Читать книгу "Красное спокойствие"

– На улице! Потому что такого понятия, как «право на жилье» в Испании не существует – как не существует и самого права. Освободи помещение и шуруй, что называется, под пальму. Добро пожаловать в мир бродяг! И на всю жизнь вы остаетесь, будем называть вещи своими именами – рабом! Сильно задолжавшим, нищим и бездомным рабом! Начать новую жизнь вам не дадут: во-первых, наложат эмбарго на ваши счета, во-вторвх. отберут все ваше движимое имущество, и всю оставшуюся жизнь, даже если вам и повезет найти работу, вам будут оставлять лишь на черствый кусок хлеба – все остальное пойдет в счет долга банку и суду. Черная метка ипотеки останется на вас на всю жизнь – если конечно, можно назвать это жизнью. Вот что происходит сейчас в Испании, спаси, Господи, эту страну…

– Дальновидно ли стороны банков и правительства заниматься планомерным уничтожением граждан, то есть, рубить сук, на котором они сидят? Есть ли в этом хоть какая-то логика? Тысячу раз нет! Но не забывайте, друзья – мы не в Америке. Америка – корень мирового зла, это всем известно, но даже там к людям относятся куда более человечно, чем в Испании. Это там банкам дорог каждый клиент, и удержать его они стараются любой ценой – в том числе, и ценой разумных многочисленных уступок этому клиенту. Но мы в Испании! Мы в Испании, а здесь законы логики и здравого смысла не в чести!

– Забавно другое: создали эту ситуацию одни люди, а расплачиваются за нее другие. Как, впрочем, и положено. Нужно было думать своей головой раньше – чтобы теперь не приходилось засовывать ее в петлю.

– Я ведь и сам, в общем, идиот, – добавил профессор не без сожаления. – Подождать бы мне с ипотекой еще годика три… Сейчас такие виллы стоят на сотню тысяч дешевле. Хорошо, что с работой пока, тьфу-тьфу, проблем нет.

…Ну, у него-то, положим, их быть и не могло – профессор был сотрудником Института Новой Каталонской Истории и в своих трудах последовательно развивал тезис о Каталонии как колыбели современной европейской, а, возможно, и мировой цивилизации. Безработица ему в ближайшие века не грозила.

Пуйдж внимал тогда речам профессора с интересом (как, кажется, давно это было!), сочувствовал всей душой беднягам, каких угораздило попасть в такой варварский переплет – но на себя эту ситуацию примерять и не думал. Все это, вероятно, имело место быть – но в какой-то другой Испании, в черном ее антиподе, к которому Пуйдж ни малейшего отношения не имел и не мог иметь по определению.

Да, у него тоже была ипотека. Да, ему оставалось еще платить и платить, без конца и края. Но – он был относительно молод, абсолютно здоров, работящ и при работе, причем, при неплохо оплачиваемой работе – а значит, ничего подобного с ним случиться просто-напросто не могло. Кто же знал, как быстро все может поменяться в жизни…

Кто же знал, что когда-то наступит сегодняшний день, после которого возрата к прежнему уже не будет. Не будет – никогда. «Никогда» – какое мерзкое слово: словно встающая с глухим стуком на место могильная плита.

И, при мысли этой, при мертвой гранитной тяжести этого «никогда» налетела разом злая птица, в самые глаза замахнула Пуйджу крылом: екнуло тревожно под ложечкой, кольнуло сердитым жальцем в груди – и сделалось на миг сладко и нехорошо.

Стоп-стоп, ладно, черт с ним, оборвал он себя. Не время сейчас о чем-то сожалеть. И расклеиваться, и размокать – не время. Надо спокойнее – просто спокойнее. Все будет так, как должно быть. Ишь ты, какая здесь жара!

***

Вагон был старый, с едва работавшим кондиционером. Сеньоры, истекая, обмахивались веерами, совсем как в добрые старые времена. Пуйдж огляделся основательнее.

…вот, например, парочка спиной ко мне: он, сидя, видел только спины и две пары ног в джинсах, но голову готов был дать на отсечение, что это Боливия или Перу: когда Бог лепил их, точно в небесной мастерской закончилась глина: на ноги и задницы явно не хватило! Причем, ни мужикам, ни бабам – когда смотришь на них спины, никогда не определишь, кто и какого там пола: плечи у всех одинакоквые, и ноги у всех одинаковые, короче короткого, а задницы – и вовсе недоразумение!

…а вот ирландец. Белый в легкую просинь, рыжеволосый, с конопушками – и ярко-красным, как тревожная лампа, обгоревшим на солнце носом. Когда бы ирландцы не приехали в Барселону – вечно они умудряются обгореть. Только это их ничуть, похоже, не расстраивает: ходят по улицам в трусах, даже зимой, улыбаются, щебечут на своем – на редкость положительная нация, хотя и жлобы. Чем-то даже нас напоминают, подумал он: умеют во всем найти светлую сторону!

…или вот: молодой парень, с виду типичный панк, и хохол у него фиолетовый, и сидит на полу у межвагонного пространства, насыпает табак, крутит сноровисто сигарету… Только видимость все это, честное слово! Потому как не один он, и не панк вовсе. Ближе к середине вагона, совсем рядом со мной, уцепилось лапкой за поручень – девушка-студентка с кожаной папкой, с тубусом – все, как полагается.

…по одежке видать: из семьи с доходом, чистенькая и аккуратная – только с панком они одной крови: обмениваются раз через раз цепкими, внимательными, говорящими взглядами, ведут лишь двоим понятный диалог. Троим, поправил он себя – тут сразу понятно, что весь их прикид – сплошная видимость, а означать это может лишь одно: оба из полиции.

…почему не воры? Да потому что видел, он, как неприязненно косилась «студентка» на его камуфляж: понятно, он охотник, и они охотники, а когда слишком много ловцов в одном месте – это нехорошо. Только ты успокойся, девонька – мне ваша дичь без надобности. А вот, кстати, и дичь: те самые колумбийцы. Для кого-то дичь, а для кого-то – те же охотники.

Теперь перуанцы встали в полоборота к нему (это все таки были парень и девушка) и что-то оживленно, на режущем ухо чужом языке выпытывали у ирландца, показывали ему измятую карту Барселоны (мол, помоги брат, сами мы такие же приезжие, как и ты, совсем потерялись в чужом городе) – а тот, лопух, хлопотал бестолково длиннейшими ресницами и не видел, что смуглая рука перуанки уже расстегнула молнию сумочки на его боку и вытащила до половины бумажник.

Здорово у ней получалось: как будто лицо, со всеми своими фальшивыми улыбками, ужимками, глазками, которые она активно строила ирландцу, и рука – темная рука с тонкими и точными пальцами, методично и медленно продолжавшая тащить бумажник наружу – принадлежали двум не то что разным, но даже незнакомым друг с другом людям. И барселонские «охотники» – ноль внимания! Да что и взять-то с них, с городских сопляков…

Пуйдж мягкой молнией поднялся, сделал шаг и нежно накрыл руку перуанки своей.

– Спокойно, спокойно, остановились, – негромко, но предельно внятно сказал он.

– Что происходит, каброн? – не изменив ни на йоту выражения лица, тем же фальшиво-оживленно-радушным голосом, разве чуть ниже, поинтересовалась в сторону Пуйджа она.

– Ты спокойно, спокойно… Спокойно, шлюхина дочь, – он говорил совсем негромко, но руку ее прихватил сильнее. – Сейчас сдам тебя с твоим мачо собакам. В вагоне двое, рядом, и на перроне наверняка будут еще. Так пойдет? Или разойдемся мирно?

– Ладно. Ты тоже спокойнее. Спокойнее. Мы уходим и ничего не берем, – теперь она смотрела с веселой и бессильной ненавистью: так смотрят люди, вынужденные подчиниться обстоятельствам, но мучительно этого не желающие. Чувство это было хорошо Пуйджу знакомо.

Напарник исполнительницы сопел, дул волосатые ноздри и топотал в ярости белыми адидасовскими копытцами, как и положено мелкокриминальному перуанцу в таких случаях. Всем видом своим он ясно давал понять, что, случись меж ними встреча еще раз и при других обстоятельствах – пера в бок Пуйджу никак не миновать, в чем Пуйдж не особо и сомневался.

Из динамика зеленым женским голосом объявили остановку «Vallcarca». Ворюги вымелись из вагона первыми – наверняка, чтобы зайти в следующий состав. Пуйдж показал ирландцу раскрытую сумку, объяснил, как мог, что его пытались обчистить и нужно быть более внимательным и, выслушивая вполуха благодарность, сообразил, что остновка была та самая, нужная ему – он прозевал ее, не вышел вовремя, и теперь нужно будет возвращаться.

Перед тем, как начать спускаться к стоянке, он постоял еще, облокотившись на перила, на смотровой площадке. Отсюда, со склонов Сьерра де Кольсерола, город стекал вниз, к морю, закрытому легкой дымкой.

У подножия холма Монтжуик вросла в воду белая туша круизного лайнера – даже отсюда было понятно, насколько он огромен.

Правее, дальше и выше, вспыхивая то и дело на плоскостях отблесками солнца – тяжело и круто ввинчивал сытое тело в небо взлетающий самолет. Другой, неествественно медленно – казалось порой, что он совсем перестает двигаться – заходил на посадку слева.

…жизнь продолжается, сказал он себе. Корабли плывут, самолеты летят, поезда едут. Каждые сутки по Рамбла проходят сто пятьдесят тысяч человек, чтобы освободить место следующим ста пятидесяти – жизнь продолжается…

Он еще раз окинул взглядом барселонскую чашу – охватил ее, обнял глазами, впитал, сфотографировал, поцеловал губами души – и начал спуск вниз, к парковке.

…я очень люблю этот город, и теперь даже больше, чем прежде, чтобы я там про него в сердцах не наговорил – но жизнь моя там, в горах. «Маленький Пуйдж спустился с гор,» – сказала сеньора Кинтана. Что ж, теперь маленький Пуйдж должен подняться в горы. Побывать у Черной Мадонны – и вернуться к себе.

И все нужно успеть сделать до того, как солнце умрет в долине.

…а время – уже не то, что прежде. Сегодня оно куда скорее вчерашнего. С самого утра было – скорее. Сейчас его почти нет: исчезает, как снежный хвост моей Пенелопы, когда та берет след. Остается тающий в подлеске шорох – и ничего. Нужно ждать «звонка» и спешить туда, где Пенелопа облаивает зверя. И снова времени нет – оно всегда на три шага впереди твоего жаркого дыхания.

А вот когда ты добежал, и уже видишь его – зверя, и начинается самое важное – время практически замирает и топчется виновато на месте: будто просит, смущаясь и стыдясь, прощения за недавнее сумасшествие. А потом встает вовсе.

И, наконец, наступает главное: ты оказываешься внутри оранжевого, пульсирующего в самый такт твоему сердцу теплого шара. Это твой шар, и в нем – твое время. Внутри шара время течет со скоростью, нужной тебе. Или не течет вовсе: если есть такое желание, можешь остановить его вообще! Еще в нем возможно забежать на самую малость вперед и узнать, что тебя ждет: в пяти ближайших минутах. Впрочем, не это главное. Главное, что в шаре не нужно никуда спешить. И спокойно можешь сделать все, что намеревался. Сделал, вышел – и порядок.

У меня оранжевый шар есть – и у Моралеса тоже: неспроста он такой славный охотник. у Сальвадора Дали был свой шар: и потому он рисовал мягкие часы и так много успел в жизни… Я проходил это тысячи раз. Так и сейчас – все встанет на круги в свой час. Моя Пенелопа услышит команду хозяина…

«Моя Пенелопа» – он усмехнулся. Как будто не сам я отдал ее вчера Моралесу! Но иначе нельзя, к тому же Моралес – хороший охотник и неплохой человек. Спокойно, спокойно, спокойно! Пенелопе у него не будет худо.

И в конце концов, сказал он себе – сегодня мой день! Тем более, сейчас, и отсюда, с этой точки – начинается обратный отсчет. Дорога домой, а лучше сказать – к себе.

Заляпанный оранжевой глиной трехдверный «Мицубиши Монтеро» был там, где Пуйдж оставил его вчера – в полной сохранности. Последний раз Пуйдж охотился неделю назад, и внедорожник можно бы и помыть, но пусть лучше так: стоянка не охранялась, и замызганный вид машины был предпочтительнее: меньше соблазна для лихих людей.

Слева, загораживая выезд, под углом и кое-как была припаркована длинная телега «Ниссана-Наварры» – на такой же ездил хозяин Пуйджа, старший Кадафалк. Пуйдж даже усомнился было: уж не сам ли Кадафалк пожаловал в Барселону? Тем более, как знал он, шеф любит проехаться в столицу и погулять как следует в районе красных фонарей – однако номерной знак был другой, машина – почти новая, да и не бывает таких совпадений. И хорошо, что не бывает: сегодня уж точно они ни к чему.

С выездом пришлось таки помучиться, и Пуйдж даже ругнулся пару раз: стоило бы содрать «каброну» новенький бежевый лак, чтобы знал в другой раз, как парковаться – только зачем? Не дело это – вот так, втихую. Хорошие дела за спиной не делаются. Пусть себе живет, шлюхин сын.

Выруливая на кольцевую, он кинул взгляд на центральную панель – 11—05. Вот и хорошо: пока он доберется до Монтсеррат, доступ к Черной Мадонне снова откроют. А побывать в монастыре нужно, и сегодня – как никогда.

Оказавшись на трассе, он поставил диск с музыкой давно мертвого человека, которого в Барселоне всегда считали своим – Фредди Меркьюри – и ровным ходом, не превышая положенных 120, покатился прочь от моря.

Хороший человек был этот Меркьюри, и музыка у него – хорошая! Такую мог написать только человек, не понаслышке знавший, что это такое: стоять на снежной шапке Муласена, наблюдая, как легко и смертельно низвергается в пропасть горный козел – и так же, ангельски, не касаясь камней, возносит стокилограммовую тушу наверх…

Такую музыку мог написать только человек, который знает, что такое это: взять своего первого настоящего кабана весом под две сотни… Надо бы поинтересоваться – наверняка, Меркьюри был альпинстом и охотником. И наверняка разбирался в машинах, подходящих для охоты.

Как, например, моя – специально для охоты я ее и брал. Да, что называется, «вторые руки», и совсем не прошлого года выпуска: новую он себе позволить не мог, потому что была ипотека, и выплат и без того хватало с головой, но и эта оправдала доверие на все сто – и продолжает оправдывать.

Он пересмотрел тогда сотни объявлений, объездил половину Каталонии – и таки нашел оптимальный, с его точки зрения, вариант.

С машинами – как с девицами или домами: всегда есть момент подсознательный, иррациональный, когда с первого мгновения, не заглянув даже под капот, говоришь себе – она обязательно будет моей!

С девицами это – без заглядывания под капот – именуется любовью с первого взгляда. Так и у него с этим «Монтеро» цвета предгрозового неба – она самая, с первого взгляда, и случилась.

Так было и с Винчестером-Вулканом калибра 30—06. Увидев его как-то в руках товарища на облавной охоте, повертев минуту в собственных, лишь раз приложившись, я сразу понял – вот оно, мое! Легкий, прикладистый, красивый – да и цены не запредельной… Тем более, боги играли на моей стороне – как только я загорелся покупкой, так сразу же обнаружил в «Тысяче объявлений» то самое, нужное мне: почти новый «Вулкан» продавали за полцены. Правда не у нас, а в Кантабрии – но что такое шестьсот километров по хорошим дорогам? Шестьсот туда, да шестьсот обратно – не крюк! Я уложился за выходные – и карабин того стоил! Кривой Сантьяго, продавший мне его, только пару раз и успел им воспользоваться – до того несчастного случая на охоте.

Отличный мужик этот Сантьяго! Я ночевал у него и мы здорово посидели далеко за полночь, глядя, как живет и умирает в камине огонь… Но карабин Сантьяго был больше без надобности, с одной-то ступней и единственным глазом – а во мне он сразу почуял настоящего охотника. Кроме «Вулкана», мне досталась еще и приличная оптика, и полторы сотни патронов – и доплату Сантьяго отказался брать наотрез.

Вдобавок, в качестве бонуса, он отдал мне за монетку в десять центов и кинжал – ручной работы, из честной кованной углеродки, с роговой рукоятью и гравировкой в виде головы секача… Этим кинжалом ему не раз приходилось добирать зверя – а что это такое, и каких железных яиц требует, я знаю не понаслышке. Хороший мужик этот Сантьяго – но охота на крупную дичь всегда бывает опасна, особенно, если в твою команду затесался идиот, понятия не имеющий о технике безопасности – как оно в случае с Сантьяго и вышло.

Смешно вспоминать сейчас, но в первую неделю я даже спал с «Вулканом» – да-да: укладывал его на вторую половину кровати, укутывал одеялом и, просыпаясь раз по десять за ночь, нащупывал оружейную сталь рукой, ласкал гладкое ложе, как ласкал бы грудь или задницу сопящей рядом жены – и засыпал счастливым снова. Смешно, должно быть – но так оно и было.

Да и что, по большому счету, смешного? У меня был дом, была охота, и, где-то там, на дальнем кордоне сознания, но все более явственно брезжила мысль о том, что и Монсе, может быть, согласится войти в мой дом хозяйкой: оба мы, в конце концов, позврослели, набили жизненных шишек, и многое воспринимали теперь иначе. Пора и ей прибиваться к спокойному берегу – видит Бог, пора!

А берег мой и был – спокоен. Спокоен и счастлив. Я привыкал, привыкал к нему, счастью – и наконец, привык. И счастлив был абсолютно и вечно, без времени, воспринимая счастье, как нечто совершенно нормальное, такую же неотъемлемую и естественную часть своей жизни, как горный воздух, снег на далеких вершинах или свист пиренейских сурков. Счастья, в конце концов, оказалось слишком много для одного, я все чаще стал подумывать о том, что его, пожалуй, с лихвой хватит и двоим – Монсе и мне, я медленно и верно, как вино в погребах Приората, вызревал для серьезного с ней разговора, и почти не сомневался, что все у нас сладится, я почти готов был – заговорить…

А потом пришел одиннадцатый год – черный одиннадцатый год.

Глава 9. Роза сеньоры Кинтана

Каталония. Шоссе С-58. 11—20

Две тысячи одиннадцатый от Рождества Христова год вышел для Пуйджа поистине черным.

Чуждый и чужой до того «кризис» наехал бандитом вплотную, подмял под себя скользкой тушей, засадил меж ребер подржавленный от долгого бездействия, заскучавший без плоти нож – и сделался кровно родным.

В том году они больше не охотились вместе – во всяком случае, Пуйджа на охоты в привычном коллективе: три Кадафалка, «Корочка», Биби, Сагарра, Пунти – уже не приглашали.

В том году окончательно грянуло, предельно ухнуло, финально разорвалось, и дела в строительном секторе, получив пробоину ниже ватерлинии, стали погружаться на финансовое дно.

«Кадафалк структурас» отхватила от зарплат большой окровавленный кус, после урезала их вдвое – да и этот обрубок давала из рук вон плохо.

Кое-что, конечно, работягам перепадало – но ровно столько, чтобы оплатить коммуналку и не умереть с голода. Люди уходили один за другим, издерганными, без курса и цели, малыми кораблями покидая тонувшую крысу предприятия.

Для Пуйджа с его ипотекой это была катастрофа. С полгода он еще протянул: имелись кое-какие накопления на банковском счету – но после иссякли и они.

Твердь под ногами привыкшего к основательной стабильности Пуйджа закончилась. Внизу ожидала голодная бездна. А лучше сказать, пропасть – отвесная и чужая, как смерть. До зуда вдоль позвоночника и слабости в глиняных ногах, до внутренней мелкой дрожи.

Большая и холодная, с запахом железа и чеснока, пустота, дыхание которой ощутимо уже за сотню метров. Такая пропасть есть у старокаменной деревушки Тавертет в пиренейских предгорьях. Сразу ступаешь по гладкому, как стол, отполированному ветром и водой серому камню – подрагиваешь, но идешь.

А после ложишься и ползешь к самому краю, по чуть-чуть, по сантиметру, борясь с нелепым желанием ухнуть-сорваться вниз.

А потом лежишь, свесив кругом идущую голову над вертикалью в полкилометра – и боишься шевельнуть мизинцем. И внутри так же – волнительно, звонко и пусто. И восторг до пьяной головной круговерти, который не уложишь в слова.

Вот только восторга сейчас не было. Была – узкая доска, дальний конец которой бежал в эту самую пустоту и терялся в густом и влажном пиренейском тумане. И идти по этой доске было страшно и некуда, а не идти – нельзя.

Пустота эта, холодя неизвестностью, голодно и грозно надвигалась, поедая без устали обстоятельный, как пирог с тунцом, мир Пуйджа – так гложет кантабрийский берег изверг-океан. С неприятным удивлением отметил Пуйдж как-то и такой момент: если раньше, проснувшись, он с минуту лежал, улыбаясь, в постели, а после выпрыгивал из нее упругим волосатым мячиком, навстречу жизни и новому дню, то теперь выбирался из кровати осторожно и стариковски медленно, каждый раз с опаской прощупывая пальцами ног пол внизу, прежде чем на нем утвердиться – как будто ожидал, что в одно далеко не прекрасное утро его просто может не оказаться там, а будет – та самая, подкравшаяся коварно ночью, пустота.

И входную дверь он отворял с недавних пор с такой же опаской, подспудно боясь угодить не на каменную твердь крыльца, а в туманную враждебную полость; опасаясь, что дом его, словно оторвавшийся от крепления в ураганную ночь дирижабль, болтается где-то в пяти километрах над землей, и выйти наружу – верную означает смерть.

Глупости… Глупости? Глупости! А между тем, Пуйдж вел себя с определенной поры именно так.

Осознав однажды новоявленные свои странности, он невесело пострекотал. Все это никуда не годилось.

Средства на счету вскоре кончились. Наступил, в конце концов, момент, когда Пуйдж, впервые за все годы, не смог уплатить по ипотеке. Дожидаться звонка из банка он не стал – просто отправился туда сам.

Сеньор Пунти, выслушав принесенные Пуйджем нехорошие вести, изумился и ощутимо расстроился. Он хмыкал, прицокивал языком, хмурил редкие брови, снял очки в тонкой светлозолотой оправе и даже откатился чуть-чуть от стола, разглядывая Пуйджа с непониманием и строгой укоризной – как будто не знал, почему у Пуйджа не имелось этих чертовых денег!

Пуйдж, наблюдая исподлобья метаморфозы директорского лица, сидел красный, как барретина, уронив тяжелые кисти рук на джинсовые колени – и от жгущего кайенским перцем стыда готов был провалиться сквозь зеленые мраморные плиты пола. Он не любил и не хотел просить, и ему, хвала Господу, редко до того приходилось делать это – а теперь вот пришлось.

Директор еще поглазел, еще помолчал, еще похмыкал, потер легко лоб, после поднял высокое костлявое тело из кресла, вышел за стеклянную перегородку и склонился над столом «Корочки», явно давая какие-то указания. Та согласно кивала; Пуйдж со своего места видел ее старательный затылок и обтянутую туго черным спину. Затарахтел приглушенный стеклом принтер.

Кофе Пуйджу в тот раз никто не предлагал.

Десяток минут спустя Пунти вернулся со свежеотпечатанной кипой, занял место свое за столом, еще раз взглянул на Пуйджа (более ясным на этот раз взором, словно доктор, окончательно определившийся с диагнозом) – и не без приятности улыбнулся.

– Вот и все! – объявил он, точнейшим движением карточного шулера выложив перед Пуйджем пачку пахнущих растревоженной краской листов с мелким до неразличимости шрифтом. – Отсрочку на год мы вам даем. А там, будем надеяться, все наладится. Читать будете? Я тоже думаю, что это не обязательно. Формальности, чистой воды формальности… Тогда как обычно: ставим подписи… Здесь, здесь, здесь, здесь и здесь, теперь еще один экземпляр…

В общем, прошло все даже лучше, чем Пуйдж ожидал. Банкир особо не чинился, и нужную ему как воздух отсрочку Пуйдж получил без особых проблем.

За год тот ничего не изменилось – все те же нерегулярные и мелкие подачки от «Кадафалк структурас», из которых Пуйдж, живший исключительно на заготовленной впрок кабанятине и родниковой воде, смог, ужасаясь собственной бережливости, накроить на три месяца платежей.

Три месяца он платил – а после снова уперся в полное отсутствие денег.

Пуйдж знал, что и самому хозяину приходится туго – туже некуда. И надежные, с опытом, работники – такие как он, Пуйдж – готовые вкалывать и временно терпеть всю эту неразбериху с зарплатами, да что там – почти полное отсутствие зарплат – единственное, что помогает предприятию хоть как-то держаться на плаву. Он давно работал на Кадафалка, и, надо признать, деньгами хозяин никогда его не обижал. И потому сейчас он долгом своим считал держаться с Кадафалком до последнего. Из нормальной человеческой солидарности.

Однако солидарность солидарностью, но нужно было что-то решать. Ситуация приобретала нехороший филотевый оттенок, и Пуйдж понимал, что дальше так продолжаться не может. То самое «последнее» приступило вплотную. Если уж на то пошло, он мог бы попытаться устроиться где-то в другом месте – и предвидел, что так, наверное, и придется поступить. Год назад он нашел бы себе другую работу в несколько дней. Сейчас, конечно, положение дел изрядно изменилось – и не в лучшую сторону, однако шансы по-прежнему оставались.

Свинцовея сердцем и старея лицом, он повздыхал, прыгнул в «Монтеро» цвета предгрозового неба и проехал к офису старого Кадафалка.

В приемной сидела рыжая Биби, друг и соседка: взглянула на Пуйджа сквозь шелушистые ресницы, улыбнулась раненой лисицей, вздохнула раз и другой: печально и еще печальнее – и не сказала ничего.

Войдя в грубовато-старомодный кабинет шефа, маленький Пуйдж видел, что и сам Кадафалк черен лицом, потерян и ощутимо пуст, чего раньше никогда за ним не наблюдалось.

И рука, какую протянул ему, здороваясь, шеф, была не прежней огненной лапой, а холодной и вялой, как мертвый лосось.

На сейфе же древнего образца в углу комнаты красовалась пустая на две трети бутылка бренди «Torres», и еще две, совсем порожние – цепким взглядом охотника Пуйдж сразу же отметил их – поблескивали из корзины для бумаг.

Мировой кризис явно не давался Кадафалку легко.

Больнее же всего поразило маленького Пуйджа то, что Кадафалк, всегда незыблемый, как Геркулесовы столбы, в разговоре с ним мелко суетился, перекладывал взгляд свой с места на место – как вещь совершенно не нужную, которую попросту не знаешь, куда пристроить – но в глаза Пуйджу упорно глядеть не желал.

После он все же справился с собой (помогло бренди, рюмку которого проглотил и Пуйдж) и заговорил, наконец, нормально.

– Мне нечего скрывать, сынок, да и ты меня не первый год знаешь – и знаешь, что старый Кадафалк юлить и прятаться не привык! Буду говорить прямо, как есть, – сказал он, пристукнув, для верности, в дубовую столешницу массивным кулаком.– С французами по нынешнему контракту была договоренность: выплата всей суммы по контракту в четыре приема, раз в три месяца. Обычная схема – сколько раз так работали! Сделали, пожали друг другу руки – и разбежались.

– Но сейчас, ты знаешь, все наперекосяк! Весь мир летит к чертовой матери! Там, наверху, не заплатили моим французам, эти гребаные лягушатники не заплатили мне. А мне нечем сейчас заплатить вам. С субподрядами так: в выигрыше прежде всего верхний (в подтверждение слов своих он ткнул вверх бурым упитанным пальцем). Верхний снимает все сливки. Остальным достается риск, нервотрепка и, если повезет, кусок хлеба с маслом. Все сливки – верхнему. А я с другого края, снизу – примерно там же, где и все вы, сынок. Только с одной небольшой разницей – ответственности на мне поболе: не за себя одного, а за всех вас, за всех своих людей. Старый Кадафалк собрал людей, дал им работу – значит, он за них в ответе! Потому что вы мне – как дети. Я тебе больше скажу: за вас у меня голова болит куда сильнее, чем за себя!

– Сколько раз уже думал: работал бы себе дальше сварщиком – и ни о чем голова не болела бы! Чего еще мне не хватало? Я же варил, как Бог, сынок, не было мне равных во всей Каталонии! И деньжонок на достойную жизнь хватало – нет, не сиделось спокойно! На хрен я во весь этот бизнес полез!? А сейчас ведь что получается, малыш? Отдавать вам зарплату мне нечем. То, что я даю вам сейчас – я даю из своего кармана. Выгреб все заначки, занял, у кого мог, выставил на продажу дом своих стариков в Вальсе…

– Но люди уходят – и я их понимаю! Все понимаю – и никого не виню. Семьи, дети, кредиты – деньги нужны всем. Приходят ко мне, устраивают истерику. Орут. Плачут, как малые девочки. Угрожают судом. Как будто деньги от этого возьмутся из воздуха! Как будто я прихапал эти деньги и спрятал себе в карман! Как будто не понимают: единственный шанс добраться до денег – раздобыть жирный и надежный заказ, сделать работу и взять хорошие деньги! Ты, конечно, можешь уйти, Пуйдж – как ушли уже многие. С работой сейчас везде плохо – но что-то, возможно, найдешь. А старому Кадафалку, похоже, крышка – только это уже мои проблемы, и никого другого они не касаются. Давай-ка еще по одной! И не в службу, возьми у Биби пепельницу – я угощу тебя сигарой.

Пуйдж принес тяжелую, как кандалы, пепельницу, они выпили, наладили сигары, закурили, и Кадафалк продолжил.

– Два года назад у меня было сто тридцать четыре работника. Год назад у меня работали шестьдесят шесть человек. Четыре месяца назад – сорок восемь. Сейчас осталось двадцать два. Двадцать два! Чертов кризис! Двадцать два, Пуйдж – двадцать два! Потому что люди приходят к старому Кадафалку, а он честно, как есть, говорит всем, как сейчас тебе: парни, в ближайшее время будет туго! Не заплатили мне – а я не могу заплатить вам. По большому счету, мне давно уже нечем платить – но на то я и старый Кадафалк, чтобы что-то придумать. Потому что я не могу сидеть сложа руки и наблюдать, как гибнет дело, на котрое я положил всю жизнь. И я придумываю, из кожи вон лезу – мне нелегко это дается, поверь! Надо не глотку драть, и не плакать, если уж прижало по-серьезному – а пробовать найти выход из ситуации.

– И вот что я тебе скажу, малыш – кстати, ты будешь первым, кто об этом узнает. Позавчера на меня вышли мои давние партнеры – «Вавилон Конструксионес». Там два братца-еврея заправляют – Исаак и Аарон. Типы масляные, скользкие, неприятные, что и говорить. Ты знаешь, я и вообще евреев недолюбливаю. Но. Но! Но в отношении бизнеса мне не в чем их упрекнуть. Я их уже двадцать лет знаю, и работы с ними перелопачено столько, что не счесть, и за эти двадцать лет ни единого раза – слышишь, ни раза! – с ними не возникло ни одной проблемы. Ни раза за двадцать лет не было ни одной задержки по платежам – а это многое значит, сынок! Люблю я евреев или не люблю – но в бизнесе Исааку и Аарону я доверяю стопроцентно. Больше, чем любому французу. Больше, чем любому испанцу. Доверяю, как самому себе. Давай-ка накатим еще по одной!

– А теперь к сути дела. Предлагают эти евреи заказ – и какой заказ, мальчик! Пальчики не то что оближешь – а даже съешь! Гостиничный комплекс на лыжном курорте «Вальтер 2000»… Слышал о таком? Ну вот! Далековато, конечно, от нас каждый день туда на работу не поездишь – поэтому жить будем там. Есть там неплохой мотель за Сеткасес – это я беру на себя. А в остальном… Высота, красота, горный воздух, и, главное, куча работы – все, что нужно! Работать шесть месяцев, и зашибить можно, особенно по нынешним временам – по-царски! Правда, стопроцентный расчет по выполнении – но это уже мои проблемы. Опять мои проблемы! Но мне не привыкать. Еще где-то достану, одолжу, продам – но аванс, пусть и небольшой, я вам обеспечу. Зато потом – все остальное, а «остального», поверь, будет много! Был бы заказ от кого другого – не взялся бы ни за что – я и так почти разорен. Но этим евреям, повторю, я доверяю, как себе самому. Дело верное, малыш – старый Кадафалк знает, о чем говорит.