Читать книгу "Красное спокойствие"

Вот и донья Беатрис была из таких. 16 сентября ее пришли выселять. Донья Беатрис увидела их, с полицией, внизу – увидела и открыла. А после сделала то, что от нее требовалось: пододвинула стул к окну и вышагнула в другой мир – потому что из этого ее просто-напросто выдавили. В этом мире ей попросту не осталось места. Ей было 68 – могла бы жить еще два десятка лет или больше. Конечно же, больше – глядя на фотографию, сделанную в 2010-ом, в этом легко было убедиться.

Смотри в глаза их – глаза живых людей. Помни – за каждым именем, за каждой фамилией – был живой человек. Был – теперь нет. Потому что их заставили – перестать быть. Потому что всем этим *****м: банкам, правительствам, судам и иже с ними нужно только одно: чтобы, ты, будучи сожранным, проявлял необходимое смирение, а лучше всего – именно перестал быть. Это для них наилучший вариант. Нет тебя – нет и проблемы.

Но ты, Пуйдж, пока еще есть. И у тебя есть свой маленький личный счет, по которому ты хотел бы получить – то, что тебе причитается. По которому ты должен получить – то, что тебе причитается. Так какого черта ты едешь в другую сторону? Читай, слабая тварь, и молись!

Читай и молись, для этого она и писана, твоя библия – приказал он себе. По этой библии ты будешь молиться до конца твоих дней, когда бы он не наступил – через два часа, завтра или через сорок лет. По этой библии ты будешь молиться каждое утро и каждый вечер, а еще – каждый раз, когда тебя одолеет слабость, и ты забудешь, куда и зачем ты шел. Ты будешь молиться до тех пор, пока не вспомнишь – где твоя сторона. Ты вспомнил? Вспомнил?

Я вспомнил – ответил он себе. Я вспомнил, где моя сторона. Моя сторона в Сорте.

Больше с дороги он не сбивался.

Глава 17. Красное спокойствие

Сорт – Пиренеи. Вечер и ночь

Отвернув с трассы в направлении Сорта, он напрямую проехал к бару «Хабали» на северной окраине города.

Банк самую малость подождет, сказал он себе – начнем с начала. А для начала надо бы повидаться с прежним хозяином.

Каждый вечер в половине седьмого старый Кадафалк заезжал в «Хабали» посидеть за парой бокалов пива, иногда с кем-то из сыновей, а чаще всего – с обоими. Можно представить себе все, что угодно, даже самое невероятное: «Барса» всухую продула третьесортному провинциальному клубу; Каталония и Испания разом одумались и зарыли топор войны; румыны и албанцы, раскаявшись и переродившись, перестали воровать…

Можно, одним словом, навоображать себе многое, но представить, что Кадафалки не явились к половине шестого пить пиво в бар «Хабали» – нельзя. Невозможно! Это традиция – а традиции, особенно в провинции, особенно, в уважаемых семьях, блюдутся наистрожайшим образом.

И сейчас, уже с улицы, Пуйдж видел, что все трое здесь: зеленый почти в чернь, напоминающий гроб и катафалк одновременно, грузовик старика, новый, без единой царапины, Рейндж-Ровер Хоселито, старшего из сыновей, и веселенький, с подмятым левым крылом Сеат Ибица Джорди-Марикона припаркованы были у входа.

– Банк немного подождет, – повторил вслух он. – Первым делом надо спросить должок с хозяина.

Припарковав «Монтеро» рядом с машинами Кадафалков, он вышел, одновременно закуривая, и открыл багажник. Винчестер был вычищен, как на парад, и снаряжен накануне. Что-что, а за оружием Пуйдж ухаживал, как за любимой – к этому его приучил дед Пепе. Четыре патрона ожидали в магазине и один – в патроннике.

Пуйдж с повышенным интересом оглядывал изящную и грубую в то же время железяку карабина. Четыре в магазине, и один – в патроннике. Патроны «Спрингфилд» высокой кучности боя. Двенадцатиграммовые пули, вылетающие из ствола с начальной скоростью в 750 метров в секунду. Такие патроны годятся на любого крупного зверя: четыре в магазине, и один – в патроннике. И еще в карманах куртки, напомнил он себе – на всякий случай. Остальные, и много – в рюкзаке. Что это ты опять приуныл? Эй, эй, просыпайся – приехали!

Он продолжал курить. Выбросил одну, не докурив до конца, и тут же зажег другую, распотрошив свежую пачку с верблюдом. Пустую он положил в карман камуфляжной куртки – и аккуратно, не торопясь, карман застегнул. Правый ботинок, показалось ему, зашнурован слабовавто – он присел и не спеша, вдумчиво и тщательно затянул шнуровку потуже.

Все потому, что я просто не хочу никуда идти. Все потому, что я сошел с ума. Спятил. Сбрендил. Иначе как объяснить, что я еще здесь? Мне ведь нужно бежать, бежать отсюда как можно быстрее и дальше – это-то я в состоянии еще понять. Закрыть этот чертов багажник и бежать – и все будет хорошо. Все будет спокойно и тихо. Все будет – и этого уже достаточно! Бежать.

Повторяя про себя это «бежать», он быстро достал из багажника и повесил на ремень брюк подаренный кривым Сантьяго кинжал в ножнах коричневой кожи. Бежать, бежать – так же привычно рука обхватила шейку приклада, и он потащил карабин наружу.

Некуда мне бежать – сказал он себе устало. Все вранье. Из себя не выскочишь, и от себя не убежишь. «Бежать»… Все сплошная ложь, все вранье, малодушие и вранье – и захлопнул багажник.

На террасе, под грязно-белым тентом сидел глухой, как тетеря, старик Мигель с бокалом красного и андоррской сигарой.

– Привет, Пуйдж! – закричал он. – Жарко сегодня, э?

– Сейчас будет еще жарче, – отвечал, не задумываясь, Пуйдж. Это были не те слова, что он собирался произнести, и вообще – не его слова, но разбираться с тонкостями времени у него не было.

В 18 часов 56 минут он вступил в бар, где, кроме трех Кадафалков, находились еще девять человек – люди, хорошо знавшие друг друга и Пуйджа в том числе. Особого внимания на карабин, который Пуйдж держал в правой руке стволом вниз, никто поначалу не обратил – охотничья его страсть была известна каждому.

Оправдывая название заведения, с каждой зашитой деревом стены глядели стеклянно на Пуйджа клыкастые кабаньи морды – да и прочей увековеченной живности имелось в достатке. Именно в этом баре и началось когда-то посвящение Пуйджа в охотничьи круги Сорта – сюда пригласил его Кадафалк выпить по паре пива да поболтать о том, о сем. Что ж, с охоты все начиналось – и закончится все, как и положено, охотой!

Первым Пуйджа углядел старый Кадафалк – заметил и поздоровался с ним, но Пуйдж в ответ не сказал ничего, подойдя и разглядывая Кадафалка в упор, чуть-чуть сверху вниз (Кадафалк непомерно был высок и грузен, и даже так, сидя, был лишь немногим ниже стоявшего Пуйджа).

Не дождавшись от Пуйджа ответного приветствия, старший Кадафалк погрустнел небесными глазами, вздохнул, отхлебнул еще светлого пива и молвил, чуть поморщившись, как от легкой зубной боли:

– Ежели ты насчет денег, Пуйдж, надо будет еще подождать. Не знаю сколько – и не спрашивай меня об этом. Я же вчера объяснял тебе по телефону. Возможно, удастся что-то придумать. Я, как ты знаешь, сам сейчас нищий. Ну, ничего-ничего… На следующей неделе, может быть, получится подкинуть тебе кое-что. Эти проклятые французы… Да тебе и самому не хуже моего все должно быть известно – кой черт я буду еще объяснять?

– Известно, – подтвердил, начиная широко улыбаться, Пуйдж.

Здесь Кадафалк, в первый раз за краткую эту беседу, взглянул на Пуйджа внимательней, не как на пустое место – и увиденное совсем ему не понравилось.

Пуйдж, наблюдавший его внимательно и чуть отстраненно, видел, как поначалу медленно, а потом все быстрее сменяли друг дружку на багровом лице великана самые разные чувства: раздражение, недовольство, удивление, неверие, возмущение, злость, ярость, окончательное понимание, страх, страх, страх, ужас и, наконец, то самое, за чем Пуйдж, собственно, и явился: смертная тоска, исказившая не богатый на мимику лик Кадафалка почти до неузнаваемости…

– Погоди, Пуйдж, спокойно, спокойно… – начал было он. – Давай-ка сядем, выпьем и потол…

***

ББАМС!!!

Кадафалк не успел даже договорить. Как было установлено позже следствием, пуля попала ему прямо в сердце, вызвав мгновенную смерть, на выходе пробила спинку стула, попутно развернув его и сбросив вместе с тяжелым телом Кадафалка на пол, и застряла глубоко в стене. Винчестер «Вулкан» калибра 30—06 – карабин для охоты на крупного зверя, и мощности в нем хоть отбавляй.

А Пуйдж, в одно мгновение с выстрелом, был уже внутри своего оранжево-теплого шара – теперь, правда, шар сделался почему-то красным, чересчур горячим, и стенки его стали самую малость мутны. И, тем не менее, Пуйдж вшагнул в него – всегда ожидаемый и каждый раз неожиданный переход – и теперь вообще мог никуда не торопиться. Если бы он захотел, он мог бы просто лечь спать сейчас, выспаться и продолжать: время текло в его персональном режиме. Из шара, сквозь красноватую пленку, он видел, как

сидевший рядом с отцом Хоселито, старший из сыновей, дернулся было вскочить и бежать, но не успел.

***

ББАМС!!!

Пуля вошла в тело по касательной, разрывая все на своем пути, задела сердечную сумку, сломала ребро – но Хоселито, точно тока же повалив при падении стул, продолжал жить и даже пытался ползти, вскрикивая высоким и тонким, детским почти голосом, тут же нисходящим в бульканье и хрип.

Тогда Пуйдж подошел к нему ближе, переложил «Вулкан» в другую руку, ощупью добыл из висевших на правом боку ножен кинжал для добивания дичи – тот самый, подаренный когда-то кривым Сантьяго – ногой развернул Хоселито на спину, наклонился и акккуратно кончил его, вогнав заточенную в бритву сталь всего раз.

Удар пришелся точнехонько по месту; широкий обоюдоострый клинок отсек нижнюю часть сердца почти начисто, как было позже установлено следствием, и Хоселито догнал отца сразу же. Пуйдж подождал самую малость и извлек оружие, жало которого, прошедшее насквозь и застрявшее в деревянной половице, заставило его потянуть сильнее. Из груди Хоселито выбрызнуло невысоко в несколько затухающих быстро пульсов – Пуйдж, наблюдая, вложил клинок, не вытирая и снова на ощупь, в ножны.

После он внимательно оглядел лежавшие на полу беззвучно, лицами вниз, сжатые желтым ужасом тела посетителей. Марти Сагарры среди них не было. И Джорди-Марикона – тоже. Да и Бог с ним, с убогим…

Он собрался уж было уходить – но легкий шорох за барной стойкой остановил его. Чтобы пройти в туалет, нужно было поднять часть стойки – похоже из туалета Джорди и возвращался, когда Пуйдж явился в бар по делам. Пуйдж замер, навострил ухо и прислушался. Оттуда, из-за стойки, несся тоненький, в комариное жало, едва слышный полускулеж-полувой.

– Джорди, малыш, хватит прятаться! – сказал Пуйдж очень спокойно. – Все здесь, а тебя не хватает – нехорошо! Ты спокойнее, спокойнее – покажись-ка, малыш, дядюшке Пуйджу!

– Я обосрался! Не подходи! Не трогай меня! Не трогай!!! Я обосрался – обделался с головы до ног. Что тебе еще надо? Я обосрался, и никуда не пойду! Я не хочу никуда идти, я боюсь! Я не сделал тебе ничего плохого! И к делам, ты знаешь, никакого отношения я никогда не имел! Зачем я тебе? Что тебе от меня надо?!

– Ничего такого, что мне бы не принадлежало, – сказал Пуйдж. Клинт Иствуд – вот оно что! Идол вестернов не прошел даром: Пуйдж, частью малой выбежав из себя, отметил, что свободно и естественно изъясняется фразами киногероя.

– Ничего такого, что мне бы не принадлежало, – еще раз повторил он, поводя смертоносным хоботком ствола.

***

ББАМС!!!

Он и сам не смог бы себе объяснить, почему не подошел к этой чертовой стойке, а выстрелил через нее на звук голоса Джорди. Не все и не всегда можешь себе объяснить. Он ударил выстрелом на голос, услыхал кроличий крик марикона и знал наверняка, что попал. Но проверять, как там и что, опять же, не стал – оставил почему-то как есть. Потому, может быть, что свечeй он поставил ровно четыре – четыре свечи в красных стаканах.

А вот был бы здесь Марти Сагарра, по прозвищу Тик – я бы его обязательно кончил, подумал честно он. Эх, до чего жаль, что не застал!

…Джорди-Марикону повезло больше, чем брату и отцу: пуля раздробила ему коленную чашечку и сделала до скончания века хромым, но жить он не перестал, и даже напротив: проседь, приобретенная в считанные секунды, вкупе с элегантной хромотой сделали его гораздо более интересным для творческих педерастов из Ситжеса.

– Вы бы полежали так десять минут, а лучше – пятнадцать, и без всяких звонков, – попросил Пуйдж, и по тишине понял: будут лежать.

Выходя из бара, Пуйдж чуть придержал, по привычке, дверь. Старый Мигель, похоже, ничего не слышал – махнул ему прощально корягой-рукой и продолжал тонуть в клубах контрабандного дыма.

Пуйдж оседлал свой «Монтеро» цвета грозового неба, в три минуты проехал три километра и остановил машину у Пиренейского банка – бросил прямо посреди улицы, даже мотор глушить не стал.

Как раз был четверг – единственный день недели, когда испанские банки дают себе труд поработать после обеда. Пуйдж учел это обстоятельство заранее и в монастыре просил у Богородицы Монтсерратской, чтобы, когда он войдет в банк, никого из клиентов там не было.

Так и случилось. В офис Пуйдж вступил в 19.10. На тот момент внутри находились всего два человека: служащая Долорес Пиньеро и, подальше, в солидной банковской глубине – директор Пунти.

Бог мой, ты только сиди спокойно, сиди спокойно и не вздумай мешать, все, что от тебя требуется, это не мешать, ну зачем тебе надо это – мешать, ведь я и пальцем тебя не трону, если ты не будешь мешать мне сделать то, за чем я сюда явился, Долорес, ты не мешай, только и всего, ты только мне не мешай, забудь хоть раз про свой норов и не мешай, ни к чему это, видит Бог, ни к чему – идя, он прокручивал про себя одно и то же, одно и то же, как будто от многократных повторений могло что-то измениться, но где там!..

***

ББАМС!!!

Долорес, завидев его и мгновенно разглядев, во всех деталях, рванулась навзлет, как он и ожидал от нее, не знающей компромиссов; рванулась, как и положено верной овчарке; рванулась, не желая выслушивать никаких объяснений; рванулась, невзирая на карабин в его руках; рванулась, не привыкшая отступать и привыкшая блюсти интересы хозяина, рванулась – и осеклась, потому что разговоры он с ней говорить не собирался.

Тело ее, встретившее выстрел, провалилось назад, в оставленную было катапульту-кресло – и вместе с ним рухнуло тяжело на пол. Стулья – всюду падают стулья, отметил машинально он. У них, в зеркальной башне, все тоже может закончиться стулом, если ты по-настоящему этого захочешь. Долорес, Долорес… Корочка… Скулящая там, на полу, и дышащая тяжело, с кровавым подвсхлипом… Не мешать, всего лишь не мешать -вот и все, что от тебя требовалось.

Но я ее не убил. Я не собирался ее убивать – и я ее не убил. Все, что я мог сделать для нее в этой ситуации – я ее не убил. Не я – мои руки. Руки, которые все знают и соображают быстрее, чем мозг – руки сделали так, что я ее только ранил – он взглянул мельком, на краткую долю секунды, но знал, что так и есть, и даже знал наверное, куда угодила пуля – чуть ниже правой ключицы.

Это все, что я мог для нее сделать, еще раз повторил он себе – я ее не убил. Она будет жить, ей помогут, скоро здесь соберется целая толпа – Долорес будет жить еще долго.

Сам он, задержавшись на миг, был уже у двери в прозрачный директорский куб.

Пунти, видевший все изнутри, был парализован происходящим и даже не пытался что-либо предпринять. Запертый в стеклянной, напоминающей аквариум, директорской клетке, повинуясь движению руки Пуйджа, он безропотно и почти охотно, как образцовый зомби, нажал кнопку и позволил ему войти.

Впрочем, Пуйдж все равно бы вошел – так или иначе вошел, и Пунти, похоже, хорошо понимал это. Понимал, хватал истекающий воздух белыми рыбьими губами – и оставался сидеть в директорском своем кресле.

***

ББАМС!!!

Во всяком случае, так его и обнаружили: сидящим в кресле за своим столом. Пуйдж убил его выстрелом в голову – одним единственным выстрелом. Мозг сеньора Пунти вперемешку с обломками кости и кровью выплеснуло на белый экран стены, густо забрызгав висевшую чуть выше фотографию директора со второй своей женой, Евой.

«Так создаются лучшие абстрактные картины в мире!» – наверняка, сказал бы каталонец Сальвадор Дали, имей он возможность говорить – но Дали давно умер и, набальзамированный, в бежевой тунике с вышитой золотом короной маркиза, молча лежал за стенкой женского туалета.

Отстрелявшись, Пуйдж вышел из банка, в два неуловимых движения перезарядил карабин и направился к машине, наблюдая как с противоположной стороны к ней спешат двое патрульных: Николас Сапатеро и Дамиан Ройдж. С обоими Пуйдж был знаком. С Дамианом ему частенько случалось сиживать в «Хабали», а с Николасом они даже охотились пару раз вместе.

– Чем это ты занимаешься, Пуйдж! И что это за моду взял: ходить в банк со стволом? Никак, ограбление затеял? Вот был бы номер! Но скажи-ка ты мне лучше, Пуйдж: какого черта ты бросил свою телегу прямо на проезжей части? Правила не для тебя, что ли, писаны?! – закричал, подходя и улыбаясь, смуглый и волосатый, как севильский цыган, Дамиан.

Николас соображал быстрее.

– Ты вот что, Пуйдж, – сказал, подрагивая голосом, он. Похоже, Николас таки увязал недавние хлопки выстрелов с Пуйджем. – Ты спокойно, спокойно. Послушай внимательно, что я тебе скажу – и делай, как велено. Положи ствол на асфальт перед собой и подними руки. Мы просто хотим кое в чем убедиться. Нам нужно знать, что ты не задумал ничего плохого, Пуйдж. Делай, что тебе говорят. Положи карабин на асфальт и подними руки. Это простая формальность. Ты же не задумал дурного, Пуйдж? Пуйдж?! Ты меня слышишь, Пуйдж, э?

Пуйдж продолжал стоять. Если бы он в состоянии был понимать, что ему говорят, он, безусловно, выполнил бы команду. Но Пуйдж не был в таком состоянии – он настолько ослеп, оглох, отупел от ощущения красного спокойного счастья, заполонившего его целиком, что продолжал смотреть на полицейских и улыбаться бессловесным квадратным младенцем, не выпуская «Вулкан» из рук.

Ну и ладно, сказал он себе: сделал, вышел – и порядок! Оранжево-красный шар медленно таял, грозя исчезнуть вот-вот вовсе. И неба, наверное, у меня нет теперь тоже – сказал он себе с сожалением. Придется, верно, дальше обходиться без него. А что есть? Что у меня осталось? Усталость – вот что. Усталость, которой никогда в жизни он еще не испытывал: как если бы целый год, а то и два пахал по двадцать пять часов в сутки без единого выходного.

От усталости этой хотелось просто лечь на асфальт, вытянуться всем поющим от долгого напряжения телом, захлопнуть каменеющие веки – и уснуть. Уснуть, и чтобы никто даже не пытался его будить – по меньшей мере, неделю. А лучше – год! Потому что он заслужил его – свое красное спокойствие.

Да, да, все так и есть: когда-то его спокойствие было оранжевым, после исчезло надолго вовсе, а сейчас вернулось, но стало другим – красным. А я ведь знаю сейчас, что это такое – красное споойствие, сказал он себе. Теперь – знаю, окончательно и наверняка. Это когда убиваешь, и не один раз, но единственное, что можешь ощутить – усталость. Ни ярости, ни жалости, ни страха – одну усталость. Спокойную и ровную усталость. И жалеешь лишь о том, что не можешь продолжать – пока хоть немного, хоть самую малость, не отдохнешь. Это оно самое и есть – красное спокойствие. Да, такое у меня нынче спокойствие, усмехнулся он себе – цвета крови. Что ж – другого нет. И не будет.

Он, покряхтывая и не торопясь, нагнулся, чтобы положить карабин на асфальт – он действительно собирался это сделать, но нелепая случайность разом переменила все. Увидав лысеющую макушку Пуйджа, Николас и Дамиан тут же потащили наружу пистолеты, причем, испугавшийся до смертной дрожи Николас орудовал плясунами-пальцами так неуклюже, что произошел случайный выстрел.

Пуля угодила в фасад похоронного бюро, отколола кусок черного мрамора и, взвизгнув, унеслась в бездонную пиренейскую синь, никому не причинив зла – однако звуки эти заставили Пуйджа повернуть вспять.

Миг, или тысячная его доля – и снова он был в набухшем и тугом, краснеющем густо вновь шаре и наблюдал, как медленно, мучительно медленно выпущенный им из рук карабин парит, опускаясь вниз, преодолевая три десятка сантиметров до асфальта – и, внезапно, пронзительно, ясно, не глазами, но особым провидческим зрением до малой запятой знал, что произойдет, произошло бы, уже, черт побери, произошло, как только «Вулкан», глухо лязгнув, пал ниц – забежал, обгоняя время, вперед, и увидел.

***

…Нагнувшись, покряхтывая и не торопясь, он осторожно сбросил карабин на асфальт и поднял руки. Когда запястья его – в первый раз за жизнь – объяла равнодушная сталь наручников, и щелкнул неприветно замок, он произнес всего три, да и то чужих, слова:

– Я полностью удовлетворен!

И чуть позже, в полицейской машине, вздохнув прерывисто и глубоко: так вздыхают наплакавшиеся всласть и готовые уснуть вот-вот дети – с редкой и полной убежденностью маленького человечка добавил, обернувшись к цыганистому Дамиану:

– Вот так, друг – наконец-то я по-настоящему спокоен. Теперь у меня снова есть дом!

Нет. Нет и еще раз нет! Тысячу раз и всегда нет – приказал он себе, и ждать, пока оружие коснется асфальта, не стал. Просто протянул, спокойно и по-прежнему не торопясь, правую руку, ухватил «Вулкан» за шейку приклада и забрал его из жаркого воздуха – а другая ладонь обняла привычно цевье.

Вот так, другое дело! С какого это черта я так быстро устал? Устал и сложил усталые лапы? Я, Пуйдж, внук деда Пепе? Выдохся еще до того, как началась настоящая работа? Да ну – глупости! Не может такого быть – и не должно быть такого! Ведь силы во мне на десять человек, а выносливости – на целую роту. И работать мне не привыкать – я всю жизнь свою занимался этим. Так что поработаем, повкалываем, как следует – а отдыхать будем потом!

***

ББАМС!!!

Он и не смотрел почти, куда стреляет, хотя запросто мог бы и успел сделать это – но знал, что попал хорошо. Николас выронил пистолет – угловато-уродливый, в полимерном корпусе, «Вальтер P99» – на асфальт и схватился левой рукой за предплечье, а Дамиану дважды объяснять не требовалось: тот выбросил табельное оружие сам и задрал, нелепо растопырив их, длинные руки в небо.

Пуйдж, подойдя, быстро приковал полицейских друг к другу – их же наручниками. После он, велев им сидеть на месте, аккуратно проткнул четыре колеса патрульной машины – тем же, подаренным Кривым Сантьяго, кинжалом, каким убил Хоселито за пятнадцать минут до того.

Сталь пошла из ножен с залипанием, и кровь на клинке, отметил он, подсохла, загустела и сделалась темной. Николас матерился и плакал: кость его перебита была выстрелом, из форменного рукава бежало бойко живыми каплями. Вот и славно, вот и хорошо! Через пять, много, семь минут здесь будут другие полицейские – умереть Николасу не дадут.

…Когда-то выселять людей из отобранных банками квартир заставляли пожарников – пока те не взбунтовались. Встали на дыбы и отказались наотрез учавствовать в этой кровавой забаве. А и правильно – какой нормальный человек захочет быть шестеркой у грязного бандита и вора? Вот пожарники и не захотели.

После того силовую поддержку обеспечивают полицейские, и только они. Эти-то не откажутся, точно! Уж больно у них зарплаты хороши! И Пуйджа выбрасывать на улицу завтрашним утром пришли бы, возможно, как раз они – Николас и Дамиан. Если работаешь шестеркой у негодяя – значит, сам негодяй! Но убивать их я не стану – во всяком случае, сейчас.

Пистолеты их, две сердитых кургузых игрушки, он прихватил с собой, вспрыгнул в свой «Монтеро» и перевел дух. Все нужно было сделать до того, как солнце умрет в долине, сказал он себе – вот я и сделал.

Мотор, который он оставил включенным, гудел низко и ровно, как деловой упитанный шмель – и сейчас Пуйдж рад был уверенному этому звуку. И бензина оставалось больше половины бака. Хватит с лихвой, сказал он себе – дал газ и покатился в сторону малоезженного проселка.

Темнело здесь в короткие минуты, как и всегда – как-будто кто-то огромный набрасывал на долину плотное покрывало, и, пока оно опадало, собираясь в непроглядные складки, к земле, еще можно было что-то разглядеть, а после – полный приступал мрак. Тем не менее, он ехал с отключенными фарами – узка извилистая дорога была известна ему наизусть, эта и еще десятки других – ехал и никуда не спешил.

Ехал, пока не увидел фары встречной машины. Вот те номер, сказал он себе очень спокойно: так быстро они появиться не могли. Они вообще не могли здесь появиться – с противоположной от Сорта стороны. Это не полиция, точно. Он включил фары и снизил скорость – а потом и вовсе встал.

Пусть скажут после этого, что Бога нет! В подъехавшей и взявшей влево, на обочину, машине он сходу узнал лакированного монстра Марти Сагарры – «Гелентвагеном» в Сорте владел только он. Свечей все же было четыре, и я знаю сейчас, что Бог – есть. Я всегда знал, что Бог – есть, еще раз убеждено проговорил он себе.

В «Гелентвагене» ждали – объехать Пуйджа было нельзя. Сагарра, разглядел он, был в машине один. Пуйдж ждал тоже, поглаживая правой рукою молчавший на соседнем сиденье карабин. Мне бы не знать Сагарру! Терпение у него сейчас выйдет, а потом выйдет и он сам, из своей высокой, напоминающей дорогущий сейф на колесах, машины. Но самое дорогое и нужное мне сейчас – это содержимое сейфа: сам Сагарра. Марти Сагарра, которого Монсе окрестила «Псом». Это мой личный счет, сказал он себе. Все же сегодня, как-никак – день моей маленькой личной независимости. Ну давай, давай, посиди еще минуту-другую, если тебе так уж хочется… Подыши еще минуту-другую – воздух здесь хорош!

Из «Гелентвагена» протяжно посигналили – низко, приятно и мощно, после еще раз – теперь уже короче и нетерпеливей. Пуйдж ждал. А потом Сагарра действительно полез наружу – доживать последние десять секунд.

Пуйдж открыл не спеша дверь и тоже вышел.

Ббамс! Ббамс!

Он ни слова не разобрал из того, что сипло кричал ему Сагарра, тем более, что и крику-то было – до первого выстрела. Второй раз он мог бы и не стрелять – но все же сделал это. После за ноги он оттащил тело Сагарры на обочину, заглушал мотор и выключил фары его машины – и тронулся дальше, без излишней спешки.

Спешить – нельзя. Это худшая из придуманных человеком глупостей. И тем более – нельзя спешить сейчас. Потому что я никуда и ни от кого не бегу – я возвращаюсь к себе. Туда, где можно будет немного отоспаться и отдохнуть – чтобы продолжить. Неба у меня нет, и люди – все, до единого, близкие и родные мне люди – тоже остались навсегда по другую сторону. А все, что есть теперь у меня – красное спокойствие. А еще – дом. Они отняли у меня все, они забрали дом, который я называл своим десять лет… Но другой дом – Эль Пиренео – отобрать им не под силу. Это можно сделать только одним способом – убить меня. А убить меня, я уж постараюсь, будет не просто. Нет, Эль Пиренео – мой, и будет моим, до тех пор, пока буду сам я.

В этом доме размером с целую страну укрывались когда-то тысячи «маки» – с испанской и французской стороны, и годами их нельзя было выкурить отсюда. Годами их нельзя было обнаружить, взять и убить – в этом доме, который открыт для своих. А вот чужому здесь может прийтись по-настоящему туго. Они – чужие, а я здесь – свой.

Я здесь свой – дед Пепе, для которого Эль Пиренео тоже когда-то был родным домом, завещал его, так получается, мне. Показал каждый тайный угол – если я захочу, я смогу жить здесь до скончания своего века, и ни одна собака меня не обнаружит и не возьмет. Эль Пиренео бесконечен, он раз и навсегда – так же, как и красное спокойствие. Ни то, ни другое не исчезнет, пока буду я. А я буду – и постараюсь быть долго.

Два места, две партизанских базы, каждая из которых позволит выживать в автономном режиме годами. И каждую из них подготовлена мной дополнительно – время у меня было, и зря я его не терял. Места надежнейшие. Посторонний, если уж его туда занесет, пройдет в шаге от входа – и ничего не заметит. Так что я буду – и вкалывать мне не привыкать. Так что скучатть мне точно не придется – тем более, у меня есть, что почитать перед сном.

Ветви скребли по крыше и бокам «Монтеро» – дорога сделалась еще уже. Он проехал еще с десяток километров и отвернул, казалось, совсем уж в заросшее густо никуда – но и там был заброшенный давно каменистый путь. В конце концов, он остановился и заглушил двигатель. «Монтеро» придется бросить – дальше только пешком. Рано или поздно машину, конечно, найдут – пусть и не сразу. Жаль, жаль…

Каждый хозяин знает, что машина его – живое существо. И не просто живое: родное существо – и, как и со всем родным, расставаться с ним трудно. Когда ее обнаружат, она станет чем-то совсем другим: уликой ли, вещдоком, транспортным средством, на котором скрылся преступник – кто там их полицейский жаргон разберет…

А машина хорошая – лучше нет! Сколько славных охот сделано было вместе, включая и эту последнюю, самую азартную из придуманных охот – охоту на человека. На зверя – поправил он тут же себя. На худшего из зверей – и не вздумай забыть об этом! И до последней охоты еще ох, как далеко!

Он покурил, похлопал машину по нагретому боку, погладил прощально там и здесь, деловито повздыхал, приспособил со знанием дела упакованный и плотно набитый рюкзак на спину, взял карабин – и углубился в ночной лес.

Шагал он спокойно, без малейшей спешки, да и как еще: он был у себя дома, а дома не пристало спешить. Спешить и вообще не пристало – лучше жить со временем ногу. И дышать – со временем в такт. Здесь, в большом пиренейском доме, было чем дышать, и время, знал Пуйдж, всегда будет течь со скоростью, нужной ему – пока не истечет вовсе.

Пуйдж уходил к себе.

С полминуты еще слышен был тающий шорох ветвей, после стих и он, и осталось одно: невидимое, но ощутимое нараз; неслышное, но грохочущее на всю тысячу децибел; имеющее начало, но не знающее конца; запрещенное их черной библией, но единственно верное, во имя веками поруганной, умело униженной и заботливо втоптанной в грязь массы, не помнящей родства и забывшей давно, что имя ей – человеки…

Осталось одно: грядущее, страшное, ожидаемое и неизбежное, как апрельская, в тысячу молний, гроза в ночных Пиренеях – красное спокойствие… Можно бы и пасть духом, пожалуй, если не помнить: за всякой ночью бывает новое утро, и ты, спавший и не спавший, открываешь глаза – и видишь его.