Читать книгу "Красное спокойствие"

Глава 6. Охотятся все!

Барселона. 10—05

Даже не так – ОХОТА.

Каждый появляется на свет для чего-то: Сальвадор Дали – чтобы писать картины, чудить и будоражить дремлющий мир; Монсеррат Кабалье – чтобы петь, как не умеет никто; Леонель Месси – чтобы гонять виртуозно мяч и не платить налоги; тетушка Анна – чтобы выпекать лучшие в мире круассаны; Монсе – для любви…

А он, Пуйдж, родился для охоты – охоты на крупную дичь. И хорошо, что вовремя понял это. А где еще в мире такая кабанья охота, как в Пиренеях? Злого и осторожного зверя кабана Пуйдж охотил всяко: и с засидки, и коллективным загоном, и с собаками вдвоем с Моралесом – однако всем другим предпочитал ночную охоту с подхода.

Вот где настоящее дело: ты один, и зверь один, а скрадывать кабана в одиночку ночью и добрать его чисто и без проблем – умение не простое и не самое безопасное. Науку эту Пуйдж превзошел в совершенстве и считал теперь такой же неотъемлемой и естественной частью своего бытия, как необходимость регулярно дышать, есть мясо или спать с женщиной.

Впрочем, кто в пиренейской стороне, в том же Сорте, не охотился?

Охотились все.

Моралеса Пуйдж не считал: во-первых, тот был все же из Барселоны, а во-вторых, сказать «Моралес охотился» – все одно, что заявить какую-нибудь пошлость вроде: «Свиньи сделаны из мяса», или «Каталония – центр Земли», или «Барселона – лучший футбольный клуб в мире». Глупо, ей-богу, сообщать истины, которые и так всякому известны.

Моралес, как и Пуйдж, уродился охотником. Иногда Пуйджу казалось даже, что из своей матери – толстоногой, с родинкой в половину левой щеки, доньи Летисии – крошка Моралес выскочил уже с охотничьм карабином, хлебнул на скорую руку материнского молочка и тут же помчался добывать зверя.

Однако и без Моралеса охотников имелось в достатке.

…Охотился шеф Пуйджа, старый Кадафалк: широкий, как каталонская готика, грузный и красивый, с одышкой и свисающим ниже паха брюхом – душа компании, весельчак, любящий отец, идеальный муж и большой поклонник китайских девочек-официанток.

На облавные охоты Кадафалк приезжал на зеленой «Наварре», такой же большой, как и сам он, тяжело выдавливал свои полтора центнера из салона – и тут же, так уж получалось, образовывал центр.

К Кадафалку спешили здороваться, у «Наварры» собиралась толпа: звучал общий смех, то и дело перекрываемый басовитым смехолаем самого Кадафалка; десять рук тянулись к матерому великану с зажигалкой, едва успевал тот достать сигарету; веером слетали с пивных бутылок пробки, чтобы Кадафалк мог утолить жажду – и все это само собой.

Маленький Пуйдж втихую даже завидовал популярности шефа, хотя чему тут удивляться: под началом Кадафалка работали десятки людей, и управляться с горным народцем ему было не привыкать.

…Охотился Хоселито, старший хозяйский сын, большой модник, любитель роскошных машин, клуба «Опиум Мар» и почетный фанат «Барсы». Со многими из футболистов Хоселито был знаком лично, а с Жераром Пике состоял даже в почти-приятельских отношениях.

Пуйдж узнал об этом в первый же день, когда пришел устраиваться на работу: с фотографии на офисной стене, улыбаясь в шестьдесят четыре зуба, стояли в обнимку оба красавчика – Жерар и Хоселито, похожие, словно близнецы-братья, разве что Жерар чуть посуше и выше, а Хоселито – малость шире и жопастее.

Понятно, что при отцовой повадке и его же кошельке Хоселито отбоя не знал от женщин. На объектах он бывал немного шумноват, въедлив, но работу знал и придирался, в общем, по делу.

Хороший парень, вот только прихвастнуть любит и излишне горяч, что для охоты лишнее. А вообще Пуйдж понимал хозяйского сынка замечательно: будь сам Пуйдж из богатой семьи – разве не стал бы он по молодости куражиться? Стал бы, и еще как!

…Охотился младший сын Кадафалка, Джорди-Марикон – чистое недоразумение и позор уважаемой семьи. Джорди красил ресницы, трахался в зад и ездил на Сеате «Ибица» – ездил, главным образом, в гей-столицу Ситжес, где его в этот самый зад и трахали.

«Хочешь я отсосу у тебя? Совсем бесплатно, за так. Посмотришь, как я умею это делать,» – в открытую предложил Джорди-Марикон Пуйджу, появившись как-то на стройке. Забавное то было зрелище: гей в малиновых штанах в окружении строительных лесов и разнокалиберных работяг. Впрочем, коллеги Пуйджа и не подумали удивляться – видимо, такое происходило не в первый раз. Обалдевший от неслыханной наглости, Пуйдж тогда послал его куда подальше, и Джорди, обидевшись, ретировался – но глаза при встрече строить не перестал.

На кой черт, справшивается, марикону охота? Да ни на кой! Но, поскольку мероприятие самое что ни на есть традиционно-семейное, а Кадафалки – семья, и даже не так: Семья, а, пожалуй, лучше эдак: СЕМЬЯ – посягнуть на фамильные устои Джорди-Марикон даже не пытался.

…Охотилась секретарша, юрист, бухгалтер, доверенное лицо и «левая рука» Кадафалка, и все это в одном лице – рыжая Биби. Би-би. Би Би. Хорошая рыжая Биби. Вот именно – «хорошая». Больше о Биби и сказать-то ничего не скажешь – если не захочешь обидеть. Пуйдж, думая о ней, мимо воли улыбнулся.

Впервые он увидал ее в приемной Кадафалка – увидал и поразился жестокости Бога. Всевышний, когда лепил Биби, явно находился не в лучшем из настроений. Известное дело, каталонки – не самые видные женщины на земле. Хотя…

Это как посмотреть и с кем сравнивать: если с русскими красавицами, которых с конца 90-х в Барселоне стало появляться все больше, то здесь, конечно, все ясно – с этими не только каталонкам, но и вообще кому-либо тягаться трудно; а вот если с женщинами басков, то и каталонки – вполне себе ничего!

Но Биби, эта Биби…

У всякой женщины, даже самой что ни на есть неприглядной, есть за что зацепиться мужскому взгляду. У Биби – не было. Вообще. Совсем. Бесповоротно! Ноль, пустота в пустоте, мышь полевая в камуфляже, пожизненая прививка не от секса, но от самого желания его…

Вдобавок ко всему, Биби упражнялась на виолончели – об этом наблюдательному Пуйджу сообщила маленькая, в зеленой рамке, фотография на ее рабочем столе – и это окончательно никуда не годилось. Пуйдж, не будучи музыкальным гурманом, больше тяготел к року и ритм-энд-блюзу. Классика, признаться честно, всегда вызывала в нем угрюмую и стойкую антипатию.

Тогда, в приемной Кадафалка, подивившись и внутренне пострекотав, Пуйдж попытался представить себя и Биби в постели: традиционный и самый верный способ определения женской годности. Попытался – и не смог. Куда проще, казалось ему, трахнуть виолончель – уж в той-то женского не в пример больше!

И все же инструмент Биби сохранил девственность, а внутрь хозяйки своим «альмогаваром» Пуйдж, был грех, все-таки забрался. Правда, значительно позже, когда у него появился дом, и выяснилось, что Биби – его соседка.

Именно так: по-простому, по-соседски она заглянула к Пуйджу вскоре после новоселья. Они скоротали вечерок у камина за приятной болтовней и бутылкой красного из Приорат. Болтать с Биби было одно удовольствие: через пять минут Пуйджу казалось, что он знает Биби с начальной, как минимум, школы.

Кое-что рассказывала и она. Как выяснилось, Биби успела побывать за безмозглым и быстро отставленным ею мужем, страдавшим редкой для Каталонии болезнью: алкоголизмом, и твердо уверенным, что денег, которые зарабатывает она, вполне достаточно для того, чтобы сам он мог не ударять палец о палец, потихоньку погружаясь в приятную зеленоватую муть запасов их винного погреба. Сама Биби, привыкшая работать и жить активно, так не считала – отсюда и развод, после которого она предпочла оставаться свободной.

Однако куда больше говорил сам Пуйдж. Он не мастер был произносить длинные речи, да и нечасто испытывал такое желание – а тут словно прорвало. Редкий и редкостный человеческий дар – уметь слушать, и у Биби он как раз был.

Иной раз она вставала, чтобы подбросить полешко в камин, и Пуйдж удивленно отмечал, что с куда меньшей неприязнью посматривает на ее тощую джинсовую заднцу.

В конце концов – это всего лишь вопрос приоритетов. У Пуйджа, человека простого и приземленного, приоритеты еще с юности были обозначены четко и недвусмысленно: у женщины, раз уж она женщина, должно быть тело. Должно быть – и точка! А милые, милые кости – это, извините, не по нему.

Ну, а если взять иные, более изысканные сферы? Если взять мир высокой моды и взглянуть на моделей? Что ты увидишь там – кости! Откровенные кости, обтянутые тонкой и бледной кожицей. Лица, сходу дающие понять, причем, во всех деталях, как будет выглядеть череп обладательницы этого самого лица после смерти. То-то и оно – ты увидишь скелеты, в которых непонятно как еще теплится жизнь – скелеты, укрученные в эксклюзивное тряпье и пытающиеся убедить публику, что это – красиво. Тьфу, чертовщина!

Совершив этот краткий мысленный экскурс в модельный мир, Пуйдж содрогнулся и испуганно пострекотал. На фоне бесплотных супермоделей Биби выглядела почти упитанной.

Завершилось все, как и должно было завершиться – в постели Биби была умела и жадна до неприличия. Пуйдж, удивляясь, побывал в неожиданном раю, и даже не один раз – но после долго не мог избавиться от чувства неловкости: все-таки, при свете дня, жутко нехороша была Биби, да и вообще, куда больше она подходила на роль друга, а трахать друзей Пуйдж, так сложилось, не привык. Больше меж ними такого не было: тем более, посе того, как из небытия, из пепла, из пены морской появилась Монсе – его Монсе.

…Охотился Марти Сагарра – друг Кадафалка-старшего и Пунти. Сагарра всегда, и на охоте в особенности, расфуфырен был так, словно вот-вот, через две минуты, ему предстояла аудиенция у короля. «Немецкий стиль» – так назвал бы это Пуйдж: угловатый и мощный, как лакированный танк, пятьдесят пятый «Гелентваген», дорогая охотничья шляпа с пером, штучной работы карабин «Блейзер» (у Сагарры была целая коллекция хороших стволов), немецкий же и снова штучный, размером с небольшой меч, хиршфангер – Сагарра и в самом деле был экипирован по-королевски.

Король или не Король, а действительно: всякому в Сорте было ведомо, что когда-то Сагарра был вхож в дальний круг знакомых каталонского резидента, правда не нынешнего, а прежнего – того, что уже доживал земной срок и ходил сейчас под судом за три сотни украденных миллионов.

Под судом находились и родственники его – только все это привычный фарс, и не более. В Испании всегда так: политику или банкиру дают украсть на века вперед, и спрятать, и пожить на всю катушку лет эдак двадцать – а потом уже начинают робко покрикивать: «держи вора». И эдак из раза в раз, из одного продажного поколения в другое – правило хорошего тона, не иначе.

Вот и Сагарра: тоже, вроде бы, имя его упоминалась в связи с аферами экс-Главы – и что с того? Закончилось-то все ничем. Как и прежде, Сагарра явно был доволен собой, и двигался, как испанский гранд, и пищу вкушал с величавой медлительностью магната, когда, по завершении охоты, им случалось ужинать в семейном ресторане «у Луиса» с видом на ушастую скалу Педрафорка.

Однако временами, без всякой видимой причины, вся респектабельность, неторопливость и лоск враз сыпались с Сагарры легкой шелухой, он сжимался, как-то втягивался в себя, делаясь вдвое меньше, и начиналось: голову его на дрябловатой удлиненной шее дергало сильнейшим нервным тиком, при этом он еще и взлаивал коротко в такт, взглядывая округ испуганными, широко раскрытыми детскими глазами. Меж тем, бояться ему было нечего и некого – побаивались, или, скорее, опасались его.

Так Сагарра гавкал минуты три, а то и пять: напуганный до смерти лысый мальчик-собака шестидесяти лет от роду – а после, так же внезапно, тик прекращался, и снова на сцену вышагивал сомнительный, помятый изрядно император. Честно сказать, приязни к Саграрре это не добавляло. Всем в Сорте, опять же, было известно, что у Сагарры кокаиновый бизнес в Барселоне и там же – доля в одном из элитных публичных домов, а на трассе С-25 безраздельно ему принадлежат сразу два «клуба»: «Бубус» и «Вила Белья».

«Вилу Белью» во времена оны посещал неоднократно и Пуйдж – и девочки там, надо сказать, работали славные. Но посещения посещениями, а сам Пуйдж торговать пи*дами и смертью ни за что не стал бы.

Каждый раз, когда ему приходилось разговаривать с Сагаррой, он испытывал одно и то же чувство: как будто его силком заставляют жрать комки мелованной бумаги, а он вынужден давиться и жевать, жевать, жевать, опасаясь каждый раз, что вот-вот захрустит на зубах запрятанное в бумаге стекло.

Сагарра давно отпраздновал шестидесятилетний юбилей, был вдов, шепеляв, подкачан, красил волосы и подтягивал дважды лицо. В любовницах у него числилась Долорес Пиньеро, в два с лишним раза моложе его – совсем, можно сказать, девчонка.

Тип, одним словом, был еще тот, однако любил охоту – а это меняло многое.

И все же, все же: изначально и до конца Сагарра был глубоко Пуйджу антипатичен – и, как впоследствии выяснилось, не без причины.

…Охотилась упомянутая Долорес Пиньеро, или «Корочка» – служащая Пиренейского Банка. «Корочкой» про себя звал ее Пуйдж: лицо Долорес действительно походило на сильно зауженную книзу арбузную корку – и при этой своей особенности, а точнее, несмотря на нее, она дивно была хороша. И сексуальна – да еще как!

Пуйдж почуял это сразу же, едва ступив ногою за банковский порог: не отдавая еще себе отчет в том, что происходит, но зная, что где-то здесь, рядом, в аккуратном офисном интерьере запрятан сильнейший эротический магнит.

Да, да, все так: где-то здесь обитала пахучая, свеженькая самка такого мощного действия, что Пуйдж разом взмок, а «альмогавар» его сделал мгновенную стойку. И когда Долорес, невидная этим своим треугольно-корочным лицом, поднялась из-за стойки и вынырнула из стеклянного аквариума, чтобы сопроводить Пуйджа к директору, сеньору Пунти – магнит этот тут же и обнаружился.

Пуйджу приходилось не раз слышать выражение «говорящий взгляд» – так вот, у Долорес говорило всё, кроме взгляда. Глаза – две дохловатых оливки на тусклом треугольнике лица – молчали беспросветно и мертво, однако все прочее! Мадре Миа! Лик монастырской послушницы при формах порнозвезды – контрастец был еще тот! Не-е-ет: может быть, она и сидела в аквариуме, но рыбой или, тем более, монахиней назвать ее не повернулся бы язык!

И девочка явно знала свои сильные стороны: при всей сдержанной строгости офисных протокольных одежд брючки у ней были в обтяжку, на самой грани банковского приличия, да и пиджачок наилучшим образом подчеркивал самый волнительный для мужского глаза переход: от узенькой, в рюмку, талии к славным налитым объемам ниже. И вышагивала она славно: непокорной и крепкой молодой лошадкой – не вышагивала, а гарцевала. Так и хотелось вонзить нее шпоры и посмотреть, на что она способна в галопе! Эх!

Идя за Долорес, Пуйдж прикрывал рукой бунтующую плоть, стараясь на смотреть на тыл проклятой девчонки (Корочке едва стукнуло двадцать пять) – но глаза отказывались слушать хозяина.

Так, с рвущим джинсы «альмогаваром», он и прибыл на самую важную в своей судьбе встречу – с директором Пунти.

…Понятное дело, Пунти тоже охотился.

Директор банка сеньор Пунти! Тот самый Пунти, который оформил Пуйджу ипотечный кредит! Тот самый сеньор Пунти, который, единственный из горожан, имел двадцать шесть зубных имплантов в одном своем рту и по этой, может быть, причине, улыбался даже чаще, чем средний каталонец – а каталонцев в хмурости никак не упрекнешь!

Еще Пунти играл в гольф, летал на крыле и к сорока четырем годам успел одвоветь дважды, причем, каждый раз с выгодой для себя. Детей ни в одном из браков он не нажил.

В первый раз, на охоте, увидав вертикальную дыню головы банкира и пообщавшись с ним, Пуйдж долго потом не мог избавиться от мысли, что где-то между костлявой задницей и спиной у того обязательно должна быть кнопка, приводящая этот замысловатый и баснословно дорогой механизм в действие.

Так это ощущение и пребывало с Пуйджем долгое время: Пунти – не человек из кожи, костей, мяса, крови и требухи, а какой-то хитроумный, совершенно исполненный аппарат; продукт новейших японских технологий, бездна сложнейших микросхем и вершина конструкторской мысли – но никак не зачатое в материнском чреве существо.

…Вообще-то, уходя чуть в сторону и говоря начистоту, всё это были люди абсолютно не его, Пуйджа, круга. Ведь кто такой, по большому счету, Пуйдж? Простой работяга, человек в ботинках со стальными носами – а они? Сливки общества, оплот города, элита провинциальной дыры, пиренейская высшая каста – вовек бы Пуйджу не оказаться среди них, когда бы не хозяин его, старый Кадафалк.

…Пару раз маленький Пудж по приглашению шефа выпил с ним пива в баре «Хабали» – и, сам того не заметив, выложил Кадафалку о себе всё – благо, что та и не особенно что и было выкладывать. И тут же, с обычными для него широтой и радушием, Кадафалк пригласил Пуйджа поохотиться в ближайшие выходные вместе. А там выяснилось, что на каждой, всякой и всяческой охоте, тем более, кабаньей, маленький Пуйдж – большой клад.

Разузнать, подготовить, договориться, заказать, расставить – одним словом, организовать весь охотничий процесс – отныне всеми этими охотничьми вопросами ведал Пуйдж, и, чего уж врать, даже гордился где-то в глубине души тем, что во всем, что касается охоты, эти, не его уровня, люди слушаются его беспрекословно. Непонятно по какому поводу – но гордился. А и то: шутка ли, когда указаниям твоим подчиняется твой собственный шеф или скользкий полубандит Сагарра, или Корочка, или, что еще невероятнее, сеньор Пунти? Льстило, льстило это его самолюбию – чего уж скрывать…

Эк тебя понесло, усмехнулся он. Всех выволакиваешь на свет и расставляешь в круг – будто собрался танцевать с ними воскресную сардану. Ну, а что поделать, если сегодня такой особенный день? Сегодня нужно это – как следует подумать и повспоминать.

И если уж зашли такие танцы, с охотничьим уклоном – как тут не вспомнить деда Пепе?

ГлавА 7. Дед Пепе

Барселона. 10—15

Охота и горы, великий «Эль Пиринео» – все это от деда Пепе, «старого Пуйджа», как назвала его сеньора Кинтана.

Дед Пепе – целая легенда: взять уже то, что закадычным дружком его детства был сам Рамон Меркадер, будущий убийца Троцкого!

В начале 20-х Меркадеры как раз обеднели и перебралась жить в старый город, на улицу Ампле, аккурат в двух шагах от базилики Мерсе. Дед рассказывал, что частенько обедал у Меркадеров, и каждый раз, идя туда, боялся пуще смерти момента, когда придется здороваться с мамой Рамона, доньей Каридад дель Рио: очень уж страшные у той были глаза!

– Как глянет, так и разберет тебя по винтикам, до самой станины! – рассказывал дед. – И шевельнуться боишься: точно как на допросе или у зубного врача! А женщина была душевная, и помогала многим, и соседи ее уважали, а поди ж ты – такой взгляд!

Бояться, впрочем, нужно было не деду, а Льву Троцкому – но выяснилось это много позже.

При таких-то знакомствах не удивительно, что с первых же дней Гражданской Войны дед воевал за Республику. Именно, что не сидел в городской милиции и не сводил личные счеты с классовыми врагами, как делали тогда многие. Именно, что не жег барселонские церкви и не убивал выстрелом в затылок безоружных приходских священников, предварительно поставив их на колени – или не распинал их заживо на кресте. Именно, что не вытаскивал из склепов барселонских монастырей истлевшие трупы монахов и не устраивал из них страшные вертепы на городских площадях – как делали многие.

Дед Пепе воевал: воевал с винтовкой в руках против таких же испанцев с оружием – но классовых врагов. Он прошел все возможные фронты и направления, дважды был ранен, попал под Тортосой в плен, чудом избежал расстрела, бежал и снова воевал, а в 39-м, когда Республика, преданная и проданная, блевала, издыхая, сгустками черной крови, через Ронсевальское ущелье, как когда-то Роланд, ушел с сотней товарищей во Францию и стал «маки».

Дед был одним из 32-х испанцев, которые 22 августа 1944-го в пух и прах раздолбали коллону немцев, отступавшую из Марселя – 1300 человек, 60 грузовиков и 6 танков, шутка ли! После освобождения Франции дед Пепе вернулся в Пиренеи. В октябре 44-го в числе 8-ми тысяч партизан, захвативших и удерживавших каталонскую долину Аран в течении 10 дней, тоже был дед Пепе.

В 47-м его арестовали по доносу провокатора в Бенаске, куда он бегал по ночам к местной красавице Нурии, батрачке и круглой сироте. Арестовали и Нурию – за пособничество бандитам, и полтора года держали в барселонской тюрьме «Карсель Модело». Обращались с ней нехорошо – от пыток половина головы ее поседела и она несколько повредилась в уме.

Дед отсидел пять с половиной лет в крепости Монжуик. Дважды его поднимали на рассвете и выводили в ров Святой Евлалии расстреливать – а все же не расстреляли: потому, может быть, что он не сводил личные счеты с классовыми врагами, не насиловал монахинь и не убивал городских священников.

На допросах ему выбили одиннадцать зубов, сломали половину ребер и все пальцы на левой руке. Выйдя из тюрьмы, он вставил недостающие зубы, женился на Нурии и продолжил род.

Как-то Нурии сделалось дурно у входа в церковь Санта-Мария дель Пи, где она бывала каждое воскресенье на мессе. Потеряв сознание, она поехала стремительно вниз, к камням неласковым ступеней – и хорошо, что рядом были люди. Прихожане привели ее в чувство и помогли добраться до дома.

Там она поведала мужу то, о чем не решалась заговорить ранее: оказывается, в тюрьме ее четырежды насиловали, предварительно вставив в рот ствол пистолета – и одного из насильников, косоглазого галисийца по прозвищу «Трехпалый», она увидела и узнала. Тот, разодетый с воскресном шиком, курил сигару за столиком кафе справа от церковного портала, аккурат под сосной – достойный гражданин достойного города. Нурия узнала бы его и в хоккейной маске – все четыре раза, издеваясь над нею, он лютовал хуже прочих. Дед, выслушав, не сказал ничего – просто обнял, гладил по крашеным, чтобы скрыть седину, волосам и молчал.

Через три с половиной месяца, за день до Святого Рождества, «Трехпалого» обнаружили мертвым в порту, неподалеку от монумента Колумбу: галисиец лежал со спущенными штанами, уставясь незряче в небесную глубь; член его аккуратно был отрезан и вставлен ему же в зубы. Чтобы проделать это, убийце пришлось разжать их чем-то твердым, похоже, клинком ножа, и он не очень-то церемонился: резцы убитого были криво обломаны там и здесь. Страшнее же всего была замерзшая улыбка разрезанного от уха до уха рта – с ней мертвый галисиец походил на захлебнувшегося кровью клоуна.

К деду приходили и забрали его с собой – нашелся свидетель, утверждавший, что видел его в ту ночь недалеко от места преступления. Спас деда Пепе муж сеньоры Кинтана, тот самый сомнительный адвокат Жозеп, под присягой показавший, что вечер и ночь убийства сосед, поругавшись с женой Нурией, провел у них дома, не покидая квартиру ни на миг, вплоть до седьмого часа утра. То же подтвердила и сама сеньора Кинтана.

Кинтана были на хорошему счету у режима – слово их имело вес. Убийство, по выводам следствия, было совершено не позднее часа, много двух, утра – дед не вписывался в эту картину. Да в конце концов, мало ли врагов было у пьяницы, бабника и афериста «Трехпалого»?

Деда, продержав два дня в камере, отпустили, тем более, всем было известно, что он покончил с былыми заблуждениями, остепенился и вел жизнь добропорядочного гражданина великой Испании, что подтверждалось и сертификатом о примерном поведении, регулярно выдаваемым приходским священником.

Это так: на политике после тюрьмы дед поставил жирный, с багровой каймой, крест. Похоже, у него были на то причины.

– Республику продали. Продали такие же, что сейчас у руля. По большому счету, это одни и те же люди. Если можно назвать их людьми. Республику продали – и я знаю, кто это сделал. Те люди, ради кого я готов был пойти на смерть. А мы для них, как выяснилось – расходный материал. Как и для тех, что сейчас держат власть. Использовал – и в мусор. И разницы нет, какого цвета мусор – красный, белый, коричневый или голубой. Мусор – он мусор и есть. И на свалке ему самое место. Посмотри на эти гладкие рожи в телевизоре – ради таких я рисковал когда-то своей молодой и глупой головой! Я когда-то за великую честь считал пожать руку самому Сантьяго Карильо, я смотрел на него, как юная кармелитка на Христа во плоти – а чем все закончилось? Будь в этом необходимость, мы, пиренейские «маки», могли держаться в горах хоть по сегодняшний день, и ни одна сволочь нас оттуда не выкурила бы. Да что говорить… Каброны! – эти слова Пуйдж, уже будучи постарше, слышал от деда Пепе не раз.

И все же дед лукавил. Претензии его относились не к самой идее, а, скорее, к негодным ее проводникам. И как бы не костерил он коммунистов на все корки и лады, небольшая фотография лысого, лобастого, как волк, человека с жестокими глазами азиата – Ульянова-Ленина – по-прежнему украшала комод в гостиной его дома. Всякому, мало-мальски знавшему деда, было понятно: в душе старый Пепе навсегда остался верен идеалам республиканской юности.

«Старый Пепе»… Пуйдж помнил себя и окружающее лет с трех: деду, стало быть к тому времени стукнуло уже 65, но назвать его «старым» – значило сильно согрешить против истины. Дел охотился, бегал вдоль моря по утрам, купался круглый год, участвовал в Барселонском Марафоне, ездил на спортивном велосипеде и со спины вполне мог сойти за атлетического, разве что поседевшего раньше времени, юношу. И ликом дед Пепе был ясен и прост, и глаза на лице носил такие же: пронзительной голубизны и детской какой-то задиристости.

И словами дед сорить не любил. Если бы он был гитаристом, то наверняка играл бы, как Джордж Харрисон – немного, но веско и всегда по существу.

С 54-го года и до выхода на пенсию дед оттрубил на заводе «Сеат» в Мартореле: начал с рабочего на конвейере, выучился, уже на четвертом десятке, на инженера по технике безопасности, и несчастных случаев при нем на заводе был самый мизер.

Когда на 15-летие «Сеата» деда Пепе премировали маузеровским карабином ручной сборки – за безупречную службу – он, принимая подарок из рук директора, чуть улыбнулся: в 39-м он видел его узкое и нервное лицо с характерными, заостренной формы, ушами в перекрестье прицела. Когда-то они были непримиримыми классовыми врагами – а теперь сообща трудились на благо Королевства.

Вскоре и штучный карабин, и многое другое деду пришлось продать: нужны были деньги на лечение Нурии. Бабушку Нурию Пуйдж не помнил и помнить не мог: она много болела и умерла еще до его рождения.

Схоронив жену и выйдя на пенсию, дед все свое время проводил в Пиренейских горах – охотился, рыбачил или ходил горными тропами.

Как только Пуйдж самую малость подрос, дед взял его как-то с собой в Андорру: таскать из быстрой холодной воды форель на реке Валира – и после стал брать регулярно. Так началось посвящение Пуйджа в великие Пиренеи.

Дед же подарил ему первое ружье – старенький Браунинг, и с дедом Пуйдж взял первого своего кабана.

…Эх, было, было – Пуйдж мечтательно улыбнулся. «Кабана» – сильно, может быть, сказано: скорее, подсвинка весом килограммов на семьдесят, но и Пуйдж тогда был не подсвинком даже, а самым что ни на есть сосунком – так что здесь все поровну и по справедливости.

Попасть точно тогда у него не получилось. Пуйдж слышал удар пули в кость, зверь ухнул в заросли, но далеко не ушел. Когда они с дедом добрались до него по кровавому следу, кабан, поводя длинной мордой и кратко охая, вскочил было на передние ноги – и пал снова: задние не работали, пуля перебила позвоночник.

От недавнего преследования, а еще больше – от переизбытка адреналина сердце Пуйджа бесновалось так, что, казалось, проломит вот-вот грудину и камнем из пращи уйдет в пиренейскую синь.

Кабана нужно было добирать, и Пудж, поднимая ружье, сделал было шаг к зверю, но дед движением руки остановил его. Усевшись на подржавленном валуне, он вертел сигарету, время от временни взглядывая внимательно на притихшего кабана – и закурил – что делал крайне редко, а на охоте – и вообще никогда. Докурив, он еще раз оглядел зверя, вытащил из ножен тяжелый, широкий у пяты клинка кинжал «Антонио Кобарси» – и подал Пуйджу, рукоятью вперед.

Вот был номер! Пуйдж, вспоминая, даже сейчас ощутил на секунду холод мгновенного и липкого ужаса, испытанного им тогда. Стыдно признаться, но он почти ненавидел деда Пепе, пусть и недолго – однако покорно принял костяную рукоять во вспотевшую разом ладонь, механическим манером развернулся и убедился, что ног у него больше нет: вместо них какой-то шутник всучил ему чужие и неудобные, не по росту, костыли.

На этих костылях Пуйдж и пытался идти к зверю. Что и как делать – было говорено ранее и объяснялось тысячу раз, и Пуйдж уже видел однажды, как проделывал это дед Пепе. Тогда казалось, сам он, придет время, сделает то же самое играючи – а теперь такая вот оказия!

Он не хотел и не мог идти – и шел. Теперь их двое было в целом мире: недостреленный Пуйджем, обреченный и все равно смертельно опасный кабан и сам Пуйдж, с единственным своим аргументом – двадцатью сантиметрами обоюдострого клинка с долом посередине. Потому как ни храбрости, ни решимости не было в нем и в помине. Ничего не было.

Была лишь костяная рукоять, в которую он вцепился такими же, окостеневшими враз, пальцами, и были двадцать обоюдоострых сантиметров: стальная, сходящаяяся в точку острия, дорожка, на которой им со зверем было не разойтись, потому как места на ней хватало только для одной жизни: или Пуйджа, или кабана, и никак иначе.

Подходя к зверю со спины, он мысленно успел оплакать и похоронить себя семь, никак не менее, раз, а после жесткая длинная щетина была уже рядом, и еще ближе, и он, выцеливая, застыл на миг и перестал даже дышать, а после поразился тому, как легко, словно в теплое масло, ушло все тело клинка, вплоть до гарды, в волосатую тушу, и, сидя на нем верхом, успел даже поорудовать там, в кровавой глубине, подвытаскивая кинжал, меняя чуть-чуть угол и загоняя вновь, пытаясь повернее нащупать стальным пальцем упрямое сердце…

Все это заняло не более полутора секунд, а после кабан, в последнем отчаянном усилии, сбросил Пуджа с себя, как тряпичную негодную куклу, и дернулся было к нему страшным алчущим рылом, норовя напоследок убить или хотя бы искалечить – однако завалился тут же набок и дошел.

Дед Пепе знал, что делает. И десяток царапин с парой синяков, полученные в тот день маленьким Пуйджем, и сломанный мизинец, вывихнутая при падении ступня и обмоченные, конечно же, штаны – ничего не меняли. Собственно, именно там и тогда Пуйдж перестал быть «маленьким» – хоть и понял это значительно позже. А поняв, всегда был деду за это благодарен.