Знаю, обещала сделать это ради ребенка, но я не могу сейчас сорваться. Я не могу рухнуть. Так что пока буду принимать три четверти. Я буду в порядке.

– Иди-ка посудой займись, – говорит Ленн, входя в комнату с пакетами из «Спара» в руках. – Черт-те что на улице творится.

Я иду к двери.

– Мэри со мной оставь, – приказывает он, забирая малышку. – Вот так, Мэри, иди к отцу.

Ты ей не отец. Ты ничто. Ее семья – это я.

Я поворачиваюсь и, ковыляя как могу, выхожу на улицу и сдергиваю влажные тряпки с веревки, чтобы деревянные прищепки разлетелись во все стороны. Возвращаюсь в дом, моя правая лодыжка волочится по грязи, бросаю тряпки, тряпки его матери, на стол, забираю дочку у Ленна и шепчу ей по-вьетнамски, что теперь все хорошо.

– А ну-ка заканчивай давай, – говорит он. – Это Англия, и она будет говорить по-английски, как я и все мы. Не потерплю этой иностранщины, не морочь ей голову!

Киваю, но в моем взгляде ледяная сталь, и я буравлю его лоб. Я буду говорить с моим ребенком так, как считаю нужным, и твое слово здесь пустое место.

– Давай рыбу ставь, – бросает он.

Я растапливаю печь, подкладываю ивняк и убираю продукты. Я умоляла его купить кое-что для ребенка, но Ленн так и не купил. Он покупает то, что, по его мнению, нам нужно: нарезанную ветчину, туалетную бумагу, чипсы и печенье Rich Tea. Но он не хочет покупать одноразовые подгузники, влажные салфетки и детские кремы. Ленн говорит, в «Спаре» таких вещей нет. Он говорит, они нам не нужны.

Когда огонь достаточно разгорается, я отвариваю треску в пакете в соусе из петрушки. Мы съедим ее за столом, когда Ленн просмотрит записи. Мы обедаем в тишине, с замороженным зеленым горошком и вареным картофелем. Я голодная как волк. Вчера вечером я съела полпачки печенья Rich Tea и выпила целый кувшин воды, когда кормила ребенка. Голод был неимоверным. От меня и от дочери исходит тепло, энергия, сила, круговорот молока и еды, и мне нужно продолжать подпитывать этот огонь.

На десерт он купил бисквитный рулет Arctic Roll. Это что-то вроде сладкого пирожного, обернутого вокруг столбика мороженого. Ленн иногда покупает его. Оно ему нравится. Мы едим, и у меня начинает болеть задний зуб, как будто кто-то колет его иголкой.

Спинка у малышки красная. Я купаю ее в ванне, подставляя руку под все тело. Я хочу использовать горячую воду, потому что в жаркие дни мы даем плите утихнуть после ужина, иначе не сможем заснуть. Я проверяю воду, потому что она льется из крана обжигающе горячей, и в первый раз купаю мою дочь. Она кричит, а я улыбаюсь и успокаиваю ее. Затем заворачиваю ее в полотенце и поднимаюсь с ней медленным шагом, держась рукой за перила, чтобы спасти нам обеим жизнь, и несу ее в маленькую спальню. Я дую на ее кожу, складываю свежую ткань, чтобы получилась пеленка, заворачиваю дочку и закрепляю булавкой, одной из тех, что были у его матери.

Малышка согрета и спокойна.

Я слышу, как он отпирает шкаф с телевизором внизу, а потом прячет ключ в ящик для ключей, прикрученный к стене у входной двери.

– Иди телик смотреть, – кричит он.

Я сижу с ребенком и почти засыпаю с ней в руках. Такой усталости я никогда не чувствовала. Начинаю кормить малышку и слышу его голос.

– Телик, говорю, иди смотреть, спускайся давай!

Я ерзаю к концу кровати и смотрю на свою стопу. Жидкость, скопившаяся у сустава, холодная на ощупь. Кости разбиты, мышцы порваны, а стопа словно чужая. Если я отсюда выберусь, то скорее всего, какой-нибудь врач отрежет ее, что будет самым лучшим выходом из ситуации.

– Дже-е-ейн!!!

Меня зовут не Джейн.

– Спускаюсь!

Я ковыляю вниз, прижимая к себе малышку.

– Сюда садись давай. – Ленн похлопывает по подлокотнику на кресле.

– Ленн, я не могу. У меня ребенок. Я на диване посижу.

– Самое лучшее время: мы втроем смотрим телик. А ты садись туда, куда тебе велят!

Я подхожу к креслу, пытаюсь сесть, но мои ноги слишком слабы для этого. Неловко падаю на пол, прямо на правую ступню и взвываю от боли. Малышка начинает плакать вслед за мной, и я чувствую, как от ее слез намокает грудь.

– Мэри жрать хочет, – говорит он.

Я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки. Прижимаю малышку к груди, она кушает и что-то воркует, а мне кажется, что я сломала какую-то неправильно сформированную кость, какое-то сращение тканей, некое подобие голеностопного сустава. Кусаю щеку, а он гладит меня по голове, и я чувствую его взгляд на своей груди, его взгляд над моей головой, смотрящий вниз на то, как я кормлю своего ребенка, сидя на его голых половицах.

– Хорошо ж сидим тут втроем вечерком! Недурную я тебе жизнь устроил, а? – Ленн снова гладит меня по голове, по моим немытым волосам. – Счас бильярд досмотрим, и я пойду свиней покормлю.

Смотрю на экран со слезами на глазах. Внутри меня пустота. Усталость. Не только от рутины, но и от безнадеги. Дочка кушает, и я разжимаю зубы, чувствую вкус крови на языке, ощущаю, как задний зуб шатается в десне, и думаю о том, чтобы убить его. Раньше, когда Ленн угрожал отправить мою сестру домой, он говорил, его приятель Фрэнк Трассок сразу же поймет, что что-то не так, потому что они разговаривают каждый день, и если Ленн напишет ему, то Ким Ли сразу же депортируют. Но Ленн больше не может использовать это против меня, поэтому теперь угрожает моему ребенку. Значит, я не могу сбежать: ставки слишком высоки. Я не могу выбраться отсюда. До рождения ребенка у меня всегда была возможность покончить с собой, может быть, в дамбе, но тогда Ленн сделал бы так, чтобы мою сестру отправили обратно. Теперь я не могу покончить с собой, потому что моей дочери придется терпеть немыслимо жестокую жизнь, и ей придется терпеть это одной. Но я могу покончить с ним. Риск в том, что мы застрянем здесь без еды, что припасы иссякнут, еда закончится, и мне придется ждать какого-нибудь случайного посетителя. Или его приятеля Фрэнка Трассока. Может быть, мне придется сражаться с Фрэнком. Защищать нас обеих. Ленн гладит меня по голове и отпускает замечания по поводу одного из игроков в бильярд, а я сижу, кормлю свою дочь и планирую его гибель.