Читать книгу "Красное спокойствие"

Дед же научил его понимать, что такое Пиренейские горы – самый труднодоступный район Европы, непроходимый каменный барьер, протянувшийся от Атлантики до каталонского мыса Креус на четыре с лишним сотни километров. Пиренеи Арагонские, Каталонские, Андоррские, Французские, Атлантические, Центральные, Восточные: как их не назови, все это был один край и одна страна – великий Эль Пиринео.

Ущелье Ронсеваль и долина Нурия, перевалы Сомпорт и Портильон, пики Ането, Монте-Пердидо, Цилиндр или Инферно, грандиозный цирк Гаварни – благодаря деду все эти и сотни других мест перестали быть для маленького Пуйджа просто красивыми и чужими названиями.

Со временем Пуйдж начал глубже постигать и своеобразные отношения старика с Эль Пиринео: дед воспринимал горы исключительно как свой дом: эдакое скромное владеньице размером с Голландию, белая крыша которого подпирала пиренейское небо на высоте в три с половиной километра.

Эль Пиренео и был его домом – почти десяток лет. Домом, в котором на правах хозяина деду известен был каждый угол, причем, и такие, о которых человек сторонний даже и не догадывался.

Когда Пуйдж стал постарше и потолковее, дед как-то показал ему: сокрытую в пиренейской глуши, с искусно замаскированным входом – Пуйдж прошел в метре от него и ничего не заметил – законсервированную партизанскую базу времен своей партизанской молодости: с оружием, боеприпасами, средствами связи, продовольствием, медикаментами…

На следующие выходные они забрались на сотню километров дальше, в Арагонские Пиренеи – и Пуйдж увидел еще одну. В подготовке каждой из них дед в свое время участвовал лично.

Таких баз, по словам его, планировалось создать около десятка – теперь Пудж понимал, что слова старика о том, что «маки», будь на то воля Господа и партийного руководства, могли бы держаться в горах по сегодняшний день, были недалеки от истины.

Все это было непостижимо, нереально, и очень серьезно: возможно, и скорее всего, дед оставался единственным из живущих, кто хранил информацию о тайных этих логовах – а теперь, так получается, он передал ее еще и Пуйджу. Сказать, что маленький Пуйдж был горд оказанным ему доверием – значит, промолчать вовсе.

Но все это не имело уже никакого значения: дедовы барабаны войны давно смолкли, кожа на них высохла и растрескалась, а палочки обратились в труху.

Самая человечная из всех придуманных охот – охота на человека – отошла в область семейных преданий, и остались деду Пепе – кабаны и воспоминания. Причем, больше воспоминания, чем кабаны: ведь, полагал в юношеском максимализме Пуйдж, охотить зверя после охоты на человека – все одно что пить сладкую воду после рома «Баккарди».

Впрочем, дед любил и «сладкую воду» – зверя и рыбу, пока были силы, он брал с удовольствием.

И все же тут больше другое, и, становясь старше и понятливей, Пуйдж проникал в суть все глубже: на десяток безрассудных, осиянных идеалами и забрызганных кровью молодых лет Эль Пиренео стал для деда не просто домом – но домом счастливым, в котором прошли лучшие дедовы годы и где случились лучшие события в его жизни. Потому деда Пепе и тянуло туда постоянно. Не совсем правильно это – когда живешь прошлым, то есть, тем, чего нет – но иначе дед не мог.

До восьмидесяти трех дед Пепе держался блестящим стальным огурцом, но в два последующих года ржавчина возраста взяла таки верх. Последних шесть месяцев он уже не ходил и почти не ел. Разговаривал он настолько нечленораздельно, что понимал его только Пуйдж, да и то через три слова на пятое.

За неделю до смерти дед попросил Пуйджа свезти его в Бенаске, к массиву Посетс-Маладетта. Выезжать решили еще затемно.

Пуйдж легко (весил дед не больше осеннего барсука) снес старика на улицу, усадил в коляску – и покатил по Каррер дель Сиутат вниз, к паркингу и морю.

Дед Пепе сидел тихо, время от времени повертывая желтоватый череп из стороны в сторону и болезненно морщась. И на кольцевой он продолжал морщиться, бормоча что-то совсем уж смутное себе под нос, но как только они выехали за город – оживился, а когда справа от дороги потянулись, привычно поражая, подсвеченные розово восстающим солнцем, скалы Монсеррат – и вовсе повеселел.

Слабо пристукивая истонченной костью руки по пустой почти штанине (мяса в теле дедовом не осталось вовсе) сиплым старческим фальцетом он затянул «Жнецов» – старинный гимн Каталонии – и после пел его еще три раза.

Когда дорога ушла в ущелье, дед Пепе притих, а на подъезде к Бенаске сделался серьезен.

В Бенаске Пуйдж усадил деда в коляску и повез узкими улицами на площадь Мэрии.

Дома, где началась запретная любовь Пепе и Нурии, давно уже не было. На месте его стоял такой же каменный, отстроенный недавно отель в три звезды – однако дед Пепе знал и помнил это место сердцем.

Голубые глаза его за два последних года успели почти вытечь, но там, перед нарядным каменным фасадом, видел Пуйдж, из пустых и глубоких провалов глазниц засочилась остаточная влага. Пуйдж знал, что дед всю жизнь корил себя за то, что из-за его молодой пылкости Нурия натерпелась в тюрьме всякого и прожила вдвое меньше против того, сколько могла бы и должна была прожить.

С полчаса, не менее, дед оставался так, после сделал знак – и Пуйдж покатил его обедать.

Сразу за старой, 13-го века, церковью Санта-Мария ла Майор он свернул под нависшую низко арку и оказался в малом дворике ресторана «Три кабана» – здесь им с дедом доводилось не раз столоваться и раньше.

Грустная то была трапеза – однако Пуйдж старался не подавать вида. Он затребовал у Хосе Младшего, нынешнего хозяина, поджаренный слегка хлеб, помидоры, чеснок и оливковое масло, приготовил деду Пепе «каталонский хлеб», нарезал его мельчайшими кусочками – и скармливал помаленьку старику. И черное тушеное лесное мясо он резал так же мелко – а в промежутках давал деду отпить чуть-чуть легкого молодого вина.

Хосе Младший – ему тогда было около семидесяти – выкатил во дворик своего отца: дедова ровесника, знаменитого в прошлом проводника и контрабандиста Хосе Старшего. Дед Пепе и Хосе Старший знали друг друга с Гражданской войны – Пуйдж не сомневался, что встреча старикам будет приятна.

Так они и сидели, коляска к коляске: греясь на солнышке, неподвижно и молча – два девяностолетних старца, два почти окаменевших обломка давно ушедшей эпохи – сидели и наблюдали, как носится, играя, по гребню черепичной крыши пара белых котов.

После Пуйдж – на душе у него делалось все горше и горше – загрузил деда в авто и отвез его к деревушке Серлер: оттуда начинались горнолыжные подъемники. А наверху все они были как на ладони – поднебесные пики великого Эль Пиренео: Посетс, Мальдито, Медио, Альба, Коронас и, конечно же, сам Ането, верхняя точка и крыша крыш, куда они с дедом во времена оны восходили трижды.

Дав деду Пепе налюбоваться всласть, Пуйдж отыскал большой и плоский, поросший золотисто-зеленым мхом гранитный валун, хорошо прогретый солнцем, уложил на него старика, а сам улегся рядом. Так им случалось отдыхать и раньше.

Небо было повсюду: сверху, снизу, справа и слева – непостижимое, бесконечное и бесконечно же, мучительно пустое. И та же мучительная, небесная пустота была внутри самого Пуйджа – он понимал, что дед Пепе приехал сюда прощаться.

С французской стороны, высоко-высоко, видел он, ползет крохотная ртутная точка – самолет. Потом их сделалось две – в радужном небе. Вот ведь какая ерунда, думал Пуйдж. Это мой дед Пепе, он скоро умрет – а я ничего не могу сделать. Лежу, мокну глазами – и ничего не могу сделать. Никто ничего не может – сделать.

– Пуйдж! Пу-у-йдж! – дед позвал его прозрачным, детским совсем голоском.

Пуйдж повернул голову: восковой, резко очерченный профиль дедова лица был так же устремлен в небо, и с тем же пристальным интересом глаза старика изучали лазуревую бездну. Вот только я вижу там пустоту, а дед – свой новый дом, подумалось Пуйджу.

– Пуйдж! – повторил дед, и когда Пуйдж нащупал невесомые и нежные, как гербарий, стариковы пальцы, добавил:

– А ведь правильно я тогда – Трехпалого-то. Правильно!

Вот так – значит, все-таки дед. Пуйдж сжал его пальцы на самую чуть сильнее.

– Конечно, правильно! – сказал он. – Ты только спокойно, дед, ладно? Правильно, и вообще ты у меня самый лучший!

И дальше они смотрели молча: Пуйдж – на радужную плывущую пустоту, а дед – на небесные свои Пиренеи.

Помер дед ровно через неделю. Но но исчез – осталась от него долгая, во весь срок, светлая нота, какую Пуйдж носил в себе постоянно – и чище какой не слыхал в жизни.

***

…А вот и еще одна светлая нота, улыбнулся он – та, что сидит сейчас напротив меня: красивая, воплощенная и живая…

Монсеррат. Монсе… Хорошая женщина – и красавица!

Сам Пуйдж дивно был нехорош. Из низкорослого отрочества он вынес комплексы и, как следствие, любовь к «железу». Отрочество закончилось, но комплексы и «железо» остались – Пуйдж продолжал тренироваться до сих пор. Получилось то, что получилось.

Если бы взять гориллу Цезаря из Барселонского Зоопарка, уменьшить ее вдвое, сплюснуть тяжеленным ударом сверху, обрить от макушки до кончика хвоста да озадачить заковыристым вопросом – вышел бы вылитый Пуйдж.

Вдобавок, лес и охота приучали к тишине, и, Пуйдж, незаметно для себя и неистребимо, вместо нормального смеха выучился негромко стрекотать: в точности как большой спокойный кузнечик. К этому нужно было еще привыкнуть. И еще: ладони рук при ходьбе Пуйдж держал абсолютно прямо – Монтсе, смеясь, называла это «ручки-лопатки». Да хоть грабельки!

Пуйдж и не думал обижаться. Насчет своей внешности он никогда не обманывался, да мужику и не нужно это – внешность. Страшный баск Игнатий Лойола, создавший Орден Иезуитов и ставший его первым Генералом, был мал, худ, лыс, гнилозуб – и буквально жил в постелях бесчисленных знатных любовниц.

Монсе курила через мундштук, чуть занавесив глаза отменной длины ресницами, откинувшись на стуле, напоминая ту, кем она и была в прошлой жизни – молодую, в самом сочном соку, учительницу, подуставшую от малой зарплаты и великой шумности своих учеников.

Хорошая женщина, прекрасная женщина, красавица, красавица, красавица, красавица, ну почему я на ней не женился и как правильно, что я не женился на ней…

– …да что с тобой, черт побери?! Не слушаешь меня, бурчишь сам себе что-то под нос и – плачешь? Ты – плачешь? – теперь она всерьез забеспокоилась, испугалась даже. – Что с тобой, Пуйдж?

– А что со мной, Монсе? – спросил он.

– В этот раз ты другой, – раздумчиво сказала она. – Более мягкий, что ли… Другой. Как в детстве – когда ты, единственный из всех, каждый год дарил эту розу сеньоре Кинтана. Зачем ты это делал, Пуйдж?

– Только потому, что больше этого не делал никто, – ответил он. – Не знаю, как объяснить точнее, но, думаю, ты понимаешь, о чем я.

– И собачку отдал Моралесу. Как же ты – без своей Пенелопы? Ты же не можешь жить бех охоты, что-то я ничего не пойму… И глаза у тебя совсем больные, красные совсем глаза…

– С глазами как раз понятно, – перебил он, усмехнувшись. – Я же не спал всю ночь. А как мне было уснуть, когда рядом ты? Может быть я и другой, Монсе, но я хочу, чтобы ты знала: такой ночи, и такого утра у меня давно не было – и все благодаря тебе.

– А уж мне-то как было хорошо, – она потянулись через стол и поцеловала его в рот. – Ты и вправду вчера и сегодня другой. Не знаю почему, а ты не говоришь. Но таким ты мне больше нравишься. Доберешься домой – выспись как следует. И приезжай почаще – я всегда тебе рада. Всегда. А все-таки странно – это я насчет собаки. Моралес и Моралес – но как же ты сам без собаки-то?

– Да спокойно, все хорошо, – сказал он. – Моралес славный человек, и охотник – из лучших. Пенелопа у него не пропадет. Я уезжаю просто на полгода работать во Францию. Совсем скоро. Послезавтра. Да что это я? Завтра! Завтра же и уезжаю! А сегодня у меня выходной. Приеду и завалюсь спать до завтрашнего утра. У тетушки Анны отличные круассаны, и кофе замечательный – как всегда. Не надо, я сам рассчитаюсь (он видел, что Монсе потащила было из сумочки леопардовый кошелек). Дай же я тебя еще обниму и поцелую! И еще! И вот так! Знаешь, Монсе…

– Что? – откликнулась она тут же.

– А ничего, – сказал он. – Ничего. Просто спасибо. За ночь, и за утро тоже – и за тебя!

После он долго еще смотрел ей вслед, и туда же – на веселый ход ягодиц под легкой тканью – пялилсь два опрятных и восхищенных старца.

– Que Guapa! – сказал один, поцокивая языком. Второй согласно поцокал в ответ – и оба продолжали смотреть.

Так Пуйдж и оставил их – в приятном окаменении – уходя в подземелье метро.

Глава 8. Профессор из Ситжеса

Барселона. Зеленая ветка метро. 10—35

Машину он вчера бросил на бесплатной стоянке у верхней кольцевой и теперь должен был проехать десять остановок на зеленой линии метро. Хронометр сообщал почти десять утра, в окне монитора под потолком побежала строка новостей:

…Премьер-министр Испании Мариано Рахой отклонил запрос каталонских властей на проведение референдума о независимости в 2014 году…

…Парад меньшинств, проходивший месяц назад в каталонской столице, принес в бюджет города доход в размере пяти с половиной миллионов евро, заявил на вчерашней пресс-конференции мэр города Хавьер Триас. Он отметил, что Барселона и дальше планирует развивать гей-туризм, являющийся важной статьей дохода муниципального бюджета…

…В текущем году количество испанских семей, подвергшихся процедуре принудительного выселения за неуплату ипотечных кредитов, может превысить стотысячную отметку и установить новый печальный рекорд…

…Всемирный конгресс врачей-офтальмологов стартовал вчера в каталонской столице…

…Ожидаемый и все равно неожиданный поворот в так называемом «Деле NOOS»: в число основных обвиняемых, среди которых фигурируют зять короля Иньяки Урдангарин и его партнер по бизнесу Диего Торрес, может быть включена и супруга Урдангарина, Инфанта Кристина. Нецелевое использование публичных фондов, отмывание капиталов, уклонение от уплаты налогов – именно по таким пунктам королевская дочь, занимавшая до недавнего времени важный пост в правлении банка «Ла Кайша», может предстать перед судом в качестве обвиняемой…

Пуйдж тихонько хмыкнул: поворот как раз самый ожидаемый! Чего хотеть от Инфанты, каких таких человеческих поступков и кристально чистой совести, если она работала и продолжает работать в банке! Да, да, всякий знает: когда началался весь этот скандал, король посодействовал переводу дочери в женевское отделение – но из банковской корзины она и не думала выпадать. Да-а-а… Если кому и можно в этой грязной истории посочувствовать, так старому королю, Хуану Карлосу. Он, пожалуй, самый симпатичный во всей этой монаршей семейке.

Рожденный на итальянской чужбине, воспитанный Диктатором Франко, Хуан Карлос принял корону через два дня после рождения Пуйджа – принял и удержал в лихую годину перехода к демократии, и смог сохранить Испанию единой и неделимой, проявляя, когда это было нужно, твердость характера, железную бурбонскую волю и тонкий политический расчет. Главнокомандующий вооруженными силами Испании, генерал-капитан, рыцарь двадцати орденов и обладатель сотни наград, почетный член всех обществ, ум, честь и совесть испанской нации…

Да, да, так и есть, и Пуйдж хорошо это помнил: испанский народ любил своего короля! Пуйдж любил своего короля! А почему бы и не любить? Спортсмен, моряк, военный, видный мужчина, обходительный кавалер, властелин женских сердец и завзятый бабник, отец четырех десятков внебрачных детей – испанцы, черт побери, действительно относились к нему с теплом, и даже бесконечные эти измены королеве Софии ставили ему скорее в плюс: надо же, помазанник божий, а такой, как все.

И прямота его приводила всех подданных в неописуемый восторг: как, например, в тот раз, когда на одной из встреч небожителей в 2007-м король бросил Уго Чавесу, доставшему всех своей бесконечной болтовней: «Почему бы тебе не заткнуться?» Вот так вот запросто взял и выдал этому Чавесу, подумать только!

Испанцы потом год еще по поводу и без повода повторили эти слова, и каждый раз – с гордостью за короля. Потому что было кем гордиться, как считали тогда. Вот именно – было…

Потому что если одиннадцатый, черный для Пуйджа, год король кое-как еще пережил (и даже умудрился выступить с традиционным рождественским обращением к нации, в котором особо подчеркнул, что перед испанским правосудием все равны, от дворника до принца крови, и совершивший преступление, кто бы он ни был, одинаково понесет заслуженное наказание) – год двенадцатый для него оказался непереходимым.

Все чаще стало мелькать в заголовках масс-медиа «Дело NOOS», по которому главным обвиняемым проходил королевский зять, муж младшей дочери Хуана Карлоса инфанты Кристины – баск Иньяки Урдангарин. Этот самый Иньяки, получивший в качестве свадебного подарка от короля титул герцога Пальма-де-Майорка, проворовался вдрызг, потащив из казны семь миллионов евро – и это еще только верхушка айсберга! И если сразу инфанту Кристину всячески выгораживали, то после и ей пришлось являться в суд в качестве свидетельницы, а потом – случай неслыханный и небывалый в истории королевской семьи! – и в качестве обвиняемой.

А как они хотели?! Треть трудоспособного населения Испании сидела без работы, а те, кто работал, получали жалкие гроши – а в королевской семье, и так сидевшей на многострадальной испанской шее, воровали миллионами! Народ возроптал, а король, вместо того, чтобы вспомнить о сказанном в новогоднем обращении, делал вид, что ничего не случилось, и, более того, пытался всячески скандал замять.

И, вдобавок, будучи почетным президентом Фонда защиты дикой природы, отправился в Ботсвану – охотиться на слонов. Пуйдж и сам был завзятым охотником, но слона никогда стрелять не стал бы: охота эта, хоть по законам Ботсваны и легальная – убийство в чистом виде, причем, убийство животного редкого, даже вымирающего вида.

Никто бы о многострадальных ботсванских слонах, конечно, и не узнал бы – не сломай король в ходе охотничьих подвигов шейку бедра. Пришлось в спешном порядке доставлять его частным рейсом в Мадрид для операции – тут-то вездесущая пресса обо всем и пронюхала – в том числе и о том, в какие астрономические деньги обошлась королевская забава налогоплательщикам.

Хуан Карлос вынужден был прилюдно извиниться: мямлил в камеру что-то невразумительное о бесе, который его попутал, и о том, что «больше такое никогда не повторится» – эдакий лысый школьник-переросток после очередной двойки – да только поздно! Фальшиво до рвоты и поздно! Добрый народ – сытый народ, а испанцы досыта давно уже не едали. И еще: у испанцев – долгая память.

Королю быстро припомнили все – и воровство зятя с дочкой, и немецкую принцессу Корину цу Сайн-Витгенштейн, давнюю любовницу монарха, которая тоже мелькала на этой злополучной охоте, приглашенная туда тем же королем – за те же деньги испанских налогоплательнщиков.

Никогда еще испанский трон не шатался так споро и яростно, и никогда еще не был так близок к падению. Не то, чтобы Пуйдж был монархистом, скорее наоборот: никогда у него не вызывали особой симпатии эти надутые снобы, в особенности спесивая и надменная королева София; никогда ему не нравилось, с каким страдающим и в то же время презрительным выражением на бурбонском личике инфанта Кристина отвечает на вопросы судьи – будто это не она прекрасно была осведомлена обо всех махинациях своего супруга и не она воровала на пару с ним! Нет, Пуйдж и не думал жалеть королей – да и то, пожалел ягненок волка!

Но когда Хуан Карлос совсем недавно отрекся в пользу своего сына, наследного принца Фелипе – сразу стало понятно, что он, в сущности, больной, истрепанный многочисленными скандалами старик; а когда инфанту Кристину родной брат, ставший королем, лишил первым делом титула герцогини Пальма-де-Майоркской, и она прилюдно заплакала, обратившись разом в обычную, не самую симпатичную женщину пятидесяти лет, публично униженную и оскорбленную до глубины души – Пуйдж понял, что и короли, в общем-то – люди, пусть и не из его мира, и что даже у королей, где-то там, глубоко-глубоко, за непробиваемым, в чешуйчатых наростах, панцирем, за бронебойной грудиной бьются почти человеческие, слабые и жалкие сердца, и что им, королям, со всеми своими страстишками, пороками и заблуждениями тоже предстоит когда-то явиться на суд божий, и там-то уж действительно спрос со всех будет одинаков, и с каждого затребуют и спросят по делам его – и потому если не жалости, то хотя бы малой толики понимания они тоже заслуживают, как и всякий другой…

…И снова новость, связанная с ипотечными проблемами: очередной, уже двадцать девятый за месяц случай суицида, связанный с невозможностью заемщиков продолжать выплаты по ипотеке: в Гранаде 43-летняя женщина, в прошлом – частный предприниматель, выбросилась из окна, когда судебные приставы приступили к выселению… В квартире, которую, по решению суда, ей предстояло освободить, она проживала с престарелой матерью и двумя несовершеннолетними детьми. По статистике, каждый день в Испании лишаются таким образом крова 513 семей…

Пуйдж невесело пострекотал про себя. «Новость?» «Новость…» «Новость»! Все это перестало быть новостью еще несколько лет назад. Странно еще, что таких случаев не сотни – причем, каждый день! И всегда, всегда и везде одно и то же: выбросилась из окна, повесился перед самым приходом, облил себя бензином и поджег… «Новость»…

Кому не известно, что уже который год, с тех пор, как всюду стало полязгивать железным и чужим словом «кризис», началась эта беспощадная война банков с ипотечными должниками? Да какая там война? Война – это когда ты можешь хоть что-то противопоставить в ответ. А здесь – бойня! Массовое убийство. Уничтожение. Холокост и геноцид в одном лице.

И я даже знаю точно, сколько их было, таких случаев – сказал он себе. Я, так уж вышло, очень хорошо знаю, сколько их было. Ровно 828 – с сегодняшними двумя.

***

…Как-то, в десятом году (когда многое было уже понятно – но еще не все) шабашили они у одного профессора на загородной его вилле под Ситжесом – тот им все по полочкам и разложил. Доступно – проще некуда.

Профессор – с суровой яйцеобразной головой Брюса Уиллиса, непостижимым образом насаженной на тело Деми Мур – все время, пока они работали, продремал в гамаке на лужайке, едва прикрытый полотенцем, раскинув вольно дивные, без единого волоска, ноги…

Человек, однако, оказался серьезный, даром что марикон: заплатил на три сотни больше против оговоренного, по окончании работы устроил для коллектива барбекю с хорошим вином из Приората и, когда встал каким-то боком вопрос об ипотечных кредитах, прочел работягам маленькую бесплатную лекцию на эту злободневную тему.

– Я не беру начало кошмара, – начал профессор. Он приоделся, джинсы цвета «апельсин» ладно обнимали богатые бедра (губастый Мануэль из Наварры, младший в бригаде, глядел на профессора диковато и томно взлизывал то и дело высохшие враз губы. Пуйдж всегда подозревал, что Мануэль – марикон.) – Иначе нам придется совершить экскурс в далекое средневековье. И Федеральной Резервной Системы США мы касаться не будем – хотя она, в некотором смысле, и есть двигатель воплощенного мирового зла. И Евросоюз обсуждать в рамках сегодняшней беседы тоже не станем. Это отдельная и, вне всякого сомнения, крайне печальная тема – вступление Испании в Евросоюз: ведь с него, главным образом, нынешний крах для страны и начался.

Но рассмотрим непосредственно ипотечный кризис в нашем Королевстве – как следствие и часть кризиса общемирового, и в первую очередь – кризиса США. Однако к Испании. Как вы знаете, в свое время Испанию решено было превратить в рай для туристов и потенциальных покупателей недвижимости из-за рубежа. Строительный сектор считался, цитирую, «наиболее перспективным и конкурентноспособным в испанской экономике.» Под застройку были отданы многие закрытые до того территории, жилье раскупалось богатыми иностранцами, как горячие пирожки, и не строил тогда только ленивый.

Плюс к тому, (здесь профессор поднял к лицу ухоженный палец, внезапно и хищно облизал его и продолжил) – плюс к тому, вспомним массовый приток дешевой эмигрантской рабочей силы. А что это означает? Да что, что строительные компании получали сверхприбыли – и расширялись без меры и предела. Вот, вот оно – начало губительного перекоса.

Цены на недвижимость в условиях повышенного спроса какое-то время стабильно ползли вверх, и рекордными, причем, темпами – кстати, рекордно опережавшими и рост доходов населения. И все же, все же – зарабатывали тогда неплохо (по испанским, разумеется, меркам), и казалось, что так будет вечно.

Вот тогда-то многие испанцы и сами решили обзавестись недвижимостью – ведь хочется же, черт побери, хочется жить в своем, а не арендованном доме! А банки – тут как тут! Желаете кредит? Пожалуйста! Нет сбережений? Не беда! Мы вам и так дадим – и давали! Дороговато? Ничего, мы вам на 20, на 30, на 35 лет кредит оформим – никаких проблем! Хотите, мы и детей ваших во владельцы впишем – чтобы еще надежнее. А возникнет, по тем или иным причинам, желание продать – так в любой момент продадите, и, при растущих-то ценах, еще и навар поимеете. Риск – нулевой, а выгода, с какой стороны не возьми – неоспоримая. Убедительно? Ещё бы!

Вот только неплохо бы на несколько лет вперед заглянуть, что Испании, в общем, не свойственно. А через несколько лет произошло вот что – рынок недвижимости перенасытился. Ипотечный пузырь раздулся до последних пределов и лопнул. Цены перестали устраивать потенциальных покупателей, особенно на фоне общемировых кризисных явлений и куда более интересных предложений по недвижимости на восточном Средиземноморье.

Тысячи больших и малых строительных компаний разорились. Строили-то ведь тоже в кредит. Сотни тысяч недавно построенных объектов заморозили, еще сотни тысяч остались стоять пустыми. Люди, занятые в строительном секторе, массово стали терять работу – и это на фоне общей, растущей обвальными темпами безработицы. Вспомните, друзья, глобальный перенос промышленных предприятий в ту же Азию – с целью удешевления производства.

Но идем дальше. Люди, которые до того тратили половину семейного бюджета на ипотечные выплаты, оставшись без работы, платить, естественно, не могли. Пытались, конечно, кое-как держаться на плаву, пока были пособия. Однако пособия здесь не вечны, к тому же вскоре их до крайности урезали, а после вообще оставили один пшик. Об этом вам известно не хуже меня. И о каких, скажите, ипотечных выплатах в этих условиях речь?

Профессор прервался еще и еще выпил. Крупные капли пота стекали по мужественному его лицу. Собственное красноречие не в шутку его вдохновляло. Работяги, и Пуйдж в том числе, глотнули винца, ухватили по мясному шампуру и продолжали слушать.

– А теперь переходим к самому интересному, – продолжил профессор. – Как же поступают в этой ситуации испанские банки? Вот ситуация: платить вам провто-напросто нечем, остается одно: идти в банк и пытаться о чем-то договориться. Вы приходите, вас вежливо, даже сочувственно, выслушивают, понимающе молчат, прицокивают языком, качают сокрушенно головой – и, без особых уговоров, можно сказать, легко соглашаются дать вам отсрочку по платежам на год. Разумеется, все это нужно оформить документально – неизбежные формальности. Вам подсовывают стопку свежеотпечатанной бумаги, которую вы, на седьмом небе от счастья, подмахиваете не глядя, и считаете, что вам крупно повезло, что через год все обязательно наладится, а в банке работают на редкость чуткие и понимающие люди. Нет, друзья! Нет, нет, и еще тысячу раз нет! Подписал эти бумаги, не читая, вы уже совершили непростительную ошибку! (Здесь профессор посмотрел на работяг с суровым презрением, как будто они – каждый из них – действительно повинны были в этом грехе. Никто, впрочем, не обратил на мимику его ни малейшего внимания: профессор явно был умен, излагал умные вещи, а умного человека грех не послушать – даже если он и гей!)

– Да, да – непростительную ошибку! – повторил, распаляясь еще более, он. – Никогда, помните, никогда – никогда не подписывайте никаких документов, предварительно не прочитав их: полностью, целиком, от корки и до корки, до самый ничтожной запятой! Да, знаю, это очень непросто: потому что вам всячески будут стараться помешать это сделать, искусственно создавая вокруг атмосферу непонятной спешки, повторяя, что читать все вовсе не обязательно, что это пустые формальности и тому подобное… Не поддавайтесь на эти уловки, друзья! Потому что где-то на десятой или пятнадцатой странице, в самом низу, мельчайшим шрифтом, без лупы и не прочтешь, обязательно будет попечатана какая-нибудь редкая гадость, из-за которой потом голову впору будет сунуть в петлю. Так и здесь: в подписанных вами бумагах будет пунктик о штрафных санкциях за временное прекращение платежей, причем размеры этих санкций будут поистине варварскими и сглотнут за год едва ли не все, что вы уже успели заплатить банку. Впрочем, узнаете об этом вы только потом, когда дело дойдет до суда. А оно обязательно дойдет, я вас уверяю – кризис закончится лет через двадцать, не раньше – если закончится вообще. Итак, год миновал, платить вы по-прежнему не в состоянии, о но вой отсрочке речи уже не идет. Банк тянет еще немного, с полгодика – новые штрафные санкции, которые окончательно сожрут ваши прежние платежи, а после подает на вас в суд.

– Квартира, как залоговая собственность, выставляется на аукцион, где сам же банк, через свою созданную специально для этих целей организацию, ее и покупает, но уже не за ту, раз дутую сверх всякой меры, сумму, в которую он сам же когда-то ее и оценил, а за совсем другие, не в пример более скромные деньги. А как иначе? Кризис, ситуация изменилась к худшему, цены на недвижимость рухнули – все, дескать, по-честному. Улавливаете, как мудро все устроено в банковской сфере? Что бы не случилось, все риски несет клиент, и только клиент, а никак не банк, который предусмотрительно избавил себя от них при любой ситуации.

– И что же получается: двадцать, допустим, лет вы пахали на ипотеку, отказывая себе в самом необходимом – и остались в итоге бездомным должником! Почему бездомным – понятно. А почему должником? Да потому что, если даже сумма так называемой «продажи» и перекрыла остаток вашего долга банку – не стоит забывать о судебных издержках, которые тоже лягут на вас, как на проигравшую сторону. И поверьте – издержки эти поистине огромны: речь идет о многих десятках тысяч! И это еще самый безобидный вариант – хотя, когда тебя вышвыривают из дома, за который ты честно платил двадцать лет, вряд ли ты назовешь его безобидным! А в случае, если вы успели проплатить всего пять или десять лет и, как следствие, до кредитного тела едва добрались? Прибавим к судебным издержкам еще и весьма весомый долг банку! И в том и в другом случае, друзья, результат неутешителен: жилья, которое вы наивно привыкли считать своим, у вас больше нет, и существуете вы, с голодной семьей и неподъемным долгом, на улице.