Текст книги "50 знаменитых загадок истории Украины"
![](/books_files/covers/thumbs_240/50-znamenityh-zagadok-istorii-ukrainy-59677.jpg)
Автор книги: Валентина Скляренко
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 26 (всего у книги 38 страниц)
Спектакль продолжался. Столыпин вместе с министрами сидел в первом ряду, от императора его отделяли всего пять кресел. Премьер был, как всегда, суров и сосредоточен. В продолжении всего спектакля за ним внимательно следили двое: начальник киевской охранки Н. Кулябко и сидевший в 18-м ряду смуглый молодой человек в модном фраке.
В антракте, после второго акта спектакля, Кулябко незаметным жестом пригласил Богрова следовать за ним. В коридоре у них состоялся короткий разговор, после которого «Аленскому» было приказано немедленно ехать домой. Богров направился к выходу, но пока Кулябко с кем-то разговаривал, за его спиной вернулся в зал. Держа в руках программку, он медленно направился к сцене, возле которой премьер разговаривал с министром императорского двора бароном Фредериксом и графом Потоцким. Не доходя буквально двух шагов до премьера, Богров выхватил из кармана браунинг и навел его на Столыпина. Тот даже не пошевелился, он хорошо видел, как у молодого человека дрожит рука. Прогремели два выстрела. Одна пуля пробила руку премьера и, срикошетив, попала в ногу музыканта Берглера. Вторая попала в орден Святого Владимира на груди Столыпина, изменила при этом направление полета и вошла в правую сторону груди.
Террорист резко повернулся и направился к левому выходу. Создалось впечатление, что он шел не спеша, лишь втянул голову в плечи. Позади уже была половина пути к спасительному выходу. В зале поднялся страшный шум, раздались истерические крики: «Держи его!» В зал бросились зрители, среди которых были и генерал Курлов, и Кулябко. Их опередил полковник Свиридович: «Я вбежал в зал, по стульям достал до министра Столыпина, бросился к преступнику и замахнулся на него саблей». Через минуту элегантного молодого человека смяла толпа. Казалось, вот-вот произойдет самосуд. Жандармам с трудом удалось оттеснить убийцу от разъяренной толпы. Жандармский полковник А. Иванов перекинул террориста через барьер (есть версия, что он таким образом сорвал план охранки, согласно которому Богров должен был быть убит на месте покушения). К задержанному подбежал Кулябко и, взглянув в его залитое кровью лицо, прохрипел: «Это Богров». Из разорванного фрака убийцы извлекли браунинг, в котором было еще шесть патронов и удостоверение на имя присяжного поверенного.
Раненный двумя пулями П. Столыпин сохранял присутствие духа. По словам киевского губернатора Тирса: «Петр Аркадьевич как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны под грудной клеткой уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидя жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: “Все кончено!” Затем он грузно опустился в кресло». К раненому подбежали лейб-медик профессор Г. Рейн и доктор Афанасьев, потом генералы и министры. На балконе появился Николай II. Столыпин повернулся к нему и поднял окровавленную руку, показывая жестом, что все нормально. Затем осенил крестным знамением себя и царскую ложу и тихо произнес: «Счастлив умереть за царя и Отечество».
Столыпин был доставлен в больницу доктора Маковского. После консилиума появилась надежда на его спасение. От мгновенной смерти премьера спас крест Святого Владимира, из-за которого пуля не попала прямо в сердце. Однако она повредила грудную клетку, плевру и печень. Несмотря на все старания докторов и удачно сделанную операцию, 4 сентября состояние Столыпина резко ухудшилось, а на следующий день он скончался.
О смерти премьера Николай II узнал утром 6 сентября и сразу же поехал в больницу Маковского, где присутствовал на панихиде. На этом государь посчитал свою миссию законченной и в тот же день вместе со всей свитой отбыл из Клева.
А что же делала в это время охранка? Сразу же после ареста Богрова поступил приказ немедленно арестовать всех скрывавшихся у него в доме «злоумышленников». Вместе с филерами, сторожившими подъезд, жандармы ворвались в квартиру, но… все 12 комнат были пусты. «Где же ваши террористы?» – спросил ротмистр П. Самохвалов у старшего филера С. Демидюка. «Теперь ясно, что морочил он нас!» – последовал ответ.
Кем же в действительности был Дмитрий Богров? Зачем он совершил покушение, как оно могло произойти и кому было выгодно – все это по-прежнему остается до конца не проясненным.
Попробуем для начала разобраться с личностью убийцы. Дмитрий Григорьевич Богров (он же Мордка Гершкович) родился в 1887 году в богатой еврейской семье. Его отец, Григорий Григорьевич, по специальности был юристом, присяжным поверенным. Он считался видным представителем киевской элиты – на Бибиковском бульваре ему принадлежал солидный дом стоимостью в 400 тысяч рублей. Денег он на ветер не бросал и был довольно-таки скупым человеком.
В 1905 году Дмитрий поступил на юридический факультет Киевского университета, но из-за революционных событий вынужден был на год уехать на учебу в Мюнхен. Вернувшись на родину, в 1910 году он закончил университет. Отец устроил сына помощником секретаря в один из многочисленных комитетов в Петербурге, но адвокатская работа не очень интересовала молодого юриста.
Одновременно с легальной жизнью у Дмитрия Богрова появилась другая – подпольная. Надо сказать, что в семье Богровых всегда господствовало критическое отношение к самодержавию, но если старшее поколение исповедовало умеренно-либеральные взгляды, то младшее было более радикальным (двоюродный брат Дмитрия Сергей и его жена были большевиками и даже якобы поддерживали личные контакты с В. Лениным). По мере взросления взгляды Богрова-младшего менялись: по его словам, с гимназической скамьи он прошел всю гамму воззрений – от либерализма до анархизма. К окончанию гимназии Дмитрий отдавал предпочтение эсэрам-максималистам. Будучи за границей, он увлекся трудами М. Бакунина и П. Кропоткина. В 1906 году юноша примкнул к анархистской группе «Буревестник» и активно участвовал в ее работе. Однако вскоре наступило разочарование, и Богров переметнулся к анархистам-коммунистам. Впрочем, революционная романтика надоела ему так же скоро, как и каждодневная «черновая работа», а отсутствие быстрых результатов борьбы и необходимость соблюдать дисциплину утомляли и все чаще вызывали раздражение. Кроме того, он привык жить «на широкую ногу», а для этого не хватало средств.
Так произошла смена курса – Дмитрий Богров предложил свои услуги охранке, рассчитывая получить за свою службу «излишек» денег. Став агентом «Аленским», он начал получать ежемесячное жалование в 100–150 рублей.
Послужной список двойного агента был довольно внушительным. Согласно полицейским документам, он в разной степени оказался причастным к аресту 102 человек. Было ясно, что Богров дозировал информацию для охранки: скрывал одно и преувеличивал другое – одним словом, пытался вести двойную игру. Но с какой целью? Возможно, он придерживал информацию, чтобы продать ее через несколько месяцев, или старался не преступить определенную черту? Но какими бы ни были его первоначальные намерения, он, как и все агенты-двойники, вскоре начал запутываться в собственных сетях. К тому же каждый арест одновременно укреплял его репутацию осведомителя и подрывал его репутацию революционера.
Сомнения относительно Богрова зародились у анархистов-коммунистов еще в конце 1908 года, после очередного провала. Его открыто обвинили в провокации. Сидевшие в Лукьяновской тюрьме революционеры устроили над ним заочный суд, который передал на волю весьма туманную резолюцию. Богров не допустил освобождения из тюрьмы своего главного обличителя. Но через некоторое время его обвинили в растрате кассы Борисоглебской группы максималистов. Богрову каким-то образом удалось отвести обвинение, но товарищи по подполью становились все подозрительнее. Анархист Белоусов (П. Свирский) устроил за ним настоящую охоту, в результате которой ему едва удалось уйти от пули. Тучи сгущались. Богров понимал, что все тайное становится явным: он помнил, как в 1906 году революционеры повесили за измену его кумира Гапона, да и провал знаменитого Азефа что-то значил. Он знал, что во все времена первыми жертвами террористов-революционеров становились предатели и агенты охранки.
Богров поспешно уехал в Петербург. Здесь он явился к начальнику Петербургской охранки полковнику фон Коттену, предъявил рекомендации Кулябко и был принят на службу. Двойная игра продолжалась. Но психологический надлом уже произошел. В одном из писем Богрова в Клев есть такие строки: «В общем же, все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное…»
На допросах Богров утверждал, что мысль о террористическом акте зародилась у него еще в самом начале его революционной деятельности и помешала этому служба в охранке. Но в Петербурге он опять начал об этом думать. Следователь Фененко задал в связи с этим агенту недоуменный вопрос: каким образом он из осведомителя вновь превратился в революционера? Богров ответил: «Может быть, по-вашему, это нелогично, но у меня своя логика». Его логику действительно трудно понять. Если Богров стремился к посмертной славе, то удар нужно было наносить в самое сердце империи. В 1909 году, будучи за границей, он говорил редактору одной анархистской газеты, что необходимо убить Николая II или Столыпина. В 1910 году он уже сделал свой выбор: «…важнее Столыпина только царь. А до царя мне одному не добраться». Отец Дмитрия высоко оценивал деятельность премьера, но молодое поколение видело в нем только вдохновителя реакции. Одна из знакомых Богрова вспоминала разговор с ним весной 1910 года: «Я ненавижу одного человека, которого я никогда не видел. – Кого? – Столыпина. Быть может, оттого, что он самый умный и талантливый из них, самый опасный враг, а все зло в России – от него».
Находясь в Петербурге, Богров по личной инициативе пришел к члену ЦК партии эсэров Лазареву и заявил, что хочет убить Столыпина и просит ему в этом посодействовать. Эсэры, правда, от него открестились.
19 февраля 1911 года из тюрьмы был выпущен анархист-коммунист П. Лятковский. Он зашел на квартиру к Богрову. Тот и ему заявил, что у него есть намерение совершить покушение на царя, а потом и на Столыпина: «Только убив Николая II я буду считать себя реабилитированным. Нет, Николай пустое. Николай – игрушка в руках Столыпина. Ведь я еврей – убийство Николая спровоцирует небывалый еврейский погром. Лучше убить Столыпина: благодаря его политике задушена революция и наступает реакция». Лятковский ушел от Богрова озадаченный: что означали его слова – правду или провокацию?
Кстати, существует версия, дающая некое национальное объяснение причины покушения. В свое время Богров заявлял Лазареву: «Я – еврей, и позвольте вам напомнить, что мы до сих пор живем под господством черносотенных вождей…» В то же время он не поддерживал никаких отношений с иудеями-ортодоксами. Более того, известно, что незадолго до своей кончины дед Богрова с женой-лютеранкой (а в 1908 году и брат Дмитрия Владимир) перешли в православие. В тот период права евреев были ущемлены. Столыпин же, по некоторым данным, планировал предоставить им те же привилегии, которыми пользовались остальные граждане Российской империи. Правда, текст таких предложений был отвергнут царем, но позиция премьера была хорошо известна в еврейской среде. Если же обратиться к агентурной деятельности Богрова, то напрашивается вывод, что она была лишена национальной предвзятости: поскольку большинство киевских анархистов были евреями, то он и выдавал охранке в основном лиц этой национальности. А покушение на Столыпина вовсе подвергло еврейское население чрезвычайному риску. Киевские евреи в страхе стали спешно покидать город. Чтобы избежать погромов, исполняющий обязанности главы правительства В. Коковцев распорядился разместить в Клеве два казачьих полка.
Агент «Аленский» мог совершить покушение на премьера и раньше. Их первая встреча состоялась летом 1910 года, когда Богров столкнулся с ним лицом к лицу на городской очистительной станции в Петербурге. Но тогда он не воспользовался этим случаем, или такое решение еще у него не созрело. По крайней мере, сведений о том, что Богров тогда искал других встреч со Столыпиным или, например, изучал организацию его охраны, нет.
31 августа 1911 года Богров разгуливал в Купеческом саду с браунингом в кармане. Столыпин был фактически рядом, но он то ли не решился, то ли не смог совершить покушение. Чувствуется, что Богров был к тому моменту или психически надломленным человеком, или окончательно запутался в своих темных делах. Недаром 1 сентября Дмитрий оставил родителям письмо: «Я иначе не могу, а вы сами знаете, что вот уже два года, как я пробую отказаться от старого. Но новая спокойная жизнь не для меня, я все равно кончил бы тем же, чем и теперь кончаю».
В связи с убийством Столыпина и прямым или косвенным участием в нем спецслужб депутаты Госдумы направили запрос правительству. В нем напоминалось, что в период с 1901 по 1911 год произошла серия убийств, к которым имели отношение агенты охранки. Уже тогда никто не сомневался, что убийство министра внутренних дел Плеве, уфимского губернатора Богдановича, великого князя Сергея Александровича, санкт-петербургского градоначальника Лауница были организованы сотрудником охранки, известным провокатором Азефом. Известно также, что начальник Петербургского охранного отделения полковник Карпов убит социалистом-революционером Воскресенским-Петровым, приглашенным на службу в охранное отделение. Таким образом, система, созданная правительством для борьбы с антиобщественными проявлениями и насилием, только усилила разложение, анархию и деморализацию правительственных органов. Самым ярким примером того явилось убийство П. Столыпина, который открыто, перед всей страной защищал необходимость существующей системы политического сыска и охраны. Сбылось собственное пророчество премьера: «Меня убьет моя охрана».
Чтобы успокоить общественное мнение, Николай II поручил расследовать действия должностных лиц, отвечавших за безопасность сановников на киевских торжествах, бывшему директору Департамента полиции, сенатору М. Трусевичу, считая, что он сумеет профессионально разобраться в ошибках охранки. Расследование велось медленно и обстоятельно. Мнения сановников разделились, но в конце концов было принято решение предать суду генерал-лейтенанта Курлова, статского советника Веригина, полковника Свиридовича и подполковника Кулябко по обвинению «в бездействии власти, имевшем особо важные последствия». В январе 1913 года, когда уже был подготовлен обвинительный акт, Николай II распорядился прекратить дело в отношении трех обвиняемых, а единственный осужденный – подполковник Кулябко – был приговорен к 16 месяцам заключения. Впрочем, по высочайшему повелению и этот срок был снижен до четырех месяцев. Такое скандальное завершение расследования укрепило подозрения о причастности высших сановников империи (в том числе и царя) к убийству премьер-министра.
Поразили современников и молниеносное следствие, и суд при закрытых дверях, и быстрая казнь Богрова. Уже 9 сентября 1911 года его дело рассматривал военноокружной суд. От адвоката подсудимый отказался. По словам его обвинителя, генерал-лейтенанта М. Костенко, «во время судебного заседания Богров держал себя корректно и совершенно спокойно». На суде присутствовали министр юстиции Щегловитов, командующий войсками киевского военного округа, киевский губернатор и другие высшие гражданские и военные чины.
Во время следствия Богров настаивал на том, что совершил покушение без посторонней помощи, в театр пришел без определенного плана, и все свершилось бессознательно: «Остановил я свой выбор на Столыпине, так как он был центром общего внимания. Когда я шел по проходу, то если бы кто-нибудь догадался спросить меня: “Что вам угодно?”, то я бы ушел, но никто меня не держал, и я выстрелил два раза».
Заседание суда началось в 16 часов и продолжалось примерно до 21 часа 30 минут. Судьи совещались около получаса, после чего вынесли приговор: Богров был признан виновным в преднамеренном убийстве и приговорен к повешению. Он был осужден как террорист-одиночка. Видимо, такой вариант устраивал всех.
В ночь на 12 сентября Богрова доставили в тюрьму на Лысой горе, где была установлена виселица. При казни присутствовали делегаты черносотенных союзов, желавшие убедиться в том, что арестованного не подменили. В 3 часа 2 минуты утра все было кончено. Тело террориста предали земле тут же…
Петр Аркадьевич Столыпин многое сделал для Российской империи. Во многом благодаря его реформам в 1913 году Россия заняла первое место в мире по росту промышленного производства. Премьер-министр был первым в истории государства борцом с международным терроризмом. Не секрет, кто разжигал пламя революции в стране. На ее организацию деньги текли отовсюду – из Японии, Америки, Германии. Неудивительно, что многие были заинтересованы в том, чтобы убрать именно Столыпина, в котором видели главную опасность. Ведь он хотел пресечь привлечение оппозиционных и националистических группировок к внутриполитической борьбе, но не успел…
Не успел Столыпин и перенести столицу Российской империи в Клев. Не исключено, что именно во время этой, столь трагически закончившейся поездки по Украине царь должен был принять такое решение.
Все близкие Столыпина знали последнюю волю покойного – похоронить его в том месте, где его настигнет смерть. Великого реформатора Российской империи похоронили в Клево-Печерской лавре, рядом с могилами Кочубея и Искры – двух героев петровской эпохи, которые предпочли лютую смерть предательству.
А Николай II, подписывая указ о назначении нового премьер-министра В. Коковцева, заметил ему весьма символично: «Не следуйте примеру Петра Аркадьевича, который как-то старался все меня заслонять»…
Гуляйполе – вольное государство батьки Махно
Советские историки не слишком любили упоминать о Гуляйполе. А если и вспоминали, то с неодобрением, как о центре «махновщины» – крестьянского движения, просуществовавшего с 1917 по 1921 год. Возникновение в Гуляйполе «государства в государстве» до сих пор считают одной из самых необычных загадок истории Украины. Несмотря на то что сохранились архивные документы, проливающие свет на основные события «махновщины», ее роль в становлении украинской государственности еще не определена. Было ли созданное батькой Махно государство первой в мире анархистской державой? Или последним оплотом крестьянской цивилизации?
![](i_031.jpg)
Нестор Махно
История Гуляйполя как поселения уходит корнями в 70–80 годы XVIII века, когда на реке Гайчур под защитой крепостей Днепровской линии селились беглецы – крепостные селяне и гайдамаки. О происхождении названия центра махновского движения единого мнения не существует. Одни исследователи полагают, что Гуляйполем село зовется оттого, что здесь долгое время оставалась незаселенная пустошь, на которой селились разбойники, другие же считают, что так называли любые незаселенные земли. Как бы то ни было, небольшое военное поселение довольно скоро сначала превратилось в небольшой городок, а позже стало волостным центром Новомосковского повета Новороссийской губернии. Некогда Гуляйполе входило в состав Вольностей Войска Запорожского. Поэтому отношение к земле здесь было особым. Крестьяне Гуляйполыцины были общинниками (на начало XX века 99,5 % надельных земель считалось коллективной собственностью и не подлежало продаже на сторону). У них был огромный опыт общинного самоуправления, в отличие от других районов, где было принято индивидуальное хозяйствование.
Чтобы понять, чем же все-таки была республика батьки Махно в грозные революционные годы, для начала нужно хотя бы вкратце описать обстоятельства ее возникновения. К концу 1918 года обстановка на Украине была непростой. Власть Директории Украинской Народной Республики, сменившая гетмана Скоропадского, была слишком слаба. В украинской провинции целые районы контролировались армиями, шайками и бригадами местных атаманов, стремившихся установить свою власть. В то время на Украине возникло немало независимых «республик»: Переяславская, Дерманская, Млиевская, Пашковская, Баштанская… Но то, что происходило в Гуляйполе, не имело аналогов. Махно попытался создать особую форму общественного устройства, уходящего корнями во времена Запорожской Сечи.
…24 марта 1917 года на станции Гуляйполе собралась группа встречающих. Ждали Нестора Махно, возвра-щевшегося после долгого заключения в родные места. По легенде, Махно вышел на перрон с котомкой. Люди поинтересовались, что в ней – может быть, оружие? Но оказалось, что анархист привез с собой только книги. Первый этап махновского движения был относительно мирным и охватывал села всего двух волостей: Гуляйпольской и Камышевахской. Но уже к концу 1917 года Гуляйполе стало заметной политической величиной в рамках своего уезда.
Гуляйпольская Группа Анархо-Коммунистов (ГГАК) поначалу представляла собой печальное зрелище: ни одного образованного человека, все 80 членов группы – недоучившиеся крестьяне и рабочие. Но Махно не собирался углубляться в теорию, недостаток знаний ему с лихвой заменял здравый смысл. В противовес органу Временного правительства – Общественному комитету, Махно с помощью местных учителей и с одобрения общего схода жителей села создал Крестьянский совет, который к лету 1917 года стал самой влиятельной политической силой в округе. Агитаторы других партий перестали устраивать митинги для гуляйпольцев: многих из них попросту стаскивали с трибуны и били. Справедливости ради надо сказать, что так поступали не со всеми – например, начальник александровского филиала общества «Просвгга» Ю. Магалиевский несколько раз свободно посещал Гуляйполе.
В августе Махно предложил несколько отступить от принципов анархизма, сохранив лишь один – «анархизм в будущем». Во имя этого будущего необходимо было усилить партийную организацию. Разумеется, с таким подходом были согласны не все, и деятельность ГГАК сразу попала под шквал критики со стороны «идейных» анархистских организаций.
Первым вопросом, за решение которого взялся Махно, был вопрос о земле. На первом волостном съезде Советов, состоявшемся 25 сентября 1917 года, было предложено объединиться в коммуны. Кстати, сам Махно не остался в стороне от этого начинания: два дня в неделю он работал в одной из четырех коммун, созданных из бедноты и семей безработных рабочих. Насильно в коммуны никого не загоняли. Те, кто хотел вести индивидуальное хозяйство, мог это делать – но только самостоятельно, без привлечения наемной рабочей силы. Окончательный передел земли решили отложить до наступления весны, но подготовка к нему шла полным ходом. У владельцев были отобраны земельные документы, и по ним провели учет земель, в будущем подлежащих отчуждению. Надо ли говорить, что уездные власти были возмущены деятельностью Махно? Уездный комиссар начал расследование его деятельности и пригрозил арестом. Анархисты ответили на угрозы рейдом (с целью конфискации оружия), а потом отправили на александровские заводы делегацию агитаторов с участием Махно.
С самого начала деятельности «батька» поставил перед собой цель обеспечить оборону своего района от любого вторжения извне. Когда до Гуляйполя докатились слухи о начавшемся корниловском мятеже, там в спешном порядке был организован Комитет Спасения Революции. В то же время он не стремился к полной изоляции: принимал участие в уездных и губернских съездах, налаживал бартерную торговлю с рабочими московских мануфактур. Его работоспособность казалась удивительной, он стремился лично принять участие во всем, что происходило на подконтрольной ему территории, сосредоточил в своих руках множество общественных должностей. Тем не менее, к власти он не стремился – это подчеркивает его «официальный титул» образца семнадцатого года: «Уполномоченный Советом Крестьянских и Рабочих депутатов района, Группой Анархо-Коммунистов, Советом Профсоюза по совершению временного идейного руководства нашим революционным движением». Анархисты надеялись, что разразившаяся революция из политической, в результате которой сменяется только правящая элита, перерастет в социальную. Тогда в обществе установится новый принцип организации – безвластный.
Очернители Махно собрали немало слухов о якобы устроенной им кровавой расправе над людьми, причастными к арестам анархистов. Рассказывали даже, что он отрубил голову местному священнику и возил ее напоказ в своей тачанке. Учитывая, что в то время в Гуляйполе был расквартирован лояльный по отношению к правительству полк сербской армии, а собственных вооруженных сил у предводителя анархистов еще не было, такие «воспоминания» кажутся просто бредом. Нет, он не был святым. И порой расправлялся с врагами очень жестоко – но гораздо позже. А пока ему предстояло сделать выбор в конфликте между большевиками и Центральной Радой. Большевики в тот момент казались менее опасными, и Второй районный съезд советов провозгласил недвусмысленную резолюцию: «Смерть Центральной Раде!». Но для ее осуществления необходимо было создать боеспособную армию. И Махно совершил, казалось бы, невозможное. Он, ни дня не служивший в регулярной армии, не имевший сколько-нибудь серьезной подготовки, создал войско, с которым были вынуждены считаться гораздо лучше вооруженные и подготовленные части.
Создание вооруженных сил Гуляйполя началось с призыва записываться в «Черную гвардию». Вначале в нее вступило всего 60 человек из числа местной молодежи, к январю 1918 года она выросла до 300 человек. В большинстве своем это были крестьяне, не имевшие представления о тактике и стратегии. Поэтому ГГАК приложил массу усилий, чтобы привлечь в гвардию фронтовиков времен Первой мировой войны. В 1917 году в числе анархистов появилась будущие командиры – Ф. Щусь, П. Гавриленко, А. Марченко и другие.
Боевое крещение махновцы получили в начале 1918 года, когда Александровск был атакован гайдамаками Центральной Рады. Их целью было пропустить через район 16 казачьих эшелонов, возвращавшихся с фронта на помощь атаману Каледину. 8 января 1918 года объединенные отряды большевиков и анархистов остановили возле Кичкасского моста казачьи эшелоны и разоружили их, воспользовавшись растерянностью казаков от случайно произошедшего крушения двух первых составов. Махно выиграл свою первую битву.
После заключения Брестского мира (3 марта 1918 года) на Гуляйполе надвинулась новая опасность – объединенные немецко-украинские войска. Армию необходимо было увеличить и превратить в реальную силу. «Черная гвардия» была расформирована, а ее члены влились в состав «Вольных батальонов революции» – так называлась новая вооруженная организация, подчиняющаяся уже не ГГАК, а ревкому. Большевики помогли оружием – новая армия получила 3000 ружей и шесть орудий. Но сил было слишком мало. Махновцы вместе с большевиками отступили к Таганрогу. Нестор был вынужден уехать в Москву. Там он встретился с выдающимися анархистами – А. Боровым, Л. Черным, П. Кропоткиным, а также с большевистскими лидерами – В. Лениным и Я. Свердловым. Из бесед с политическими лидерами Махно вынес две идеи. Первая – что ему не от кого ждать помощи. Вторая – мечта о «вольном районе», который он и попытался создать.
На родину Махно приехал 4 июля 1918 года, в разгар сбора урожая. Когда страда закончилась, он создал отряд из десятка старых товарищей и объединился с партизанским отрядом Феодосия Щуся. Гетманские войска загнали объединенный отряд в Дибривский лес, занимавший площадь почти 100 гектаров. К операции по ликвидации «банды» присоединился и австрийский батальон. 30–50 повстанцев ничего не могли противопоставить такой силе, и Щусь приказал было углубиться дальше в лес. Но Махно произнес пламенную речь перед повстанцами, призывая их погибнуть в бою с врагом, – и убедил людей. Именно тогда, по легенде, пораженный Щусь произнес историческую фразу: «Отныне будь нашим Батькой, а мы клянемся умереть с тобою…»
Махновцы сумели незамеченными пробраться в центр Дубровки и внезапно напали на превосходящие силы противника. Застигнутые врасплох, не знавшие точной численности повстанцев австрийцы начали отступать, поджигая за собой крестьянские дворы. Крестьяне в это время возвращались с полевых работ. Увидев, что избы пылают, они взялись за вилы и лопаты и вместе с махновцами практически полностью перебили оккупантов. После победы состоялся сход, на котором единодушно было решено считать Махно «батьком» всего революционного повстанчества на Украине. Этот титул давался далеко не всякому. Его удостаивались лишь те, кто одновременно с исполнением военных обязанностей осуществлял и духовное руководство подчиненными, пользовался у них огромным авторитетом.
Три дня провели махновцы в селе, пожиная плоды своей победы. Они принимали делегации из соседних сел, записывали в войско новых добровольцев, число которых достигло 1500 человек. Тем временем гетманские и австрийские войска подтянули резервы, окружили село и сожгли его дотла. Махно вместе с отрядом чудом удалось вырваться…
После этого началось мщение. За три последующих месяца Махно совершил 117 вооруженных нападений. Тактика партизанской войны, которую он применял, была безупречна: махновцы, используя особенности местности, тайно пробирались к намеченной цели, внезапно нападали и так же внезапно скрывались, чтобы на следующий день появиться где-нибудь за сотню верст. Нередко использовали и трюки с переодеванием: переодевшись в форму вартовых (полицейских), махновцы присоединялись к настоящим гетманским отрядам, а затем неожиданно нападали и уничтожали их. В других случаях махновцы вступали в контролируемые врагом села под видом свадебного поезда или похоронной процессии. В этих «представлениях» принимали участие одетые по-праздничному старики, женщины, дети. Иногда в невесту переодевался лично Махно. Благополучно миновав сторожевые посты, махновцы захватывали вражеский штаб и требовали от воинской части немедленной капитуляции. Характерно то, что рядовых махновцы не трогали, отпускали на свободу, порой даже снабжали на дорогу деньгами или спиртным.
Важным военным открытием того времени стали тачанки. На телегу ставились пулеметы, которые могли на полном ходу поливать врага огнем. А если возникала необходимость быстро расформировать отряд, то тогда пулемет долой, в укромное место, лошадь – в стойло, телегу – на двор. Формы у повстанцев не было – поди отличи мирного крестьянина от махновца…
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.