Читать книгу "Легенды старого Жилгородка +. 1944—1999. Книга-память"

– Я хочу рассказать тебе ещё одну историю, четвёртую, как и обещал, – начал Виктор при нашей встрече в парке, где он обычно прогуливал свою собаку. – Но это не любовная сказка о наших с супругой отношениях. Это будет рассказ о двух девушках, женщинах, по-разному распорядившихся своей судьбой.

Мы присели на лавочку. Виктор выпустил Джина погулять самостоятельно. Вытащил из небольшой сумки чекушку и бутерброды, предложил выпить. Был прохладный осенний вечер и я с удовольствием поддержал компанию…

– Жили в нашем дворе две девчонки: Марина и Света, – начал он своё повествование. – Жили в одном доме, учились в одном классе. Марина – невысокая блондинка, довольно симпатичная, но глуповатая. Светлана же была высокой, стройной, красивой девушкой. Про таких говорили: кровь с молоком. Сегодня бы сказали – модель. Марина была из обычной рабочей семьи. Училась на твёрдые «троечки» и о чём-то большом в своей жизни, как мне казалось, не мечтала. Светлана, наоборот, воспитывалась в интеллигентной, достаточно зажиточной семье: хорошая квартира, машина, дача и т. п. Училась на «четыре» и «пять». Ну, что ещё? Марина слыла среди нас, пацанов, девчонкой жадноватой. Да и денег у неё не водилось. Светлана же была, что называется «рубаха-парень». К тому же всегда при деньгах. Ребята так и кружили вокруг неё, а заодно и вокруг Марины. Замечу, одевались девчонки по-модному. Сам знаешь, в 70-е – если на тебе джинсы, значит, ты уже – супер.

Гулять подружки стали рановато – в 15—16 лет. Сначала в компании наших ребят. Но потом им это надоело и они решили повысить уровень. Всё чаще их можно было заметить в кругу взрослых парней двадцатипятилетних и даже старше. Почти каждый вечер за ними приезжала машина и они исчезали до позднего вечера, а то и до утра. Было нетрудно догадаться, где и как они проводят время. А в то время все любовные страсти кипели на дачах или в каких-нибудь подпольных притонах. Наши девчонки пристрастились к выпивке, затем к наркоте; курить же они начали ещё раньше. Со временем их партнёры всё чаще менялись, передавая «сладкую парочку» по наследству другим парням.

Набережная реки Урал, 70-е годы

Нас, ребят со двора, всё это сначала забавляло. А потом девчонок стало просто жаль. Все понимали, что они стремительно катятся вниз. Но помочь им мы уже были не в силах. Правда, был случай, когда из-за Светки один мой приятель вскрыл себе вены. Но она этого не оценила. Её и Марину засасывала трясина «свободной» любви и кайфа.

Школу подружки закончили плохо. Никуда не поступили. Попорхали ещё год-другой да и уехали из родных мест куда-то на заработки. Поговаривали, что устроились на где-то на швейную фабрику. Видно решили начать жизнь заново, с нового пошива, так сказать. Но не прошло и трёх лет, как их с треском выперли из фабричного общежития: за пьянку и аморалку. Вообщем, они вновь объявились в Гурьеве.

Вернувшись домой, они некоторое время «держали кураж». Совращали малолеток. Частенько их можно было увидеть пьяными, с подбитым глазом, в помятой и неопрятной одежде. Словом, бабёнки опускались на самое дно.

Но в жизни, порой, бывает как в лотерее. Кто-то вытягивает счастливый билет, а кто-то проигрывает вчистую. Так случилось и с нашими героинями. Как-то, встретив на танцах заезжего молоденького офицерика, Марина тут же смекнула: или сейчас, или никогда! Короче говоря, опутав этого олуха, она через две недели выскочила за него замуж, и уехала с ним на службу. Долго скиталась с ним по гарнизонам, пока, наконец, их часть не определили на постоянное место дислокации в Бурятии. Там сейчас они и живут. Кстати, живут припеваючи…

Жилгородок. ул. Ауэзова. 70-е годы

Прошло почти двадцать лет. У Марины взрослая дочь, а её муж дослужился до подполковника. Живёт хорошо, в достатке. Даже родителям помогает. Вот так, – из заурядной девчонки, на которую все махнули рукой, вышла вполне самодостаточная офицерская жена. Не знаю, любит ли она своего мужа или нет. Но то, что этот человек вернул её к жизни – это бесспорно.

У Светланы всё случилось диаметрально противоположно. Она в жизни так и не нашла себя. Вышла замуж за парня, который на три года был моложе её, родила ему трёх дочерей. Жили молодые отдельно: вместе пьянствовали, наркоманили. Но беда не приходит одна. Запил отец Светланы, пенсионер. Да так, что пропил всё, что было в доме. А потом пропил дачу и автомобиль. Последний раз его видели играющим на гармошке на местном рынке, зарабатывал на очередную бутылку. Вскоре дядя Саша так его звали (хороший, кстати, был мужик. Светка вся в него была), умер. Через год, не вынеся горя, в пустой, обнищавшей квартире умерла его жена. Рассказывали, будто перед своей кончиной, мать заставила Светлану поклясться, что она бросит пить, возьмётся наконец за ум и воспитание девочек. Света дала слово, но не продержалась и полугода, её опять затянул омут разгула. С каждым днём жизнь в её семье превращалась в кромешный ад.

Жилгородской гастроном и водонапорная башня. 70-е годы

Приезжая к родителям в родной город, Марина частенько бывала у Светы. Приносила детям конфеты, подарки. Плакала, рассказывая мне про Светку и её семью. И мне казалось, что для неё, Светкина судьба уже была ясна. А потом… В одной из пьяных потасовок, на глазах жены и детей, подвыпившие дружки убили мужа Светы. Судебные разбирательства вконец изматывают рано постаревшую молодую женщину и она тяжело заболевает. Сначала у неё отказали ноги, затем и остальная часть тела. Полгода парализованная, Светлана не поднималась с постели. Она уже не выпивала и не курила, и даже не плакала. Она понимала, что жизнь её закончилась в 35 лет.

Когда её хоронили, то казалось, в гробу лежала девяностолетняя старуха. Рядом с гробом стояли её дети и удивленно смотрели по сторонам, будто не понимали кого хоронят. После поминок сестра Светы взяла к себе её старшую дочь. Двух других забрал прилетевший на похороны из Крыма старший брат мужа Светланы. Семья рассыпалась в прах. Встретятся ли когда-нибудь сестры? Как сложится у них жизнь? Одному богу известно.

Улица Ауэзова. Участок: Жилгородок – Маслопром. За 2-х этажками – гурьевская «АБВГДэйка», 70– е годы

Смерть Светланы потрясла нас. Она и сейчас перед моими глазами: вся такая красивая, яркая – с длинными ногами и томными, как у газели, глазами. Она была доброй и ласковой, наша Светка! За что судьба так покарала её? Может, за безалаберную молодость? Но ведь Маринка-то смогла, выстояла! А она…

Виктор встал и окликнул Джина. Холодало.

– Завтра с семьей уезжаю в отпуск, на юг, на родину. Хочу успеть погулять в нашем парке, посмотреть краски осени. Они у нас не такие тягучие как здесь, а, наоборот, мягкие, лёгкие, как акварель. Там, в парке, среди старых седых карагачей, я всегда отдыхаю воспоминаниями. А они, признаться, не всегда бывают приятными. Но тепло памяти прожитых лет, делают их неповторимыми, незабываемым, и – и оттого родными.

– Может по этому случаю, посошок? – предложил я.

– Ты очень проницателен, дружище. – Виктор, лукаво улыбнулся. – А это немаловажно в твоей профессии.

Мы направились к ближайшему бару.

(Имена и события вымышлены.)

2002

Шарик
(рассказ)

Сыну Славе…

Однажды соседская овчарка Рада ощенилась полдюжиной щенят. Когда они немного подросли, четверых удалось продать. Вскоре хозяева уехали куда-то на Север и забрали с собой Раду, а оставшуюся пару занесли в стоящий во дворе старый сарай. Так Рыжий с Шариком остались одни. Кочуя от подъезда к подъезду, от дома к дому, где их иногда привечали сердобольные люди, они, все больше взрослея, повели свой, собачий образ существования.

В их родном Жилгородке, Шарик и Рыжий, с такими же как и они бездомными псами лазали по помойкам, свалкам, подъедались у кафе и закусочных. Бывало, забредали и на рынок перехватить кусок-другой у зазевавшихся товарок.

Всюду их видели только вместе. Чужие собаки с ними не связывались. Видно, знали, что эти дородные псы и порвать могут.

И вот случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Отстреливая бродячих псов, собачники заехали и во двор, где жили Шарик и Рыжий. Мирно дремавший в тени сарая Рыжий так больше и не поднялся с места: дробь пробила череп. В Шарика стреляли несколько раз. Пёс удачно маневрировал, однако заднюю лапу стрелкам всё же удалось зацепить, пока тот не скрылся в соседнем дворе…

Ул. Черняховского; с сыном Славой и Джином. Гурьев, 1997

Несколько дней Шарик не показывался. Отлёживался в кушарах неподалёку от Дома культуры, зализывал рану. Появившись снова во дворе пёс долго не мог прийти в себя. Шатался от сарая к сараю как в воду опущенный, ничего не ел, только с укором и опаской поглядывал в сторону людей.

Прошел месяц-другой, и вот однажды Шарика увидели в компании с бездомной дворняжкой, которую все звали Лада. Пёс заметно приободрился, посвежел и везде следовал за своей подругой, где бы она ни находилась.

В начале осени Лада принесла Шарику восемь щенят. По этому случаю дворовые пацаны в одном из заброшенных огородов смастерили будку для «молодожёнов». Теперь всё чаще можно было увидеть счастливую парочку, беззаботно греющуюся на солнышке в окружении своих питомцев. Временами, Шарик поднимался с тёплого места, сладко потягивался, а затем важно расхаживал по двору. Весело заигрывал с детворой и ревниво порыкивал, когда та подходила к будке, чтобы посмотреть и погладить щенят. Лада была заботливой матерью. Она нежно и ласково обращалась с щенятами, как могла, оберегала их, за что и расплатилась впоследствии ценой собственной жизни.

Друзья. Всё Славкино детство прошло с Джином…

Очередной налёт собачников вызвал настоящий переполох в стае бродячих собак. Более десятка псов уже были перебиты бригадой «стрельцов», когда очередь дошла до Шарикиного двора. Уводя обезумевших от азарта собачников всё дальше от будки, в которой пищали от страха сгрудившиеся в комок щенки, Шарик и Лада устремились в соседний двор. Прицельный выстрел, и картечь раскрошила голову Ладе. Ещё один выстрел – и левый бок Шарика залился алой кровью, но пёс ушел от погони, шмыгнув в зиявшую дыру одного из огородов.

На следующий день во дворе обсуждали случившееся. Люди знали, что Шарик жив, и рано или поздно должен вернуться. Посоветовавшись, они завернули нетронутый труп Лады в старенький коврик и отнесли подальше от злополучного места, в парк, где зарыли, приложив сверху могилы огромный ракушеблок. Щенят развезли по знакомым. Кто-то забрал в аул, кто-то приютил из жалости.

Встреча после армии. (Джин; последнее фото). Иваново, 2012

Спустя неделю появился Шарик. Он долго рыскал возле осиротевшей будки, вынюхивал каждый закоулок, зазывал знакомым воем Ладу в соседних дворах и на пустыре. Потом собачьим чутьем он понял всё. Несколько дней убитый горем пёс лежал посередине двора. Как ни утешали Шарика жильцы дома, каких только сладостей не несли ему, пёс не поднимался. А однажды ночью просто исчез. Позже его видели в своре других собак. Но это был уже не тот Шарик. Пёс был весь какой-то маленький, помятый и седой. На окрик знакомых, Шарик угрюмо подходил, ласкался, а затем вновь семенил за собаками…

Прошло полгода, Шарик и вовсе куда-то пропал, и уже больше никто его не видел. Может, подстрелили, как когда-то его верных друзей? Может быть. Но мне почему-то кажется, что я ещё увижу эту серую, с чёрным кожаным носом, морду. Поймаю грустный и ласковый взгляд тёмно-коричневых глаз, за которыми без труда угадывалось доброе собачье сердце.

2002

Последняя осень

Осень на Урале

Тело, будто от толчка, вздрогнуло, слегка приподнявшись над матрацем… и вновь обмякло. «Всё, проснулся», – с испугом подумал Сергей. Полежав ещё минуту-другую ничком, открыл слипающиеся глаза. Начинался новый день, так похожий на все остальные, какие бывают у алкоголиков…

Сергей, медленно и тяжело оторвал голову от просаленной подушки. Перевернулся на спину. Потянул усталое от запоев тело и, широко раскрыв глаза, уставился в потолок. Затем пошарил вокруг рукой, нащупал небольшое блюдце, служившее ему пепельницей и, выбрав «приличный бычок» закурил. По опыту он знал, что стоит ему подняться, как трансформатором загудит голова, жуткая боль пронзит искалеченный мозг, в лихорадке затрясутся конечности, а его мысли устремятся к одной цели, – где бы опохмелиться… Поэтому он медлил вставать, искал варианты. «Да, хорошо бы сейчас грамм пятьдесят для затравки. Ну, а там уже будет полегче». Перебрав в уме возможные точки, где бы ему налили в долг или хотя бы дали денег, он так и не нашёл ответа. «Везде должен… Кругом виноват…» Загасив окурок пожелтевшими от никотина пальцами, Сергей приподнялся и, покачиваясь направился к умывальнику. Жадно пил воду прямо из дульки крана; сбивал сушняк. Едва смочив помутневшие глаза, он смачно высморкался, взглянул в зеркало. Вернее, в то, что от него осталось: небольшой треугольник, куда с трудом «влазило» лицо. «Ну и морда!» – Сергей ещё долго всматривался в опухшую от бесконечных пьянок и недосыпа физиономию: грубые морщины, торчащие, слипшиеся волосы, тощая фигура…

«Боже, до чего я докатился!» Так жалел он себя каждое утро. И снова принимался за пьянку. Вот и сейчас мысль о похмелье вновь застучала молотом в «серых клеточках» этого ещё молодого мужчины…

«Надо придумать что-то неординарное, – думал Сергей, – чтобы наверняка. Чтобы душа и тело обрели покой. Хоть недолгое, совсем малюсенькое, но хоть какое-то равновесие». Он мерил шагами небольшую комнатушку, обдумывая до мелочей каждый шаг, каждое слово, ведущее к заветной бутылке. Однако вариантов так и не находил. «Ну должен же быть хоть какой-то выход… Ведь так не бывает… выход всегда должен быть… Думай, думай… Нашёл!»

То, что придумал Сергей, одновременно и радовало его, и смущало. Но это был единственно точный, хотя и не очень приятный для него расчёт. В доме, где он проживал, этажом ниже жил отставной полковник. Жил один. Жена давно умерла. Дети кто куда разъехались, и Сергею не раз приходилось помогать старику. Так, по мелочи: в магазин за кефиром сбегать, телеграмму отбить или тяжёлую сумку занести на этаж… Василий Петрович, так звали полковника, жалел Сергея за его безалаберную суету, но не попрекал. Они почти никогда не говорили по душам.

Полковник не брезговал помощью Сергея; за работу предлагал еду, кое-какую одежонку, сигареты, иногда деньги. Сергей, всегда смущаясь, принимал «что-нибудь» от Василия Петровича. Только денег не брал. Это было для него принципиально. Он находил в этом удовлетворение, независимость и гордился этим. Словом, соседи питали друг к другу взаимную симпатию. И каждый по-своему – один по-отцовски, другой по-сыновьи – понимали, а скорее, принимали жизнь такой, какой она была.

Медленно спустившись на этаж, Сергей долго не решался нажать на кнопку звонка в дверь соседа. Позвонил. Тишина… «Может, дома нет?» – одновременно радуясь и огорчаясь подумал Сергей. Он уже собрался уходить, как вдруг скрипнул затвор в двери и на пороге появился хозяин, одетый в спортивный костюм и домашние тапочки. Некоторое время оба соседа смотрели друг на друга молча. Первым, запинаясь и выбирая слова, начал Сергей:

Речной вокзал «Гурьев», 70-е годы

Первые 9-этажки. район санатория «Гурьевский», начало 80-х

Санаторий «Гурьевский», 70-е годы

– Василий Петрович… Я это… Понимаете… Христом богом… Не могу, болею… Голова раскалывается… Сердце стучит… Ну, хотите на колени встану?..

– Не смей! – остановила его короткая полковничья команда. – Заходи! – сказал полковник также коротко, и жёстким взглядом проводил бедолагу в квартиру…

Спустя минуту Сергей уже поднимался к себе, прижимая к измятому свитеру бутылку «Белого аиста» и начатую пачку сигарет «Ява». «Помнит старик добро, уважает… И я его уважаю и не подведу», – тяжело ступая наверх, думал Сергей. Уже перед самой дверью он вдруг остановился и вспомнил слова полковника, сказанные ему на прощанье: «Думай, Серёжа. Ох, крепко думай! Так, как ты живёшь, – жить нельзя. Жизнь, она, ведь, одна, сынок. Как, впрочем, и смерть одна», – и он грустно отвёл глаза в сторону. Наверное, понимая, что мораль тут будет даже во вред…

Потихоньку войдя к себе, Сергей бесшумно закрыл за собой дверь. Теперь ему никто не помешает. В минуты похмельного одиночества – он любил размышлять о смысле жизни, об её истинной ценности, которая, как он сам считал, давно спрятана на дне стакана.

Солнце занялось ярко-красной зарей. Стояла тёплая тихая осень. Сергей любил это время года, когда городская суета переходила в размеренный ритм. В эту пору земные краски обретают особый колорит, торжественность, а воздух наполняется терпким запахом загнивающей листвы – венцом году уходящему. В это время, Сергей наиболее остро ощущал себя одиноким, ничтожным, «червём», как он любил выражаться, на этом бесконечном празднике света. Это состояние душевной пустоты и даже боязливости хоть и тяготило его, но было чем-то родным, близким; было его внутренней потребностью. Может поэтому жизнь его была чем-то вроде маятника, и только, лишь, с его остановкой судьба обретёт для него иной поворот, содержание, смысл… Он взял стакан и присел на матрац, лежащий на полу. Откупорил бутылку, налил полстакана и залпом осушил его. Живительная струя виноградной лозы приятно разливалась по жилам. Сергей закрыл глаза, вбивая ложный наркоз в мозг, ноги, тело…

Очнулся он от «солнечных зайчиков», навязчиво барабанивших его раскрасневшее лицо. Сергей не спеша закурил, плеснул ещё четверть стакана и, смакуя благородный напиток, предался воспоминаниям.

Площадь «50 лет Октября». Гостиница «Гурьев», 1975

Сергей вспоминал всегда одно и то же. Вереницей проносились детство, друзья, семья и та бездна, в которой он очутился. Отец – рыбак на Каспии, – погиб во время осеней путины, когда Сереже не было и 12 лет. Мать с утра до вечера работала на заводе, шила по ночам, чтобы поднять их с братишкой. Школу пришлось заканчивать самостоятельно. Но учёба не была Сергею в тягость; учился он хорошо и в охотку. Затем служба на флоте, первая любовь. Она же стала и последней. Только где она теперь, эта любовь? Светлана ушла с маленькой Танюшкой вскоре после смерти свекрови. Не выдержало сердце бедной женщины, когда она узнала, что её сын пристрастился к наркотикам. Сергей и сам удивлялся, как быстро дошёл до «жилки». Только жизнь после этого в семье пошла наперекосяк. А после смерти матери и вовсе стала сущим адом. Сергей воровал вещи из собственного дома, продавая их для очередной «дозы». Кололся… И снова воровал. Из института выгнали. Скитался по каким-то борделям, ночлежкам. Курил анашу, кидал «колёса», имел беспорядочную половую связь. Жизнь в семье стала невыносимой. Не выдержав всего этого, Светлана разменяла трёхкомнатную квартиру и уехала с дочерью в Екатеринбург к родственникам. Он даже не знал, когда и куда они уехали! Знал только, что их в городе нет. … «Где они сейчас, что с ними? Танюшка, поди, заканчивает школу, совсем взрослая уже…» Он встал, подошёл к этажерке, на которой сохранилось несколько дорогих ему книг (остальные продал). Достал из одной фото. Недолго смотрел на милые ему когда-то лица и быстро вернул фотографии на место. «Выпью за них, пусть будут счастливы. Хотя какое там, к черту, счастье?» Он выругался и присел к стене. Это были самые тяжёлые для него минуты. Он казнил себя, ругал, что не смог дать любимым людям того, что должен, обязан был им дать, – это любовь. Он бросил их, предал. Он гад, мразь… И его судьба – это судьба бродячей собаки, у которой осталась лишь одна конура – расплата за причинённую боль родным. А, может, для них его уже и нет в живых вовсе? Ну да, конечно, для них он давно умер! Ну и пусть. Так даже лучше. Спокойнее.

Сергей сознавал, что не вырвется из порочного круга, что конец неизбежен. Но каким будет этот конец – он и предположить не мог…

Очередной глоток коньяка привёл его к мысли о друзьях. Когда на наркоту денег и сил уже не хватало, Сергей встречался со своими друзьями детства. Они, в отличие от него, не употребляли ни опий-сырец, не курили травку, зато выпивали крепко. С ними его обуяла новая страсть к алкоголю. Пил он не так много, как его дружки, а понемногу, растягивая удовольствие на целый день. Так в пьяном угаре проходили последние годы. Ночевать иногда приходилось там, где придётся. Нередко крышей над головой служил вытрезвитель. До чего довело коллективное пьянство, Сергей без горечи вспоминать не мог.

Сначала погиб Стас. Погиб глупо и страшно. В пьяной драке ему распороли живот. Никого рядом не было и Стас, хрипя от боли, полз с вывернутыми кишками по пустынному осеннему двору, пихая внутренности вперемешку с листьями обратно в живот. А потом, Сергей отчетливо вспомнил крик Стаса в приёмном покое горбольницы: «Жить хочу!» Это было последним его пожеланием на этой земле. И тогда тоже была осень.

Почти через десять лет после этого случая также нелепо и не менее страшно закончил свою жизнь его второй друг Аманкос. В вытрезвителе, куда доставила Аманкоса патрульная служба, «стражи порядка» явно перестарались; так дубинками и ногами отдубасили бедолагу, что спустя два дня бедный Аманкос, отплевываясь печёнкой, селезёнкой, лёгкими – изошёл кровью.

С тех пор Сергей «шакалил» один. Бродил целыми днями по улицам города. Мыл машины, собирал бутылки, перебивался другой подённой работой. Всё также пил, и чем дальше – тем больше. Его везде уже знали, и отовсюду гнали. Его вид больше не вызывал прежнего доверия, да и силёнок у него изрядно поубавилось. «Шутка ли, скоро сорок лет!».

Сергей поднялся и прошёлся по комнате. Прислонился к обшарпанным обоям. Закурил. «Ну и что дальше? Ну допью я эту бутылку, а дальше-то что делать? Моисей, – тот хоть и помотал сородичей по пустыне, но всё же вывел их на землю обетованную… А мне и идти то некуда». Он подошёл к окну и распахнул его. Свежий пряный аромат «золотой» осени ворвался в комнату, выгоняя кислый, сивушный запах застоявшейся жизни.

Гурьевский торговый центр, 70-е годы

Улица Ленина, 15. Первомайская демонстрация, 70-е годы

Сергей окинул взглядом окрестность. Двор был усеян красно-жёлтыми листьями. Листья лежали везде: на тротуарах, газонах, крышах гаражей и автомобилей, и даже детская карусель была засыпана последними дарами осени. От лучей молодого октябрьского солнца роса на листьях переливалась загадочным цветом, походившим на мелкие хрусталики. И вся эта прелесть исчезала, таяла в дымке перед наступающей энергией солнца…

Слева по проспекту полз старенький автобус. Вдали, за небольшим строем невысоких домов, тяжело дышали заводские трубы. Было утро строгой и тихой осени. Сергею вспомнились пушкинские строки: «Унылая пора, очей очарование! Приятна мне твоя прощальная краса…»

Вдруг он смолк. Старенький автобус и чахлые трубы явно не вписывались в тот образ, который он нарисовал вместе с поэтом. Зато неожиданно для себя – отметил, что словосочетание «прощальная пора» соответствует его состоянию души. «Прощальная»… и, между тем, «приятная», – повторил он. «А ну-ка, ещё разок: Приятна мне твоя прощальная краса… Стоп! Осень… Кончается год. Замирает природа. Уходит жизнь..?! Кто с кем прощается? Я – с осенью, с красками жизни? Или, наоборот, это она со мной, с автобусом, с закопчённой заводской трубой? Гм… Хороший коньяк… Молодец полковник, знает жизнь».

Сергей отошёл от окна. Теперь он знал, что ему нужно. Голова была ясной, мысли работали чётко и последовательно. То была гармония души и тела. По крайней мере, он так думал. Хотел думать.

Сергей быстро прошёл в уборную. Снял крышку сливного бачка и вытащил из воды обернутый скотчем целлофановый свёрток. Не спеша, он так же аккуратно поставил крышку на место, тихо проскользнул на кухню и вскрыл пакет. В нём лежал завернутый в мужской платок предмет. Прежде чем вытащить содержимое, Сергей выбросил со стола все ненужные предметы в помойное ведро, начисто протёр стол. Затем осторожно стал разворачивать таинственный свёрток…