Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

Теперь душ было семеро. Одна лишь Лика переживала лёгкое недоумение – все души это чувствовали, однако ложь Агне добавила горькую досаду, да так много, что из глаз Нордина потекли слёзы. Даже сейчас он не мог не думать о Разифе – у души нет родительского сердца, но в ней остается его стонущая боль.

Тем временем будто подул ветер, сразу со всех сторон, и сияния стали смещаться к центру и смешиваться. Образовалось одно, а мы, семеро душ – внутри, снова в воображаемых образах и видимые. Стоим в пустоте, только пустота окрашена в тона и полутона наших сияний. Вокруг темень и сияние в неё вжималось само или вдавливалось чем-то, становясь мало-помалу сферой. По моим ощущениям мы продвигались, но определить скорость и направление было невозможно.

Марта всё ещё держала меня за руку, её взгляд умолял – не отпускай! Мне, конечно, хотелось её успокоить, только я и сам нуждался в этом. Нордин шарил глазами по периметру – искал Агне, но её нигде не было видно. Эгле и Йонас стояли к нам спинами. Мераб с неподвижным лицом стоял напротив Лики, держа её за руки, а она едва держалась на ногах от тяжести и напряжения новых ощущений.

Нечто внутри нас лишило всех подвижности и голоса, будто желало, чтобы мы только наблюдали за чем-то, что должно быть очень важным или сокровенным для каждой души. Но что? Я лишь успел об этом подумать, как тут же оказался с внешней стороны сияния. И сразу же узнал место, куда меня только что отправила Вечность… Я оглянулся на сияние – оно играло четырьмя цветами, оставаясь при этом прозрачным, но ни одной души в сфере уже не было.

…Здесь, на цветочном подворье дома Костика, с которым Станислаф подружился в аквапарке, где оба работали инструкторами, они с компанией отмечали свой первый трудовой и честный заработок. Тогда был полдень, родители Кости – на работе, и молоденьким парням никто не мог помешать в затенённой диким виноградом беседке преспокойно пить пиво. С азовскими вялеными бычками! Пили много – заработали ведь, и шумели тоже много. На шум и пришли гости – трое, с растопыренными веерами пальцами. Блатные или крутые, или что-то в этом роде. Дать им пива было не жалко, но повели себя, все трое, нагло, что и возмутило Станислафа. По-хорошему они уйти не захотели, тогда он вышел к ним из беседки, чтобы проводить незваных гостей до калитки. Он был настроен решительно, и не потому даже, что его пацанов было больше – с раннего детства не любил царапающихся, кусающихся и верещащих. Эти трое были именно такими: хищниками, и где-то такого же возраста.

Из беседки он вышел с пивом и этой же рукой, в которой держал бутылку, указывал на выход, говоря, что так угощение не просят. Ещё что-то сказал – не помню уже, что именно – и в этот момент прилетел кулак от среднего из троих. И прямо ему в челюсть. Удар был настолько резкий, что он не сразу и сообразил, кто его ударил. И лишь по глазам, непроницаемым, но жутко холодным, ему стало понятно, кто это сделал. Он понимал, что нужно тут же ответить ударом на удар и не стоять перед изготовившейся к драке троицей и притихшими в беседки пацанами в роли напросившегося на неприятности, однако Станислаф стоял и ничего не делал. Глаза, лишь одни глаза, что напротив, подчинили его, сломали внутри что-то и вогнали в ступор. В этот момент он не чувствовал боли от удара кулака, но ему было очень больно от собственного бессилия. Хотя сила-то в нём была, но в нём не было чего-то ещё для удара в ответ. И вон как вышло: сам вызвался проучить наглецов, а в очередной раз наказали его. И этот – с ледяным взглядом и не крепкий с виду, и пятеро приятелей, что у него за спиной напряженно сопели и потели на жаре от выпитого пива, да помалкивали в ту самую тряпочку, получается – вместе и наказали.

А я знал-знал, что так всё и случится. Пытался даже докричаться до памяти – скажи, напомни Станислафу слова отца: «У человека нет врагов и нет друзей. Он сам себе враг и друг. Поэтому не ищи и не придумывай себе ни одних, ни других. Самая крепкая и надёжная дружба – это дружба с самим собой, а допустимая война – это война с собой, опять же, за себя». Станислаф же нашёл себе и друзей, и врагов – губа разбита, обездвижен и даже его, не умолкающий ни днём, ни ночью голос, и тот сбежал в молчание! Тем не менее его рука по-прежнему указывала на выход со двора Костика, а его взгляд оставался непреклонным – непрошеные гости опустили кулаки и удалились.

Вспомнив об этом, о неподвижности и утрате голоса, я не мог не вспомнить и о том, что минуту-другую земного времени назад все души в лабиринте испытали то же самое в сфере сияния: нечто в нас лишило всех способности двигаться и говорить. И мне стало понятно, зачем Вечность переместила меня из сферы сияния в Город тонкой воды. Чтобы я признал наконец, что Станислаф прятал во мне из своего сокровенного? Да, он прятал это, но и боролся со своей беспомощностью, особенно перед теми, кто был не таким, как он сам. И об этом же мне говорила Марта в электричке. Но для чего эта демонстрация его слабости? Как тут и – ответ…

…Я шёл по проспекту Мира, центральной улице Геническа, разделённый полосой аллеи с мини-кафе и мини-барами под старину, из декоративных брёвен, с современными столиками и стульями на свежем воздухе, резными фигурами зверей и сказочных персонажей. Повсюду – газонная трава и пестрели цветы. Людей – не протолкнуться. И что-то во мне говорит – осмотрись. Всматриваюсь во все стороны. Ах, как же Станислаф любил бывать здесь и восседать за каким-либо столиком. Подолгу решая, самую трудную в его жизни арифметическую задачку: сколько нужно потратить на вкусности из карманных денег, ежемесячно выдаваемых ему отцом в день получения им пенсии? Чтобы осталось ещё и на школьные принадлежности!

…Смотрю – припоминаю лица, какие уже вижу. Понимаю (наверное), что хочет сказать мне Вечность: наглые и бьющие без предупреждения, как видишь, живы, а ты, душа Станислаф – лишь фокус, трюк Вечности, и то правда – живая душа Вселенной. И что мне нужно сделать? Как бы сам у себя спрашиваю. Подумай, зачем ты снова хочешь стать чем-то земным живым, – отвечает во мне что-то.

Подхожу ближе – трое парней, тех самых, что приходили к Костику, сидят за столиком и пьют, неторопливо и маленькими глотками, пиво из высоких прозрачных бокалов. Все трое одеты по сезону – может, сейчас июль, может, и тот же август, когда на них нарвался Станислаф, – как и отдыхающие вокруг: шорты да что-то на ногах. Они меня ещё не видят, а я ещё не решил: что делать дальше?!

А что же дальше действительно? Неужели, чтобы выжить в земной реальности, достаточно, родившись человеком, утверждать собой звериную сущность? Не хватает мозгов, чтобы такое понять! Ну, вот они, три зверька – неподалёку от меня. Ещё с детскими лицами, но с повадками животных: пьют, отрыгивая пиво на показ, жуют сушёную рыбу, чавкая и обезьянничая, то и дело плюют по сторонам и сморкаются прохожим под ноги. Их предусмотрительно обходят, и взрослые тоже – принимают в расчёт их возраст или умные всё же? Не понятно!

Я не знал, что мне делать дальше и чего именно от меня хочет Вечность или сама Вселенная? Станислафу ведь тоже нравилось выставлять себя напоказ, да позволить себе такое – именно такое его откровенно бесило. И я присел на ближайшей лавочке, благо место было единственным свободным. Отец ведь как Станислафу говорил: «В человеке плохое что-то охотиться на самоё себя, поэтому никогда не торопись! Сядь и посмотри – охота ведь началась!»

Вряд ли я буду здесь когда-нибудь ещё. С щемящей грустью одумалось и о том, что даже поздней осенью и зимой аллея по проспекту Мира манит к себе горожан. Забавы для всех – от мала до велика. …От мороженого до гамбургера, от пахучего кофе до баварского пива, от обычной детской горки до компьютерных игр, от песен Кузьмы Скрябина до музыкальной композиции британской рок-группы Deep Purple. Даже бродячие собаки собираются здесь же, чтобы по-своему потусить тоже. Детям – радость, молодёжи – восторг от самого только возраста, взрослым – побег от домашней суеты, пожилым – свежий воздух и удобные лавочки, если на них с ногами не влезли такие, как те трое, за белым пластиковым столиком, выхаркивающие себя же на мозаику из тротуарной плитки. А уж летом, когда отдыхающих в разы больше, чем самих геничан, жизнь в этом районе и впрямь кипит – магазин АТБ, что в десяти шагах от меня, забит покупателями в течение суток, а продовольственный и промтоварный рынок, что у меня за спиной метрах в ста пятидесяти от лавочки, где я сидел, привычно работает до обеда, но самих рыночников только лето и кормит.

Есть здесь место и для любителей запечатлеть себя на фото, как память о пребывании в Геническе. У памятника «Дружбы народов» – на высоком постаменте стоят двое мужчин, один из них – грузин. Мужчины стоят в полуобороте один к другому, обнимают друг друга за плечи, а их свободные руки символизируют крепкое рукопожатие. Современность дала повод острословам не зло, но поглумиться над изваянием советской эпохи: «Первые советские гомосексуалисты в бронзе». Зато желающих сотворить в этом месте селфи стало куда больше прежнего!

Море отсюда не было видно, оно плескалось, скорее, всё той же бирюзой ниже по уровню расположения проспекта, метрах в трёхстах пятидесяти от памятника, но именно с моря тянулся и тянулся поток людей. Эта картина стала привычной, только в этот раз, в основном приезжие отдыхающие несли в себе как новые, так и последние для меня впечатления. Эту болезненную грусть я проживал не первый земной день, да она лишь росла, как и то чувствование, что обязывало не выпускать из виду всё тех же троих…

Сначала я подумал, что мне показалось – к пивному домику подошёл Мераб в своей неопределенного цвета рубашке и джинсах не по размеру. Присмотрелся – да, он: сухонький, рыжеватый и плешивый, в тех же туфлях, никогда не видевших крема и обувного мастера. Взяв заказанный им бокал пива, высокий и с горкой пены, мегрел направился к ближайшему столику, за которым куражились трое зверьков, так как один стул был свободным. Хотел было присесть на него, но мой недавний обидчик подтянул стул к себе, поставив на него ногу. Все трое заржали – так будет точнее, если характеризовать их смех, – и, не сговариваясь, стали махать от себя руками: мол, вали, дядя, куда подальше!

Мераб вернулся к пивному домику, поставил на деревянный прилавок свой бокал и снова подошёл к торжествующим и гогочущим зверькам-подросткам. Его рябое лицо осталось непроницаемым, как мне издали показалось, а глаза прицеливались и на его уже обидчика. Тот лишь на это развёл руками, приглашая выяснить отношения. Мегрел опёрся левой рукой о стол, а правой ухватил вожака зверьков за лодыжку и сдёрнул его на тротуарную мозаику сразу с двух стульев. И поволок в мою сторону, с абсолютным безразличием, что он волочет за собой и как. Ближние отдыхающие расступались перед ним с одобрительной улыбкой, кто-то из них выкрикнул: «Браво!», кто-то стал аплодировать, и не один такой, а вожак зверьков, как не пытался подняться на ноги, тем временем полировал тротуарную плитку аллеи всеми пятью точками опоры своего тела. И он не рычал – скулил: «Отпусти!» Подтянув попеременно волочащееся и кувыркающееся тело к газону, рядом со скамейкой, где я уже стоял в полном изумлении и таращился, Мераб – невероятно! – зашвырнул вожака на коротко подстриженную траву. Тот шмякнулся задницей о землю в метрах трёх от скамейки и завыл – то ли от боли, то ли от посрамленного самолюбия.

Мераб стал возвращаться, а ему навстречу, раскидав перед этим упавший столик и стулья, сунулись, оскалившись, два других зверька. С выбритыми висками, с хохолками волос на макушках и с перепачканными яростью детскими лицами. Отдыхающие в этом месте аллеи предусмотрительно расступились на стороны и образовалось пространство – бойцовский ринг, не иначе! Оба зверька кинулись на Мераба, но мегрел в этот момент резко присел и, словно мышь в щель, просунулся между парнями и встал уже за их спинами. Как только они сообразили, что произошло, тут же развернулись к Мерабу, а тот, раскинув руки по сторонам, так же резко ударил ладонями зверьков в район их бритых висков – пронзительно вскрикнув и обхватив руками головы, они тут же рухнули перед ним на колени.

Я знал, чья рука ухватила меня за плечо, чтобы освободить себе дорогу – тут же развернулся и оттолкнул от себя вожака зверьков. Не знаю (не уверен), узнал ли он меня, только его непроницаемые и холодные глаза в этот раз на меня не подействовали. И со вторым своим ударом он опоздал – я был выше вожака и мой удар ему в челюсть прилетел сверху вниз. Сначала он присел, потом его тело развернуло и отрешённое лицо ткнулось в траву. Коричневые сандалии на ногах выразили амплитуду непроизвольного сокращения мышц – это был нокаут от Станислафа…

От Автора.

Сирены полицейского машины и автомобиля скорой медицинской помощи, заглушая одна другую, были уже совсем рядом. Мерабу сразу же предложили зайти в один из баров – спрятаться и пересидеть возможные неприятности, но мегрел в охотку пил своё пиво из высокого бокала, а свободной рукой приглаживал суховатые и рыжеватого оттенка скулы, хитровато щурясь на солнышке. Перед ним в том же положении, на коленях, тряся головами от помрачения, стояли два зверька и по-детски стонали – наверняка, им было больно и жутко. Подняться они не могли – как так ударил Мераб, что их сковало, оставалось для всех и загадкой, и божьим, наверное, откровением или даже возмездием. Чтобы не упасть, зверьки опирались то на одну руку, то на другую, и всякий раз, делая так, их ладони ложились на свои же плевки.

…Охота зла окончена – душа Станислаф получил ответы на свои вопросы!

Подошёл полицейский патруль – словно с обложки глянцевого журнала мод на твердь аллеи ступили Йонас и Эгле. Таких красивых полицейских никто и никогда ещё не видел. Шикарно стройным и женственным телом Эгле вызвала в мужчинах бурю страстей и единственное желание: позволить надеть на себя наручники и увести себя в мир блаженств, он, голубоглазый Йонас, сбил женщинам дыхание и опоил томной и сладкой грустью…

Мераба увели – всем его было жалко, но уводили его не полицейские, а что-то прекрасное, чего всем всегда не хватает и что даже зримо, только проживается в мечтах и снах. И то – не часто, как бы того всем хотелось.

Лика в одеждах работника службы скорой и неотложной помощи, привела в чувства вожака зверьков одним лишь прикосновением руки к бритой голове – губы разбиты в кровь, тело едва-едва шевелилось, а голос прорывался наружу с хрипом и стоном. Марта в зелёном колпаке хирурга, но в красном костюме с темно-синими отделочными деталями и шевроном «Швидка медична допомога» в районе сердца, выводила из прострации двух зверьков. К этому времени их, общими усилиями, усадили на стулья, которые они пятью минутами ранее раскидали по сторонам, не озаботившись при этом тем, что вокруг случайные и ни в чём перед ними не виноватые люди. Подростки что-то невнятное бубнили, их чуть ли не плачущие взгляды искали сострадание, но его и близко не было!

Душа Станислаф протиснулся сквозь толпу и направился к дороге, где остановилась «скорая» и полицейская Toyota Prius. На месте водителя микроавтобуса горбился двухметровый малаец в такой же красной спецодежде, в какую были одеты Лика и Марта. Вскоре они вернулись и два автомобиля, не включая проблесковые маячки и сирены, покатили вниз, вдоль шумной и пёстрой аллеи – в направлении городской поликлиники, где в середине декабря 2017 года Станислафу выписали направление …к самому Дьяволу!

Частные дома и дворики, похожие один на другой, до боли были ему знакомы. Фасадная краска на стенах разная, а так – что клавиши фортепиано: у каждой свой звук, а у дома – своя музыка жизни. Неповторимая в звучании голосов и ударов сердец. Равно как не бывает одного и того смеха, крика и слёз. Может быть, поэтому и слышал душа Станислаф голоса из забвения снова: «Ой, догоню-догоню сейчас! Ой, зацелую-зацелую, Станика!», «Это не «си», Станислав, не «си»! Ну, когда же ты запомнишь, малыш?! – «А Вы, Роза Львовна, когда запомните, что меня зовут не Станислав-в-в, а Ста-ни-слаф-ф-ф! И ударение – на «и»!»…

Откровенную душу душили слёзы, взгляд цеплялся за изгороди, за углы домов, за кудрявые вишни, за зеленоглазые и розовощёкие яблони, но земная реальность за окном фургона лишь пробегала мимо.

…А вот и поликлиника – душа Станислаф тут же развернулся к Марте, чтобы не расплакаться, как девчонка. Она взяла его дрожащие руки, поднесла к сомкнутым губам – минута-другая и горечь отпустит душу. Только её место займёт тоска по сестре Неле. Ведь у Станислафа была сестра по отцу. Как же они с Мартой похожи! Нет, не внешностью, хотя обе красивы и умны. Неля старше Марты – ей сейчас сорок, а похожи одной чертой характеров: искренностью.

Но у Нели искренность – из двух половинок, а Станислаф был ещё мал и неопытен, чтобы это понять. Она искренне улыбалась, радовалась, желала и себе, и кому-то чего-то, но также искренне злилась, ненавидела и презирала. Марта же не обладала цельнjq искренностью. Поэтому не презрев в себе слабость духа, и вскрыла себе вены скальпелем – искренности жить без Ренаты не хватило, чтобы принять смерть дочери как данность и продолжать жить. Пусть даже искренностью боли в разлуке.

Станислаф не понимал и того, что любовь к родителям эгоистична и жадная на внимание к братьям и сёстрам. И вообще, эта любовь особенная: ранимая, но и волевая. Выросшая без отца, Неля не делила его со Станислафом – у каждого из них был свой отец, и за его внимание, любовь и заботу они боролись с зеленоглазой Лизой. Она родила Станислафа, только, став матерью, не смогла (а может, и не захотела) прозреть от невежества в оценке любви дочери отца её сына. Оттого она избегала отношений с Нелей, а Станислаф, зная это, не хотел её огорчать и о сестре не заговаривал. С отцом – да, но по случаю и по поводу. Да и отец прекрасно всё понимал: родные по отцу – не одно и то же, что родные по матери.

Неля каждый год приезжала к отцу, ненадолго – понятно, что не случайно, а у отца был сын… Станислаф же признавал сестру, рад был её семье, но братских чувств она в нём никогда не вызывала. И винить его в этом – всё равно, что взять грех на душу. И если уж – грех, тогда его нужно поровну разделить между матерью и старшей сестрой.

Последний раз они виделись в июле 2017 года. Ночью им не спалось. Посидели за гостевым столом в дворике, поговорили и о многом, и ни о чём, покурили – все давным-давно спали. Неля предложила сходить на пляж – пришли, присели в кафе, выпили по два коктейля. Оба захмелели в меру – чтобы не быть до конца откровенными, в чем-то друг другу даже признались, но впервые и он, и она наконец-то прочувствовали, что вроде не теряя друг друга из виду на протяжение шестнадцати лет, вот только что встретились. Хотели – не хотели, да родные друг другу, потому что отец у них – один. А узнав о болезни брата, Неля в тот же день купила билет на поезд, но отец не разрешил приезжать – Лиза находится круглосуточно в палате, со Станислафом, а уж он пока что – сам!.. Прислала деньги на лечение – на первое время, звонила отцу по несколько раз на день, но позвонить брату так и не решалась – её искреннее сострадание Станислафу не предполагало сострадание его маме. Хоть и жалко было Лизу, да переживания за отца эту ситуативную жалость поглотили и растворили до надежды в ожидании: брат поборет недуг. …Не поборол – Неля собралась, вызвала такси, но по дороге на железнодорожный вокзал согласилась, что горе Лизы имеет неоспоримое никем право быть горем одних родителей. Так сказал ей отец, а он жив и для неё это – главное. Развернув такси в обратном направлении, она набрала телефонный номер Станислафа и, включив громкую связь, слушала музыкальную композицию группы «Ария»: «…Я свободен от любви, от вражды и от молвы, от предсказанной судьбы и от земных оков, от зла и от добра…», и слёзы в её больших карих глазах пролили ей на руки первую и искреннюю тоску по брату. И эта, вырвавшаяся из неё тоска – тоска откровения старшей и единственной сестры, нежданная и безжалостная, проложила-таки мостик к его душе…

…Душа Станислаф, тоскуя по Неле, и не заметил, как полицейский автомобиль, а за ним и микроавтобус «скорой», припарковались у белого-пребелого домика в старом районе Вильнюса.

Эгле, всё еще в форме украинского полицейского патрульного, вышла первой. Она сняла с головы кепку, положила её на капот, оперлась на него, опустила голову. Серебристые волосы, соскользнув с плеч, закрыли лицо. Похоже, она не хотела видеть свой домик в стиле барокко, небольшой, но объемный в маленьком дворике, где лишним был разве что усохший кипарис при входе. О чём она могла думать сейчас, – наверное, о том, что так торопливо и скорбно наклонило ей голову и спрятало от нас лицо. …Агне! Значит, она здесь.

Нордин, Марта и я прошли во двор. Входная дверь, такая же белая, как и изнутри, легко поддалась ладони Нордина. Внутри дома было тихо, но не спокойно. Мы чувствовали боль, нас угнетал стыд и изводил страх. На тумбочке лежали ключи – их оставила здесь Агне перед тем, как войти в спальню матери…

Дверь в комнату Агне была закрыта, но и она поддалась Нордину. Следом за ним в комнату шагнула Марта и сразу же наступила на что-то твёрдое. Полумрак при плотно зашторенных окнах скрывал что это, она присела – увидела: пистолет. Передала его мне. Точно такой Агне прятала в муфточке – да, это он!

Оставшись в прихожей, я не знал, что с ним делать? Быть здесь, в Вильнюсе, не было результатом моего воображения. Воображала Вечность, а это значит, что Марта не случайно наступила на пистолет, убивший троих. Я вернулся к тумбочке с ключами и оставил на ней ужасную находку.

В это время из комнаты Агне вышел Нордин, удерживая её на руках. Босая, завёрнутая в лёгкое и мягкое с виду одеяло – такой он её и занёс в салон микроавтобуса. К нам, вернее, к Лике подсел Мераб и мы покинули Вильнюс.

…На Саксонских землях стаивал снег и повсюду желтел песок. Кёнигсбрюк тонул в тумане, но зима была лишь привычно сырой. В городской парк отправились с Мартой – мы оба знали, зачем нас сюда переместила Вечность. Шли молча. Желание разговаривать у душ отобрала Вечность, как только мы оказались в сфере общего сияния. Подвижность вернула. Надолго ли? Казалось, что души сказали друг другу, что должны были сказать – это хороший знак!

А вот – и белая скамейка, и по-прежнему прячется в сирени. Только в этот раз её прятал туман. Монотонно шумел фонтан, практически рядом, в центре которого белела скульптура ангела-ребёнка с лицом девочки. Марта прошла к правому краю скамейки. Склонилась, потом присела. Её пальцы недолго отгребали пожухлую коричневую листву и перебирали песок – нашла! Марте стало не по себе от этой находки – хирургический скальпель был холоден и влажный стальной поверхностью. С ним-то как раз я знал, что делать: взять с собой, но для чего – этого мы знать не могли. Когда Марта уняла в себе страдания, насколько смогла, у нас появились силы, чтобы вернуться к душам.

Дальше мы передвигались лабиринтом в сфере общего сияния. По нему нас вела Вечность – это мы уже поняли. Йонас и Нордин лишь сидели на месте водителей. Куда теперь – предугадывалось: к заходящему за горы оранжевому солнцу.

…Оранжевое, как апельсин, оно зависло над хребтами Кавказских гор. Понятно, что они далеко, но впечатление – можно к ним притронуться. Но перед ними – бездна неба, в которую упирается дорога и заканчивается. Невероятное, оттого волшебное, зрелище: небо на уровне глаз! В земной жизни я бы первым рванул к краю, вскинул бы кверху руки и так, символически, обнимая небо, обнаружил бы, открыв глаза, что его нет у меня над головой, а оно – у моих ног; моё удивление, конечно, оно было бы таким же невероятно огромным как горный массив далеко-далеко за небом, но, возможно, я даже опустил бы в него руки – разве может быть что-то ещё в таком лазурном небе, кроме радости и восторга?! Теперь же мои чувства были сложными, а радость – неземная и ожидаемая: мы прибыли, похоже, на нулевой уровень.

Души, одна за другой, вышли из автомобилей и сфера сияния просыпалась на нас четырьмя цветами, будто конфетти – я же говорил, что Вечность не оригинальна, хотя ей подвластна земная реальность. Потому никто и не удивился жёлтым «Жигули», стоявшим у края неба. Вечность вернула нам голоса, но души опасались что-либо говорить: земное «Язык – мой враг!» понималось теперь буквально. Все мы чувствовали одно и то же и проживали один и тот же момент: разлуки, но в Вечности. Нечто в нас торопило прощанием глаз, прощение же уводило Мераба и Лику к «Жигулям» с разбитыми фарами и погнутым бампером, а Агне, Эгле и Йонаса к полицейскому автомобилю «Toyota Prius».

Нордин обхватил нас с Мартой своими длиннющими руками, мы прижались друг к другу с трепетной нежностью и почтительной благодарностью за встречу в Вечности. Никто не сдерживал слёз, но и не сказал: «Прощайте!» После этого малаец, привычно кряхтя, влез в кабину «скорой», завёл двигатель и включил сирену. То же самое сделал и Йонас.

Три автомобиля, разбрасывая цвета проблесковых маячков по сторонам, вырулили колонной. «Жигули», будто гнедой Мераба, прыгнули в небо первыми, патрульная машина – второй, микроавтобус – третьим. Но я ещё успел проговорить про себя значение зелёного цвета для Станислафа Радомского: это цвет глаз его мамы – его снежной королевы Лизы!

От Автора.

В безбрежном таёжном краю, в посёлке рыбаков и охотников, лениво и нехотя гас свет в домах – близилась полночь. Ветер со снегом разносил по улицам и дворам запах дыма, чего-то вкусного, а ещё шалил: ветвями лиственницы царапал стёкла в окнах. Или швырял в крыши кедровые шишки. Тем не менее посёлок мало-помалу брал сон, а ночь будила таёжного зверя.

Михаил вышел на крыльцо – последняя сигарета и баюшки-баю! И пора, а перемаешься – не заснёшь вовсе. Поправил на плечах овчинный тулуп – милое дело в сибирские-то морозы, – смахнул широкой ладонью мягкий снег с перил крыльца, оставшейся на ладони влагой и прохладой обтёр широкие скулы. И – сигарету на зубы, хотя надо бы как-то бросить, ведь шестьдесят шесть годиков – не шестнадцать, когда закурил. И не бросал ни разу!

Падал, крутясь, снег – не привлекал и не вызывал никаких эмоций, лаяли собаки – так бы лаяли, когда медведь близко или волки что вздумали. Поднял к небу голову со следами былой и светлой курчавости – вроде три звезды падают. Хотя только что – три, а уже!?.. Михаил стал считать: …семь! Два синих, красный, оранжевый и три зелёных. Чудеса в решете! «Да не может быть, – проговорил он вслух, – чтобы посреди тайги фейерверки в небо запускали!» Нет, дураки везде есть, но дурак в тайге – сам забава… Значит, не иначе звёзды посыпались с неба. А чего, на старости и подфартило: звёздный дождь увидел.

Михаил затянулся в последний раз, затушил окурок в снегу и стрельнул им куда-то во двор, в темноту. Топнув каждой ногой, чтобы не заносить снег в дом на подошвах унт, открыл дверь и исчез за ними.

Сняв с себя овчину и разувшись, Михаил хотел сразу же – под одеяло к спящей супруге Валентине, но что-то он ещё хотел… Вспомнил, как только на глаза попался ноутбук. Включил его, зашёл в почту – есть: Радомский прислал письмо. Открыл его, прочитал: «Миша, привет. Кланяйся от меня Вале. Хорошо, что после сорока лет – да больше даже, по-моему, – мы отыскались. Сообщи свой точный адрес и посоветуй, как проще к тебе добраться. Всё – потом. Запланировал приехать к тебе летом. Надеюсь, не откажешь в гостеприимстве своему земляку и сослуживцу. …Помнишь, как мы за нашего Пашу Пилипенко стреляли? Ты – с правой дорожки, я – с левой. Штатная стрельба была, на подтверждение классности наводчика Т-62М. Наверняка, помнишь, как первым снарядом ты поразил свою цель «Танк в окопе», вторым – Пашину цель. Или уже забыл? А я «положил» за него «Пулемёт» и «Движущийся БМП». Ведь так никто и не узнал, что Паша в это время спал в каптёрке за пятьдесят километров от полигона. …Жив Пашка, работали с ним на одной шахте, короче – всё расскажу, как приеду. Давай – набросай мне, словесно, маршрут. Ну, и занесло же тебя!..

Обнимаю – Валерий Радомский».

Глава четвёртая. Шаман

Сибирский посёлок Кедры вытянулся, где широкой, а где узкой полосой домов и хозяйственных построек, вдоль береговой лилии озера Подкова. Старожилы, когда-то, говаривали, что у озера иное название, но оно давным-давно забылось, как и за ним закрепилось это: «Подкова».

(Во времена древней Руси в местном воеводе не унималась страсть охотника на волков. Однажды конь воеводы дрогнул перед матерым и – убегать, а у озера с его копыта слетела подкова и угодила гнавшемуся волку прямёхонько между глаз. Волчья стая лишилась своего вожака – озеро с тех пор и стали так называть.)

Старожилов в посёлке не осталось, разве что их родственники – кто не захотел оставлять хозяйство усопшего родича на разграбление, задержался на время, да потом и остался. Во времена Союза тайгу мало-помалу осваивали наподобие целинных земель, но тайга давалась особо тяжело и непросто, зато посёлок постепенно наводнили пришлые и он стал не только плановым субъектом хозяйствования, но и расстроился в социальном плане. С тех пор мало кто выезжал отсюда, даже как-то узаконили место для погребения и облагородили его как цивильное кладбище.

Работы – валом, только имей здоровье: сбор кедровых орехов, а в их массиве посёлок и заложили когда-то, лов рыбы, которой в озере было ловить – не переловить, охота на таёжного зверя, на отстрел которого выдавалась соответствующая лицензия. Можно сказать, что кедрачи (так они себя сами называли) были разнорабочими, занимаясь всеми промыслами по необходимости, оттого у взрослых кедрачей имелись в домах ружья, а в сараях рыболовные снасти. И снасти – дебелые! Их подвалы тоже не пустовали. В продовольственные магазины ходили лишь за казённой водкой и импортными винами, когда такие завозили, а в промтоварные – за выходной одеждой по случаю каких-либо торжеств, да бытовой всячиной. Зажиточно жили то есть, а сколько их было всего – пять или пятнадцать тысяч, – если такая официальная цифирь значилась в документах поссовета, она мало кого интересовала. Главное – сады и ясли есть, школы есть, больница со стационаром есть.

В середине восьмидесятых сюда и перебрался Михаил Чегазов. Сначала сам обжил новое место, понравившееся ему по случаю служебной командировки в Кедры ранее, а через полгода перевёз сюда, с Нижневартовска, жену Валю с сынишкой Толиком. А до Нижневартовска, родившись в Горловке Донецкой области, окончив школу и отслужив срочную армейскую службу в Группе советских войск в Германии (ГСВГ), почти сразу же, по прибытию домой гвардейцем-танкистом из Кёнигсбрюка, женился на белокурой Валентине с ямочками на щёчках. Не стал даже ждать рождения их первенца – собрались основательно, прослезились вместе с родителями и укатили, без них, разумеется, в сибирские морозы…