Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

Из Дрездена в Кёнигсбрюк мы отправились поездом.

24 километра – один железнодорожный перегон. Мне хотелось позабавить Марту, а она, готовясь к встрече со своим безжалостным земным прошлым, выглядела и яркой, и в то же время очень грустной. Это как раз и не сдерживало меня – я подсаживался к хорошеньким фройляйн и чудил по-всякому. Наконец она просветлела в глазах, я вернулся к ней и остаток пути мы провели в беседе обо мне. То есть о Станислафе.

Марту интересовало, кем бы он стал, не заболей лейкозом. Она полагала, что, прочувствовав его земное, ей стало понятно, пусть и не совсем, какой он был характером. Открытым для всех человечком, по её мнению. Потому, что себя любил меньше, чем внимание к нему. А за внимание, не оценочное, а признаваемое его, Станислафа, без каких-либо претензий, типа – я умнее, я сильнее, я пятое-десятое, обязательно кому-то платил чем-то добрым. Он хотел общаться со всеми на равных и в этом – его кредо и беда. Не в том плане, что не придавал значения тому, кто он сам в сравнении с кем-то и не понимал меру ему дозволенного. Нет. Под равностью он, скорее интуитивно, предлагал всем и каждому в отдельности талантливое отношение к людям и миру в целом. Но его не понимали. Потому что открытость человека перед всеми и его непритязательность на подчинение кого-то не принято считать талантом. Но это и не слабость, как считали многие. Оттого Станислаф во всём, что его интересовало и привлекало, был у всех на виду. Так он выделял себя из толпы. Ведь толпе всегда, во всём и обязательно, нужна жертва, чем он и становился, не раз и как бы по доброй воле. Да и подростковая агрессия изощрённая в своём проявлении. Беспричинная и в основном физическая. Но! Непредсказуемость в людях пугала Станислафа ещё больше, чем ожидаемое от них, а его обособленность, притом яркого юноши, раздражала бесталанных в общении с миром сверстников. Таких всегда больше. И во взрослой среде тоже. Потому, может быть, земная жизнь, удивительная и прекрасная, трудно и не скоро признаёт удивительно прекрасных людей.

Кем бы стал Станислаф? Марта почему-то была уверена в том, что он стал бы странником в собственных талантах. Потому, что отец у него был осторожно добрым человеком, вот и родил сына неосторожно талантливым мальчишкой. С рождения ему многое дано как бы, но не в качестве благоприятствования себе лично! Полезный и нужный человечек многим и многому, а в благодарность – о жизни и людях он мало что знал!..

Марта задалась вопросом о Станислафе – сама на него и ответила. И тут же обратилась ко мне:

– На пляже в Геническе ты назвался волком безмятежности. Не случайно, я уверена, и годы твои здесь ни при чём. Волк безмятежности – это волк, в чьих глазах чувственная мысль! Ты такими словами не разбрасывайся в Вечности, если только не хочешь, конечно, впечатлить меня своим умением выражаться образно.

Выслушав Марту, я не был удивлён тому, что от неё услышал – психологический портрет личности Станислафа я прожил в его теле, и многое во мне отозвалось как согласие. И вообще, чересчур умными не по годам мы стали в Вечности, отсюда и определенная вычурность нашей риторики и умозаключений. Потому и не удивляли друг друга в рассуждениях, а понимали друг друга. Можно сказать – с полуслова. Подготовленными чувственно и интеллектуально к очередной встрече с людьми мы и нужны были Вселенной. Нашими, земными, оставались чувствования, они также менялись, но их очевидность не проявлялась как интеллект в мышлении. Да и возраст, как что-то мне подсказывало, не изменяет чувства и ощущения на что-то иное. Года лишь избавляют душу от паутины впечатлительности.

На железнодорожном вокзале Кёнигсбрюка мы с Мартой ненадолго расстались. Меня в её земной жизни не было, да и каждый прибыл сюда за своим.

Я стоял на платформе, впереди меня – две полосы подъездных путей, и на одной из них стояла, очень-очень давно, электричка, в которой отец Станислафа целовался с Леной Акименко или Якименко, из Днепропетровска. Они встречались тайно, но в личное время ефрейтора-танкиста. И, тем не менее, дочь полкового связиста покидала территорию части свободно, а ефрейтор – самовольно. По-другому – никак! И за это, по прибытию в роту, ему объявляли перед строем таких же голодных на романтику солдат СА наряды вне очереди. Поэтому чистка картошки в столовой, мытьё посуды и полов – это ночи напролёт, всю зиму, весну и почти всё лето. И звание младшего сержанта, как отличнику боевой и политической подготовки, присвоили не ему, а рябому и брызгающемуся слюной сослуживцу, одесситу Олегу Князеву.

Но Лена разбила сердце тогда ещё не благородному Атосу, а он ей – губу, залепив пощечину, когда застал её, целующейся со светловолосым молоденьким прапорщиком, на спортивной площадке. Тогда с головы «прапора» слетела фуражка и покатилась, Лена вскрикнула – заревела: «За что, я ведь ничего тебе не обещала?!», – её кавалер выхватил из кобуры пистолет «Макарова» и ткнул ствол молодому Атосу в лоб. Атос, дыша болью и яростью, отвёл от себя пистолет и сказал прапорщику: «Самое сладкое в жизни мужчины – это женщина, самое горькое – правда о себе!» Это был первый афоризм отца Станислафа. Ему надиктовали его в тот момент горечь обманутого ложью и оскверненного изменой чувства.

Это случилось по ту сторону подъездных путей, где-то там – за полосой высоких и густых деревьев. Туда мы и направились с Мартой, когда она вернулась.

От воинской части мало что осталось. Два полуразрушенных трехэтажных здания казарм, напротив – фундаментная кладка и стена с входом в столовую. По правую сторону от неё заросло и обросло тополями ещё какое-то покосившее строение, по левую виднелся пьедестал. Видимо, на нём и стоял танк Т-34, самый первый, купленный на деньги, собранные товарищами из Монголии для бойцов Красной Армии в Великую Отечественную войну. Кругом – строительный и хозяйственный мусор. А была, осталась ли под ногами гранитная брусчатка, которая только и могла выдерживать вес одного лишь Т-62М в сорок тонн, определить было сложно из-за слежавшейся грязи, да и незачем. Желание отца Станислафа, побывать здесь ещё раз, осуществила душа его сына. Это – главное. И дальше по территории бывшей военной части мы пробираться не стали.

Возвращались к железнодорожному вокзалу впечатлённые контрастом между тем, что оставалось у нас за спинами и тем, что видели и куда возвращались. Станислаф часто слышал, а я запомнил: «Прошлое прожито, как прожито, и настоящему незачем обворачиваться, если знаешь и, главное, сумеешь прожить лучше». …Да, – его отец!

В электричке на запасном пути мы уселись на мягкие сидения, покрытые светло-серым кожзаменителем. Марта расположилась с одной стороны вагона, я – на другой. Сидения в виде пуфика на никелированных ножках на три посадочных места. Каждое место зримо перетяжкой, спинка высокая и под углом – красиво и удобно. Удобно ещё и потому, что пуфы с каждой стороны вагона выставлены на вход, над входом – плазменный монитор. То есть сел – смотри, или слушай, и никто не потревожит взглядом напротив. Хотелось просто сидеть на мягком и удобном сидении в чистоте и аккуратности дизайна вагона, ни о чём не думать, и покатить прямо в нулевой уровень. А Марта, точно провидица сначала что-то и где-то нажала – спинка пуфа плавно опустилась, она суетливо прилегла, потом заговорила ко мне, тоскуя взглядом и не пытаясь унять грусть в голосе:

– Станислаф, – она впервые обратилась ко мне без «душа», – неужели это всё, что я смогла сделать для Марты, неужели – всё?! …Всё, на что я способна? …Смалодушничала, а она покончила с собой. Лишь после этого я осознала, как поступила, и из времени, когда она была ещё жива, пришла к её дому просить прощения. Чем я лучше тогда от Разифа, Эгле, Мераба? Или они и души Нордина, Агне и Лики убили? …Нет, не убили, и мы это с тобой знаем…

– А ещё знаем, – прервал я Марту, – мы в Вечности, и Вселенная нас не судит ни за безволие, ни за малодушие, ни за преднамеренное убийство. За что, кстати, отбывает тюремный срок отец Марты! Хотя и это мы знаем: он убил по неосторожности. И, как я понимаю, он, тем не менее, не убийца. Смотри, что получается: он любил Марту, а убил любовь Эриха к ней. И выстрелил, как ты сама рассказывала, прямо в сердце. Ни в плечо, ни в шею, ни куда-то ещё. Случайность? А наш мегрел? Мераб любил и ненавидел в одночасье! Любил Лику, но любил исключительно себя в ней, потому ненавидел любовь за безответность. Заметь: ненавидел свою же любовь!..

– Тебе бы кроссворды составлять на тему любви и ненависти, – заметила, как я и просил, Марта.

– Смеёшься? А во мне есть мысль, способная объяснить, возможно, почему я так сложно изъясняюсь: наследственность гораздо весомее обрекает на что-то, нежели одаривает чем-то! Только я считаю, что меня всё же одарили… – слушай дальше.

Станислав не только запомнил, но и записал в своём личном дневнике, что однажды сказал ему его отец: «У Бога и у Дьявола есть лишь руки человечьи, оттого исключительно на наших ладонях – всё! Или мы сжимаем это в кулак, или добродушно отдаём». Так вот, муж Марты, Эрих, принял смерть из ладони твоего отца, тела Нордина, Агне и Лики – из кулаков Разифа, Эгле и Мераба. Условно конечно – кулаки, ладони, и всё же…

– А твоего тела и тела Ренаты, чьи руки и с какими намерениями коснулись? Из заключения пожарной службы возгорание в комнате Ренаты произошло в результате чего-то там с проводами.

– Марта, это всё – руки человечьи! Ко всему, к чему прикасается человек, умирает и, кого раньше – кого позже, оно самого умертвляет или убивает, и только его душа неприкосновенна ни для кого – ни для чего.

– Это кто сказал?

– Догадайся с двух раз.

– Беда не в том, что мы любим… Или?..

– Или!.. Я вот подумал сейчас: а жизнь ведь метит людей для смерти. Глупо и не оригинально, понимаю, но зачем она это делает?

– Если только она!..

– …Она, Марта, она! Ведь человек с момента своего рождения умирает телом, да всё равно не бережёт его. Что он только с ним не делает! Может быть, и поэтому. Меня с детсада учили уму-разуму: в здоровом теле – здоровый дух!

– И я об этом слышала. А теперь ты будешь утверждать, что тело болеет исключительно душой, а душу лечат не в церквях.

– Точно! Но хватит об этом.

– Хватит, так хватит, – безвольно согласилась Марта.

Марта приподнялась на локтях, забросила одну ногу на другую, будто не лежала, а сидела, и с придыханием пригладила полы кремового платья, тонкого и прозрачного.

– Иди ко мне, – как-то волшебно прозвучал её голос, – я знаю, что ещё мы можем сделать для Марты и Станислафа, и для себя тоже.

Её руки приглашали: подойди, она смотрела на меня так чувственно в своём ожидании, будто бы знала, что она такое в моём воображаемом настоящем. А я боялся наслаждения ею, оно пугало меня и восторгало в одночасье. Всего шаг – к нему, а я не мог сделать и полшага. Во мне была мальчишеская отвага Станислафа, но с ней он умирал, не оставив мне даже юношеской решительности. Как вдруг что-то во мне отказалось ждать, бороться, спориться, быть слабым и нерешительным – буквально толкнуло к Марте. Она отдала мне свои губы, мои пальцы коснулись полы её кремового платья. Марта закрыла глаза и скользящая по её телу прозрачная ткань растаяла на упругом и гибком теле…

От Автора.

Ах, как же это было!.. Как было…, и – впервые у души подростка, больше юноши, мечтавшего фантазиями! Марта приняла его в себя так глубоко и настолько долго, как глубоко было её желание принадлежать только ему одному и насколько долго его мальчишеское счастье её ласкало, целовало и боготворило. Он не мог успокоиться: снова и снова не ласкать её, не целовать, не боготворить – каким маленьким притаилось в нём это потаённое желание после смерти тела Станислафа, каким испуганным и непонимающим, зачем оно теперь, молчало, как тут – Марта!..

Одно тело, те же глаза, губы, волосы, томящийся в дыхании вздох наслаждения, а Марты, передавая его одна другой, лишь похожие и все желанные: Марта школьница, ещё стыдясь своего желания, прикрывает рукой ему глаза, но помогает себя раздевать…, Марта студентка, в зелёном колпаке хирурга и в тонких дымчато-чёрных чулках под пояс – так вот ты какой, наряд неги…, Марта во ржи волос и в серебре кружевного халатика, манящая пальчиком…

Марта – первая чувственная сказка в Вечности, с иллюстрациями авторства искушения и соблазна! И здесь, на нежно-зелёном и мягком пуфе вагона электрички немецкого города Кёнигсбрюк земли Саксония, душа Станислаф читал с упоением эту сказку блаженства, дыша восторгом мужчины…

Мы ещё нежились друг другом, когда нежность в нас потеснила тревожность. Уровень её был высок, потому она угнетала, причём – сразу. Марта машинально прикрылась руками, будто кто-то вошёл в вагон.

– Мераб нашёл Лику! – сказала она и, суетясь, поднялась с пуфа.

Одевшись, мы переместились к Нордину.

Малаец созерцал Вечность, рассказывая нам о том, что видит абсолютно бесчувственным голосом:

– Густо-красный шар напротив оранжевого сияния… Оранжевое сияние быстро передвигается, из стороны в сторону. Пульсирует оттенками и меняет форму. Оно – голубь, летит то вверх, то вниз. Улетело за другие сияния. Красный шар багровеет…

– Понятно! – сосредоточено произнесла Марта. – Мераб прочувствовал Лику, что и не удивительно, теперь он её будет преследовать до тех пор, пока не сгорит сам от ярости, а Лику не сожжёт страх.

Я вызвался остановить Мераба.

– Будь осторожен, – попросила Марта, – …я с тобой! Он ведь тоже волк, только земной.

…Мераб оскалился, увидев нас:

– Я вас не звал!

Он сидел на камне, в тлеющей вечерней дымкой предгорной долине. Одетый в чёрные одежды, с кинжалом на поясе и ружьём на коленях, напомнил мне традиционный вид грузина лет за сто, а то и больше, до рождения Станислафа – подобного вида фото горцев он видел в школьном учебнике. Голову Мераба покрывал платок – и это мне было знакомо, как и повязка на лице Мераба, до глаз: воин! Одной рукой Мераб удерживал рядом гнедого коня под седлом за узду. Два голубя, головами вниз – подвязаны к седлу, и кровь капала с клювов на землю. В лучах заходящего солнца Мераб и конь смотрелись и романтично, и угрожающе.

– Оставь Лику, Мераб…, – скорее, потребовала, чем предложила Марта.

Рука воина взметнулась от ружья к злым, но раздумывающим над чем-то глазам.

– …Она нужна нам, тебе – нет.

Мераб перевёл взгляд на Марту – он готов её выслушать.

– Лика уравняет в нас то, что твоё: слепую ярость, гордыню и твой немощный ум. …И не маши руками! – прикрикнула она на Мераба. – Хочешь сгореть – сгорай! …Без нас! Только знай: ненависть трухлява, – Марта растёрла в пальцах то, что имела в виду – если боится за себя. А ты, как я понимаю, себя боишься в ненависти, и эта твоя сила – она-то тебя и поджарит!

– Вы мешаете охотиться!.. – рыкнул воин и цокнул прикладом ружья о землю.

– Мы пришли спасти тебя, Мераб – вмешался я. – Зря ты полагаешь, что забытье Вселенной – одни лишь бесчувственные виды и формы… Не преследуй свою жену. Ты нашёл её, а мы её откроем… И ты сможешь её видеть.

Воин не дал мне договорить – будто и не сидел на камне, вскочил на гнедого и, прокричав нам из седла: «Не потеряйте Лику!», ускакал.

Оставшись вдвоём, я обратился к Марте с тем, что её мысль об уравнивании в нас положительной энергии чувствований с теми, что утяжеляют, может сработать и даст нам ещё немного земного времени.

– И не только запас земного времени…, – ответила Марта, продолжая смотреть в сторону ускакавшего на гнедом Мераба. – Вечность вернёт нам, кто этого захочет, – уточнила она, повернувшись ко мне и забрасывая мне на плечи руки, словно до этого танцевала со мной, – …то, что задолжала нашим телам при жизни.

Откинула чуть голову назад, прогнула спину – я не ошибся: изготовилась к танцу, – и придала лицу загадочности, а взгляду смирение.

– Я хочу тебя в море!.. – выдохнула мне в лицо, – в твоём море. И прямо сейчас!

И мы оба, не сговариваясь, закрыли глаза.

…Лика ничего нового для нас не рассказала из того, о чём нам, раннее, поведал её муж. Немного – о себе: выросла без отца, жили бедно, оттого тяжело и безрадостно; старший брат, отслужив срочную службу в СА, остался в Тбилиси, позже помогал ей и маме, звал Лику к себе, да она не решилась на переезд, хотя и мама на это уговаривала.

– Нигде дальше окрестных сёл я не была, поэтому и не решилась поехать к Михо. …Жалею? Нет! Село – одна большая семья, и в гости мы не ходили. Вместе работали, вместе отдыхали, а был повод для веселья – вместе и веселились. Мне нравилось быть у себя…

С Мерабом, может, и встречались, но я его не помнила. Вышла за него замуж – от него и узнала, что соседи. У нас ведь как: от соседа до соседа порой – с утра и до вечера пути. И ногами нужно идти, и лошадью скакать.

Поначалу мне было всё равно: полюбит меня Мераб или нет, полюблю ли я его – мама моя очень хотела, чтобы я имела свою семью. Она постоянно мне говорила, что одной хорошо, когда спать очень хочется и ничего больше, только в холодной постели сны замучают, и не выспишься! Вот и перестала я спать – снов плохих боялась!

В голосе Лики я не улавливал интонаций. Ровный голос. Хотя чувства выдавали взгляд, убегавший от боли, а её пальцы постоянно что-то теребили в одежде. На вид ей было за двадцать пять, если не больше. Тело прятали тёмные одежды, и волосы тоже были спрятаны под платок. Не показалась – точно: волевая натура, гордая осанка. Уверенная в себе женщина гор, оттого и голос ровный. Лазурные глаза под чёрными бровями придавали её лицу лишь бледную холодность, но это, скорее, объяснялось пережитым и переживаемым сейчас, а ещё нелюбовью к Мерабу – имя мужа она произносила явно вынужденно и с осторожностью немого нежелания о нём говорить.

– Откровенная сама с собой и честная в своих откровениях, – тихо сказала мне Марта, – и Мераб это признал в ней как отказ ему в чувствах. А он самолюбив!

– Главное – она его не боится.

– Да, она об этом мне тоже сказала.

– Значит, нам пора собраться всем вместе, чтобы обсудить, как нам поступить дальше, – подытожил я наш с Мартой шёпот.

Мы подозвали Нордина и он отправился к Агне. Марта сообщила о наших намерениях Лике – та лишь кивнула в знак согласия. Отошла, остановилась у подножья горного выступа и прижалась к нему спиной. Солнце слепило ей глаза, она чуть склонила голову. Оторвала от земли одну ногу, подала колено вперёд, опёршись о выступ, и спрятала руки за спину – её поза ожидания встречи со своим земным прошлым сказала нам, что это произойдёт здесь, над ущельем.

Где нам собраться, это особой роли не играло, однако, именно здесь, по-видимому, Лика, предаваясь уединению и успокаивала душу. Поэтому Марта и сказала ей:

– Дождись нас, мы скоро!..

«Скоро» в Вечности – это возможность собраться всем и сразу.

Был полдень – солнце высоко над головами. Над ущельем кружили яркие птицы, много птиц. Кружили, молча и плавно, будто не хотели мешать предстоящему разговору душ. И будто они и есть парящие под облаками души, а мы – их голоса.

Мераб, всё тот же воин с повязкой на лице до глаз, увидев Лику, не подал виду. Лика – в том же положении, с выражением лица погруженной в себя женской печали и материнской скорби. Агне была не похожа на себя: глаза пугливы, взгляд блуждающий, движения скованные рассеянностью или нерешительностью, если не страхом. Марта и Нордин, присев на камни, смотрели в мою сторону.

Почему все ждали слов от меня, имело простое объяснение: я строил лабиринт. Никто из душ мне в этом не мешал. Наоборот, со мной объединили свои личные пространства Нордин, Марта, Агне и Мераб. Но никто из душ и не строил собственный. Все чего-то ждали. Пугала неизвестность: а что – потом?! И вчетвером, за исключением Мераба и Лики, мы думали над этим, проживая новые для нас чувствования. Покинуть объединённое пространство тоже никто не торопился, хотя все знали об условиях нашего пребывания в Вечности: если души сами не примут решения, в ком или в чём продолжить земную жизнь, за них это сделает Вселенная.

– То, что сейчас внутри нас растёт и требует объяснения себя, станет расти и в вас, – обратился я, прежде всего, к Мерабу и Лике, – как только вы объедините свои личные пространства с другими душами. Мы не знаем, что оно с нами сделает, это чувственное нечто. Есть лишь предположения – их мы оговаривали вчетвером. Теперь нас шестеро. Вопросы те же: что оно с нами сделает, как это будет и когда? И ещё: я – с вами, в личном пространстве Лики, но со мной ли вы в решении продолжить жизнь не в теле человека? Прежде отвечу, почему я не хочу этого!

Я не смог уберечь тело Станислафа от физической смерти и не хочу повторения случившегося в ком-то другом. Если бы я даже знал, чего мне не хватило, чтобы острый лимфобластный лейкоз не разрушил его тело и не превратил юношескую кровь в яд, мой выбор – нулевой уровень Вечности, а не первый. Нам открылись знания о причинах смерти людей – они не берегут свои тела, а микробы и вирусы атакуют всегда и повсюду, – но их души заболевают раньше…

– И что нас сейчас переполняет – это не болезнь! Я правильно понимаю? – спросил Нордин.

Ему ответила Марта:

– Больше да, чем нет.

А я продолжил:

– …Кто из вас намерен строить свой собственный лабиринт? …Понятно! Тогда, кто какой для себя уровень выбрал?

Души, одна за другой, ответили, что выбрали для себя тоже нулевой уровень. Мераб отмолчался.

– …Еще спрошу, по школьному – мне это ближе: подымите руку те, кто на нулевой уровень отправится со мной, хотя, честно, не знаю, как на него пройти?

Пять рук сразу просигнализировали о такой готовности, Мераб поднял руку последним – ждал решения Лики.

Я не рассчитывал на единодушие, тем не менее шесть душ поднятием рук объявили себя командой. Нужны ли нам ещё души, – об этом я и спросил у всех.

– Ещё одна Агне или Лика…, и я снова утону, – отозвался первым Нордин.

Малаец не иронизировал – выглядел уставшим и не таким высоким, каким был на самом деле. Грустным, тяжёлым вроде и эта внутренняя тяжесть гнула его к земле. Марта ничего не сказала, но её взгляд не был безмолвным: не знаю! Мераб успел приучил нас к его безмолвию, а Лика лишь пожала плечами. Ответила Агне, нервно, потому и очень громко:

– Не нужен нам никто! Закрой лабиринт!

Взгляд Марты спросил у меня: нужны или не нужны? Меня же заботило другое: почему ничего неизвестно о нулевом уровне, и главное – как на него выйти?

Я закрыл глаза и переместил всех на Детский пляж Геническа.

Семилетним Станислаф ступил на этот жёсткий сероватый песок, прикипел мной, своей душой, к мягкому бирюзовому морю, пять лет прожил как геничанин и как одного из них его тело предали земле на берегу озера Сиваш, что в девяти километрах отсюда. Отсюда я и начну путь – снова на Землю. Хотелось, чтобы земная удача не повернулась ко мне спиной хотя бы в этот раз. Только не о везении речь: родиться человеком – вот это настоящее везение! И мне повезло быть Станислафом Радомским, пусть и недолго с его телом мы были едины в проявлениях интеллекта. И всё же, всё же… А его ранимость, – ведь это какая глубинная чувственность! То же самое, что глубина ума. А он, помню, корил себя за то, что не мог взять в толк: что от чего нужно отделять, чтобы измерить глубину своего ума? Ведь для него всё было и главным, и необходимым – таков его возраст! И в этом возрасте мне нужно пройти лабиринт и провести по нему доверившиеся мне души. Интуитивно ничего не предугадывалось, кроме того, что чувственная энергия – выход на нулевой уровень.

Осеннее Азовское море, на отмелях светло-серое, где глубже – синее, ещё с восторгом купало людей, но вид пляжа свидетельствовал о закрытии летнего сезона. Поэтому я и переместил души в сентябрь, чтобы ничего их не отвлекало в лабиринте.

Чувствования подтолкнут к мысли, а она проникновенна, что и даст нам возможность, вглядываясь каждый в себя и не в последнюю очередь для того, чтобы не сгореть, продвигаться лабиринтом к нулевому уровню. Мы ведь перемещались из одного воображения в другое, иное дело – шли, куда и зачем? Теперь – и куда, и зачем не могут быть прежними.

Подошли Марта и Лика.

– Есть идея! – сообщила Марта, и махнула рукой Нордину и Мерабу, чтобы те подошли.

Мераб дал понять – без него, но добродушный нрав малайца давно угас и, прихватив мегрела за плечи, он подвёл его к нам. А Лика обратилась к Мерабу всё тем же ровным голосом:

– Я – душа Лика Габелия! Определись наконец, кто ты: душа Мераб Габелия или – кто?!

Воин, с ног до головы в чёрных одеждах, тут же вскинул руку, только в это раз сорвал со своего лица повязку и ответил коротким сдавленным стоном. Его глаза, полные слёз, лишь добавили всем нам тягостных чувствований и понадобилось время, чтобы унять эту боль и горечь.

Труднее всех пришлось Агне – накатила истерия и она стала надсадно кричать, что никого больше не хочет ни слышать, ни видеть, хочет домой, в белый-пребелый домик в Вильнюсе. «Я ухожу от вас!» – вопила она, надрывно рыдая, а я, дождавшись момента, когда Агне могла меня слышать, сказал ей, что теперь это невозможно: я закрыл вход в лабиринт, как она и просила.

Марта с Ликой предложили образовать энергетический круг, чтобы чувственное нечто в нас себя проявило. Что бы это ни было, полагали они, оно выйдет наружу и станет для нас осязаемым. По-другому и быть не может, так как оно гораздо больше объёма наших чувствований и, тем более, постоянно в нас растёт. Возможно, что оно и поведёт нас лабиринтом воображений, или что-то откроется нам всем, чего мы ещё не знаем, но момент это узнать – настал. Возможно!

Идея энергетического круга вызвала в нас массу предположений и догадок. Память выдала картины, преимущественно, из фантастических фильмов, но сюжеты, разумеется, постановочные. А мы не были постановщиками и актёрами, но… Но и неизвестность уже не могла нас напугать!

От Автора.

Подходила к концу история каждой души в Вечности. А сколько их всего ещё будет? Бесконечно много! Только эта – первая и последняя, в которой шесть душ встретились и, открывшись одна другой, снова пережили, вместе тоже, свои мучительно-неприятные земные чувствования. Личная трагедия стала частью общей, равно как страдания душ слились в ручеёк человеческой боли, но какая же это безмерная боль! Да и ручей – пламень, выжигающий в глубину!. И без разницы, узок ручей или широк – боль всё глубже проваливается вовнутрь души, и она становится безбрежностью страданий и тоски. А ручейков-то не счесть и все они, переполненные от переживаний, несут эту боль снова на Землю. Круговорот боли? Похоже, что так. …Похоже, что страдания действительно включают человеку мозги! Но, если это так на самом деле, тогда человеческая жизнь – это побег тела от души, чего не может быть. Лишь душа способна покидать тело, а значит – и жить человек должен по-другому. Но как, …как именно человек должен научиться жить, чтобы не страдать? Чтобы в окна его дома перестала заглядывать смерть, а двери не открывало горе, оставляя их открытыми?.. Ах, Марта-Марта, зачем ты это сказала?

Марта стояла рядом и не сводила с меня глаз. И ещё яркие, нежные и мягкие краски осеннего дня были ей к лицу. Дождавшись моего взгляда, она взяла меня за руки – если бы не сейчас, я закрыл бы глаза, но!..

– Я не хочу с тобой расставаться, душа Станислаф! – призналась она, поднося мои пальцы к своим горячим губам и целуя их у всех на виду.

Её глаза казалось – любовались мной, а голос плакал в груди, сбиваясь на всхлипывания от досады. Я ощущал то же самое, что и она: благодарность за чувственную нежность и банальную жалость к себе – сказка обоюдной страсти прочитана второпях. Страсть, может, и шальная, да что оттого, если у чувств, как их не назови, не могло быть продолжения в развитии. У торгового киоска, что синел в десяти шагах от нас, я прощался с Катей, она так же, по-детски, всхлипывала от досады на шальном ветру, теперь – Марта, и я несчастен по-прежнему, не меньше, чем они. И то же море рядом, тот же горизонт вдали, только в этот раз мне было абсолютно всё равно, кто с кем целуется: море на горизонте с небом или море и небо с горизонтом?

Понимая непредсказуемость последствий от образования энергетического круга, а мы обязаны были пойти на это, чтобы не топтаться в Вечности на своих же чувствованиях, мы вглядывались друг в друга и прощались, гримасничая, как можно бодрее – так, на тот самый случай, если вселенское нечто в нас лишит сознания всех и сразу. И этот круг образовался сам собой, осталось только его замкнуть, взявшись за руки.

Правда, Агне всё ещё сидела на песке, обхватив руками колени, и грозилась уйти от нас – мы все её слушали, но только лишь потому, что проживали вечное: встречу и разлуку. Марта, не сдерживая себя, рыдала у меня на груди, обхватив меня так, будто могла врасти в моё воображаемое тело. Я же глотал слёзы и вдыхал запах её ржаных волос. Мераб, наконец, пал перед Ликой – воин сдался на милость победителю, а она, глядя в небо, отдала ему свои руки для прощения и прощания. Нордин отыскал в песке гладкий камушек, подкинул его на ладони и запустил над морем – один, два, три, четыре, пять!..

– Пора! – сказал он для всех.

Прошёл к Агне, с видом бесноватой девчонки, и поднял её безвольное тельце с песка. Они подошли к нам, держась за руки, став первым звеном энергетического круга. Двум другим звеньям, Мераб и Лика, Марта и я, ничего другого не оставалось, как замкнуть круг.

Сразу же исчез воображаемый мною пляж в Геническе. Пять пар глаз смотрели друг на друга в ореоле своих сияний: густо-красный, оранжевый и три зелёных. Агне исчезла, а с её места струилась чётко выраженная полоса синего сияния. Сияние светлело, а полоса не отпускала взгляды. Как вдруг: это же дверь! Белая, резная – входная дверь в домике Агне и Эгле.

…Дверь открывается – в дом входит Агне, кладёт ключи на тумбочку в прихожей. Она одета в песцовую шубу, на одной руке, точно белый котёнок, муфточка. Волосы подобраны кверху. Проходит мимо своей комнаты, подходит к приоткрытой двери комнаты Эгле. Останавливается. Муфта сползает с руки на пол – в руке Агне пистолет. Входит в комнату матери – два выстрела, один за другим, выдают себя вспышками и резким звуком. Делает шаг назад, покидая комнату Эгле, и прикрывает дверь. …Щелчок – дверь закрылась. Направляется к своей комнате. Открывает дверь, заходит. …Щелчок – дверь закрылась. Звучит третий выстрел. И снова – полоса синего сияния.

Полоса стремительно теряла свою форму, потом разделилась на два сияния. Оба выросли в размерах, обрели устойчивость шаров на ровной плоскости и в каждом стал вырисовываться силуэт: Эгле и Йонаса. Да, это были они – из рассказа Агне: действительно, изумительной внешности красавица-мама, в голубом вечернем платье под цвет раскосых глаз и Зорро, весь в чёрном до бровей, но с мягким цветом глаз. Эти глаза подчиняющей синевой погубили Агне, и её не стало…