Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

Донбасс Михаилу был и оставался родным, да воспитанный в интеллигентной и образованной семье его не прельщала ни образованность, ни тем более горняцкие, металлургические, химические и все прочие ремесла – манили просторы Сибири, откуда были родом его старенькие родители. Их, двух педагогов на пенсии, он оставил в Горловке не одних – со старшей сестрой.

В Нижневартовске работал водителем – нравилось крутить баранку, да и зарабатывал достаточно, чтобы ни о чём не жалеть. Охота, рыбалка в выходные дни – это Михаил любил несказанно! А когда родился первенец Толик, в его доме, пусть и не бог весть каком, заботы отца стали настоящим мужским счастьем. И, опять же, не беда, что такое счастье, чаще, с не выспавшимся лицом маячило в городе.

Михаил по натуре был флегматичным и не требовательным ни к кому и ни к чему. Невысокий, коренастый и приземистый, широкий с виду – вроде как толстенький, скуластый и с выдвинутой вперёд челюстью – ну, не медведь, но мишка… Вывести из себя Мишутку – это уж дудки, а вот схлопотать от него в ухо – было такое дело: прочувствовали иные в Нижневартовском АТП 2103 тяжёлую руку Михаила, да всё равно такие недругами для него не стали. Хорошим был он парнем, а в Кедрах – мужиком хорошим, потому и решение начальства назначить его бригадиром артели кедрачи восприняли чуть ли на «ура». Мог Михаил и директором артели стать, да не захотел – не было в нём врожденной суровости, без которой тебе же доверившиеся станут тобою и помыкать. Человек, он ведь какой: руки – к прянику, а ещё лучше – к блинам с маслом и всё такое, а кормой тела стоял, стоит и будет стоять к ответственности и здоровью того, кто эти пряники и блины ему, в сущности, организовал. Пока человек ещё такой: жопистый во всех смыслах! Потому и голова у него, что жопа – всегда и обязательно ищет мягонькое в жизни.

Настенька, дочка, родилась в Кедрах. Сейчас далеко – в Надыме, где и Толик. Третьего внука родила – молодец, доченька, умница! А Толик – балбес: то ли в мать, то ли в самого Михаила пошёл – однолюб, вот и прирос к порожней бабе. Хотя, если прирос сердцем, значит, что мозгам непросто отговорить уйти от неё. Видать – есть за что любить. Любовь ведь как талант: или тебе дано любить, или научишься любить, или от себя самого рано или поздно затошнит. И тошнота после этого не пройдёт – рвать тревожностью одиночества будет постоянно. Позавчера Толик звонил – не похоже, чтобы его тошнило.

Весна делала следы Михаила глубокими. Снег лишь искрился у него под ногами и незаметно таял, будто надоел самому себе в морозы. А морозы таки отступали. Он шёл в контору и улыбался – скоро дети и внуки надолго отогреют его жёсткие, ещё и летом холодные щёки. Отвечал кивком головы на приветствие «Здрасьте-е-е, Михайло Дмитрич!», и подавал свою тяжёлую руку на протянутую ему, пожимая её уважительно, слегка и осторожно. Вдруг вспомнил, что этим летом будут ещё гости: Валера Радомский! Неожиданный гость, но таких гостей Михаил на своём веку и не припомнит.

Казалось бы: ну, что там эти два года службы в ГСВГ плечом к плечу с ним, однако же впечатления о себе и от себя он оставил крепкие. Если можно было бы их смыть – хрен чем их смоешь, если бы и захотел! И плохим не ототрёшь потому, что нет за Валеркой на памяти у Михаила ничего такого. Подрались в учебном подразделении – было, он помнит, да что с того? Валерка – он такой: за свои убеждения не то что в драку бросится, за них на батальонных полах казармы он ночевал месяцами. Или в солдатской столовой, в подвале, где чистка картошки – процесс в назидание, строго ночной, дремал и чистил картошку, срезая кожуру вместе с кожей на пальцах. А утром – в расположение роты, а после отбоя, как по дежурному графику: «Ефрейтор Радомский, выйти из строя! В распоряжение дежурного по полку (или батальону), шагом ма-а-а-рш!».

Кто только не занимался его перевоспитанием, чтоб не спорил и не пререкался?! И командир роты, и командир батальона, и заместитель командира полка по политической части, и сам командир полка. Михаил остановился, чтобы не вспоминать на ходу, кто именно, если уж нахлынули армейские воспоминания: «Ротный – старший лейтенант Апрелев, комбат – капитан Гайдук, замполит – полковник Филатов, а командир полка, подполковник?..» Фамилию командира такового полка «Революционная Монголия» имени Сухэ-Батора он так и не смог вспомнить, как не старался – продолжил путь, но вспомнил, какую машину им, дембелям, сначала подали, чтобы отвезти в аэродром Дрездена и кто, потом – примерно через полчаса, их провожал под марш «Прощание славянки».

…Подкативший к КПП «Урал» только что отвёз пищевые отходы из солдатской столовой на полковой хозяйственный двор, где выращивали свиней. Дембеля трубили восторг – вот она механическая машина счастья, на которой они стартанут в гражданскую жизнь снова. А уж, как глаза водителя завидовали всем им сразу и каждому в отдельности! И жалко было рядового и до его ли печалей сейчас? Рядовой тем временем поднял брезент над задним бортом: подымайтесь, счастливчики, и присаживайтесь! Только, куда подыматься и на что присаживаться – отшлифованный солдатскими сапогами кузов был изрядно перемазан расплескавшимися отходами?! А дембеля – любо дорого глянуть: шинельки расчёсаны, шапочки на головах – квадратиком, брючки со стрелочками, наглаженные не хуже, чем прошитые, и в ботиночках, отутюженных по крему до модельных форм. Вот ту-то все и стали искать оскорбившимися глазами ефрейтора Радомского. А тот уже шагал, по привычке, чеканным шагом к командиру полка…

Правда, чуть припоздавший комбат Гайдук, подбежав на КПП и заглянув в кузов, рассвирепел враз: ух, и досталось же от него водителю «Урала». …Не доглядел, виноват, дескать, уже приводим транспорт в надлежащее моменту состояние – не стал комбат и в этот раз юлить перед полковым командованием, появившимся через несколько минут. А Валерке, пожав крепко руку, сказал: «Прощай, танкист, и знай: ты боец со всеми и за всех. Этому нигде не научат, если таким не родился. Таким я тебя и запомню!»

Дембеля ещё какое-то время, тогда потоптались с командованием на гранитной брусчатке у штаба полка, заодно выкурив, кто курил, по сигарете из их дорогих портсигаров под напутственные слова и даже речи. А когда подкатил помытый чуть ли не с мылом «Урал», погрузились, заиграла музыка и – в аэропорт.

Да, так всё и было сорок пять лет тому назад. И таким несломленным бунтарём запомнился Михаилу его земляк, с которым – а ещё с Пашей Пилипенко, – они, встретившись и познакомившись на призывном пункте в Донецке 2 ноября 1971 года, расстались лишь через два года и десять дней у дома Валерки, куда их доставило такси. От радости, что наконец-то дома, он забыл в такси гитару, купленную отчасти и на Мишкины деньги. «Волгу» завернули назад, и Пашка занёс инструмент в коричневом чехле с надписью: «Кёнигсбрюк» в квартиру на первом этаже. А там – радость кричала и всхлипывала. Потом – на улицу Колхозную, где жил Михаил, и к Паше – на Стаханова.

После встречались чуть ли не каждый день, в основном у Михаила дома. Выпивали – вспоминали, вспоминали – снова выпивали, хорошо и вкусно закусывая (за два года солдатское овощное рагу с костлявой рыбой нагнало неуёмный аппетит).

То ли так совпало, то ли родители Михаила придержали секрет выигрыша автомобиля ЗАЗ «Запорожец» до его возвращения, но погоняли и покуролесили они с Валеркой на голубенькой машинке-то здорово. Дождавшейся Михаила с армии Валентине он сердцем не изменял, а телом – у Валерки столько девчонок было, свободных и грудастых, что грехом было для молодого и здорового – не поддаться искушению быть ими желанным и обласканным. Где они только девчонок и молодых женщин, желая, не ласкали – Михаил и через сорок пять лет вспоминал об этом вдохновенно. Но недолго так было.

Валентина торопила: женись, он обещал ей это и уже любил душой её душу. А женившись, пришёл ему вскоре и вызов из Нижневартовска на работу. Тогда мобильной связи ещё не было, сообщить Валерке о своём отъезде Михаилу не удалось – об этом и думать-то некогда было, вот и умчался, не попрощавшись, в сибирские морозы. Поначалу на новом месте ему было не до писем, а дальше – как обычно это бывает: потом, потом и никогда! Ничего – вот приедет и Михаил извинится перед ним. По крайней мере он о нём не забывал.

Так, последовательно и по мере важности размышляя о своих детях, о земляке-сослуживце по Группе советских войск в Германии, бригадир артели Михаил Дмитриевич Чегазов подошёл по влажному снежку к конторе. Раз-другой грохнул ножищами о половицы крыльца, да его широкого и в разбросе ног, когда идёт, заметили издалека.

– Митричь, Митричь, погодь! – позвал сиплый голос из-за спины.

Бригадир не успел и шеи повернуть, а рябой Матвей, по прозвищу Зырик, уже дышал на него луком.

– Пойдём, Митричь, к мужикам, …шо расскажу, шо расскажу!.. – вроде как хвастались его ещё сонные глаза, но выбритое до порезов лицо – озабочено.

Мужики артели, семеро – Михаил глазками-то, светлыми и пытливыми, сразу же посчитал, сколько вышли на работу, – видом своим тоже подзывали. Пока пожимали руки, Матвей, распахнув богатый на мех полушубок, указывал пальцем себе на грудь.

– Вот, Митричь, вот!.. Смотри, – и задрал до подбородка низ вязаного свитера.

Марлевая повязка с почтовый конверт, с просочившейся на ней кровью была прикреплена к телу полосками лейкопластыря выше сердца.

– Это кто тебя? – насторожился Михаил: только поножовщины не хватало!

Мужики в один голос загомонили – давай, расскажи, расскажи ещё раз.

Матвей, застегнув полушубок, ответил, и виновато, и обижено:

– Волки!

– Мать твою!.. – у Михаила отлегло от сердца. – Ты что: на территории Лиса капканы расставил?

– Ну, я это…

– Что – это?! – перекривил Матвея бригадир, его нижняя челюсть подалась вперёд угрожающе.

Это когда-то он мог пропустить мимо ушей всё, что не касалось его лично и семьи, да годы – кони, а они стареют и болеют: сердечко его всё чаще пошаливало, а отношение к людям менялось, не зависимо от характера и привычек.

– Бреши дальше, – сказал он, глядя на часы и прислушиваясь: не кольнуло ли под лопаткой, – у тебя пять минут.

Одна за другой щёлкнули зажигалки и запахло дымом. Михаил, всё ещё прислушиваясь к себе, тоже полез в карман за сигаретами, а Матвей, собравшись с духом, засипел:

– Значится …у меня дела были там… Со стороны тайги, недалече от берега. Зашёл я, значит, следов стаи Лиса нету. Не видно… там, куда мне надо было…

– Ну хватит ерунду пороть! – подал голос угрюмый и обычно не разговорчивый Налим. – Капканы у нас там поставлены, на соболя. Прибалт хорошие деньги за мех даёт.

– А это ещё, кто такой? – поинтересовался Михаил. – Ладно, потом скажешь.

– …Я же и калякаю, что пошёл проверять капканы, – выкрутился Матвей, – следов Лиса и его серых архаровцев не зырил…

– А увидел бы, так только след от одного, потому что по нему, одному, Лис водит стаю! – не удержался, чтобы не перебить Матвея, Игорёша Костромин, добавив ту же: – Уточняю, это важно!

Крепенький паренёк лет двадцати с явно мамиными глазами напоровшись своим уточнением на неодобрительные взгляды старших, натянул на голову, поглубже, лохматую шапку и поднял руки к верху – всё, всё, всё!.. Да не тут-то было: Матвей оскорбился и матерно облаял Игорешу.

Михаил же хотел узнать, что случилось на таёжном берегу озера, и одёрнул обоих: Игорёше сказал, чтобы не встревал…, а Матвею как старший заметил – скоро яйца поседеют, да нужно жопой думать, чтобы одному сунуться к Лису. И поторопил: продолжай…

– …На холме, где молния дуб или осину спалила – вы ведаете, где это, зырю кого-то на коленях. Весь в чёрном. Монах – думаю, – молится. И чепец на балде его тоже чёрный. …Старовер какой, не иначе. А чё?! Мож, кони кто двинул из таких, мож, согрешил с кем-то из ихних – видел я их. От бабы – одно: харя в платке.

Снег-то с холмика стаял и сполз. Вот я и стал подниматься по нему, чтоб не обходить и зырнуть, кто таков? Зырю – стоит на коленях, вроде бы метров пять до него, и слышу – муркает что-то. Голос – не голос, что-то такое… Непонятка, короче, звуковая! И не бубнит, слышу, и бубен слышу. Я – ближе, мыслю: сейчас рукой до него дотянусь, а он и обсерется.

Тянусь к попику – ядрёна мать: не попик и не спиной ко мне…, а мордой: волк на задних лапах! А чернющий! Глазами только – блым, ё-пере-сэ-тэ, я аж в штаны сыканул. Взгляд шамана: каменный. Ещё раз глазами – блым, и лишь тумкаю, что уже сам перед волком на коленях…, ну, всё: дыхалка и та отключилась. А он зырит на меня и давит этими своими коричневыми кирпичами. Не больно, не…, только что-то из меня выдавливает. Я в Якутии ручкался с шаманом по одному дельцу – помню его взгляд.

Матвей с потусторонней жутью в лице затряс головой и замолчал. Мужиков веселила история Зырика, его сиплая и развязанная манера, с которой он им её подавал. Но встреча с таёжным волком – это серьёзно. Хотя всем мужикам и жгло язык спросить: когда волк-шаман давил каменными глазами, может что-то из Зырика и в штаны ему выдавил? Никто не спросил – ирония отмолчалась в мужиках, а тот продолжил. Но не сразу:

– Пасть волк не открыл, только в третий раз глазами – блым, и я сполз, бревном, с холма. Зенки отрыл, а надо мной – уже белая волчья морда. Но волчица – глаза бабские и зелёные. И того, бля…, шамана, краем глаз вижу. Пока кувыркался, ватник мой расфуфырился, всё до носа задралось на мне, а она лапищей своей упёрлась в меня, в то место, где меня какая-то зараза укусила, и воспалилось сильно – я вам показывал.

Орал – не орал, этого я не помню, резкую боль лишь почувствовал, когда волчица вспорола это место когтями. Уже дома зырю, будто ножом, сука, полосанула, но грудь перестала болеть. А тогда, сразу же от меня отбежала и к тому – на холм. Драпанул я от них – давно так не скакал, а бубен ещё и сейчас слышу. Зыркнуть бы, кто или что в него бьёт?

– Пришлые волки забрели. Скоро уйдут отсюда. Лис не позволит им остаться. – Михаил собрался было уже отойти от мужиков, но рябое лицо перевозбужденного Матвея снова дышало ему в лицо луком, и он у него спросил:

– Что ещё?

– Погодь, бугор, …хочу стрельнуть эту белую сучку, бабе своей на воротник. Уж больно бела шерсть! К женскому дню – к восьмому марта.

– Вот-вот!.. А я и кликуху волчице уже придумал, – гикнул Игорёша.

В этот раз любопытство даже остановило мужиков, двинувших было к конторе.

– …Марта к восьмому марта!

Артельщики потянулись за бригадиром и Матвеем. Абсолютно все, включая и самого Игорёшу, не верили, что пришлой волчице кличка, вообще, понадобиться – обычно одинокие волки или волчья пара обходили стороной территорию матёрого Лиса. Если Лис загрыз собственных отца и мать, что он тогда сделает с этими двумя: «Шаманом» и «Мартой»?!.. У них не было даже шансов остаться в стае на правах загонщиков жертвы, – будут атакованы и убиты. Или вовремя унесут свои лапы, или Лис сначала замучает их, а за ним такое водилось.

Новость о выздоровлении Зырика от когтей белой волчицы, а ведь ходил по домам и уже прощался – хана ему, облетела посёлок. Кедрачи зачастили в гости к Матвею и его толстушке Ульяне. И чем больше страдалец, избавившийся от неизвестной хвори, рассказывал о встрече с Шаманом и Мартой, тем больше было пересказов гостей об этом уже в собственном изложении случившегося с ним.

Кто хоть немного разбирался в шаманизме, связывали их появление, да ещё и на холме, где молния сожгла здоровенное дерево, но не подожгла тайгу в стоявшую тогда жару, с ритуальщиной. Кто понятия не имел о ритуалах такого рода, соглашался – так и есть, и торопился найти свободные для шаманизма уши. А когда вокруг тебя самое, что ни на есть, волшебство природы, такие уши и искать не надо. Тайга – это их государство, церковь и власть, а ещё – живое информационное обозрение, и о людях – не с самого начала. Не случайно поэтому о волчьей паре говорили все и везде с неделю, может, две. А за это время все чёрные кобели и белые суки в посёлке при домах, не имевшие кличек, получили наконец имена. Шаман или Марта! Взрослые произносили их с осторожным почтением, а ребятишки подзывали ими с верой, что только их собаки и есть самые, что ни на есть, настоящие Шаман или Марта.

В Международный женский день весной чуточку веяло из тайги, если это и вовсе не казалось кедрачам, кто её очень ждал. Ночью посёлок замело большим снегом, потому с утра царапанье уборочными лопатами и жёсткими метлами было слышно даже при наглухо закрытых окнах. Но к полудню о празднике вспомнили – мужчины, большинство выбритые и не похожие на самих себя в шубах из искусственного меха и в зимних пальто, затопали в сторону рынка. Их было много, но немало семей решили просто прогуляться. И в череде таких – Матвей со своей Ульяной. Уля была необычно приветливой, здоровалась со всеми чуть ли не с поклоном. Потому, скорее, что так лучше был виден её белоснежный меховой воротник на пальто.

С Матвеем кедрачи старались не заговаривать, если рядом или поблизости находились дети, лишь кивали в приветствии, чего для него было вполне достаточно. А прогулявшись до рынка, он узнал к тому же, куда так резво и наперегонки мчали мальчишки с девчонками – на утёсе скорби и печали видели волчью пару. Ульяна сразу же заторопилась к своей родне, а Матвей с другими мужиками, прихватившими с собой ружья, проследовал обратно, до крайних домов посёлка.

Утёс отсюда был хорошо виден. Он как бы завис над озером, разграничив собой видимые территории тайги и кедрового леса. Его верх – скальное плато, именно оно своей формой напоминало подкову лошади тем, кто не был лишен зрительных фантазий. Более того, скала была изогнута вовнутрь и её бока густо заросли дикорастущим кустарником и деревцами. Но заросли лишь бока, и при желании можно было увидеть не утёс, а нижнюю часть ноги лошади копытом вверх. Поговаривали поэтому иные кедрачи, что название озера – от утёса всё же.

Плато простиралось на стороны и вглубь. По ширине – метров двадцать пять, до воды – где-то столько же, а вглубь – склон к краю тайги. Подняться на него было непросто, но не одно поколение кедрачей вытоптали в склоне безопасную для подъёма тропу. Сюда приходили скорбеть и печалиться. Матвей поднимался на плато не раз, но, слава богу, не для этого.

Шаман сидел на задних лапах с опущенной головой. Глаза закрыты – будто бы. На такого, попика в лохматой рясе, Матвей и напоролся там, на холме. Снова шаманит?! Марта лежала рядом. Одна её лапа свисала с края скалы, а другой волчица точно толкала брата – посмотри: собрались люди. На её тычки тот никак не реагировал – молодой ещё, значит: не боится того, кого волки бояться больше всего. Но крупные оба. Килограммов по шестьдесят – это самое меньшее. В стае Лиса таких не густо. Головы массивные, с высоко поставленными острыми ушами, морды удлинённые и широкие. А челюсти, что быстрая, но мучительная смерть!

Матвей Марту всё же выследил неподалёку от утёса, оттого и не был удивлен, что пара облюбовала сейчас это место. Но их логово на территории Лиса – это он точно знал. По крайней мере оттуда они сюда приходят. А стрелять в Марту он сам себе запретил, так как только палец коснулся курка, заныла рана на груди – стрельнул, позже, в зайца. А Улька, дура, вырядилась…

Мужики отогнали ребятишек подальше, и Налим, сняв ондатровую шапку и размахивая ею перед ними – ещё дальше, дальше отойдите…, выстрелил в воздух. Марта тут же вскочила на лапы, стала тревожно повизгивать, потом ворчать – Шаман поднял голову, а Матвей предусмотрительно закрыл глаза: упаси бог, если волк, действительно, шаман! Повременив чуток, потихоньку открыл их – слышал: мужики у него за спиной уходили, ребятня убегала, а плато утёса уже пустовало. За мужиками Матвей не пошёл – остался, чтобы удостовериться в том, что Шаман и Марта вернуться в тайгу. Ждал недолго, но сигаретку выкурил за это время неторопливо. Волки сбежали к озеру, поиграли в «охотника» – поочередно отбегали один от другого и, вжимаясь в снег, стремительно атаковали; наигрались, похоже, и юркнули в тайгу.

******

Территория, контролируемая волчьей стаей Лиса, была больше обычной, которую занимают волки и защищают от других зверей. «Число – двадцать три взрослых особи», – говорило о стабильности стаи.

Это была империя Лиса и, если бы он понимал своё местонахождение: Сибирь Российской Федерации и осознавал себя и свои действия, тогда своим воем, гулким и стремительно врывающимся в ночь, наверняка объявил бы себя императором сия части тайги. И заодно отказался, намерено, от постоянных демонстраций своего превосходства над членами стаи. Но не от подчинения – без этого никак нельзя: отношения между волками подчинены строгой иерархии. Да и вожаком Лис стал лишь по праву отчаянного и коварного, в смертельной для его отца схватке, на виду у всех, не будучи тогда ещё матёрым волком.

…Такого от него никто не ожидал тогда – на Лиса тут же набросился волк, претендовавший по праву на место нового вожака стаи, но Лис был не только схож с лисой окрасом. Под натиском вздыбленного от хвоста до холки высокорангового волка он завалился на спину и, безвольно опустив лапы, невыразительно тявкая и демонстрируя как бы этим смирение и подчинение, всего-то взял паузу для того, чтобы собраться с силами после только что закончившейся схватки за жизнь со своим отцом-вожаком. Отобрав у него жизнь, Лис спасал теперь свою. Для этого ему нужно было загрызть и этого, высокорангового волка, что гордо поднял над ним голову и высокого задрал хвост, а ещё – свою мать, не иначе как разгадавшую задуманное им и скрывшуюся в тайге. И Лис это сделал…

…Продолжая выказывать пассивность всем своим жалким и смиренным видом, он, повизгивая, подкатился под претендента ближе к его задним лапам, изловчился для атаки и – прогрыз ему брюшину в считанные секунды. После умело сделанного выбрался из-под подыхающего сородича уже не рыжий, а красный от его крови. С ещё опущенным хвостом придавил лапой поверженную голову к земле и, угрожающе скалясь для всех, без исключения, членов стаи, опустил морду к шее умирающего. Опять же, он это сделал на виду у всех. …И мать-волчицу он догнал быстро.

Так Лис стал вожаком – выгрыз лидерство своими клыками. Правда, он делился своей властью с хозяином тайги, бурым медведем. А всё потому, что звериный закон – это тайга и её не разорвёшь пополам, и не растерзаешь на куски, как лань или даже лося. Тогда все – против всех, и неизвестно – за что! Потому и делил власть, и этим оставлял не за собой, а за всей стаей право иметь свою территорию со своим волчьим укладом жизни на ней.

Бурый медведь, да, забредая на запах волчьей трапезы и унося в брюхе не свою добычу, всегда уходил после этого. А летом, бывало, издали только что-то там буркнет на своем языке, будто поздоровается с Лисом и его волками-воинами, и идёт себе дальше. По ягоды – волкам они зачем? И не было при Лисе ни разу, чтобы хозяину не выказали уважение. Увидели, что косолапый идёт – отбежали, отступили вовнутрь своей территории, но так, чтобы он их видел. Зачем так? А как люди впускают гостей в дом? …Сначала заходит гость, после него – хозяин положения: за его спиной никого, а спина гостя – у него на расстоянии намерений гостя.

Лис этого, конечно, не знал, да поступал с хозяином тайги только так, а членов стаи держал в строгости – морды и лапы принимающей стороны должны быть видны. Иначе не войдёт сразу гостем, а вломиться огромным и сильным зверем. А та же ленивая рысь, повадившаяся как-то к волкам за тем, что они выслеживали, загоняли и убивали, чтобы сытой была вся стая, думала лишь о себе. Тоже правильно, вроде, да почему-то не все умирают своей смертью, именно так думая.

Убив как-то косулю, Лис со своими воинами притащили её к лежбищу бурого медведя, а сами волки, растворившись в кустарнике, всего-то залегли. Их запах медведя и не насторожил бы, и не побеспокоил. Медведь был не голодный, да и мясо ел с неохотой – не сезон! Волки же, выждав момент, погрызенную косулю утянули от его лежбища и притащили на то место, где промышляла ленивая и наглая рысь. А когда та унюхала свежую кровь дикой козы, то быстро и шустро нашла её и стала пожирать. Съела мало – не успела больше: бурый медведь тоже – ещё тот нюхач, и быстрый, и шустрый, особенно когда в ярости, по этой причине он одним ударом лапы и перебил ей хребет.

С человеком Лис делил лишь территорию. У кого-то власть светская, а у кого-то и власть тайги – никаких нравственных сантиментов. Человека он больше опасался, чем боялся – у людей и стаи большие числом, и с ружьями все. Шумные стаи, оттого – всегда на виду, и для вожака, равно как и для его воинов, поединок с человеком без ружья – это лишь один прыжок и сомкнутые челюсти на его шее. Но кедрачи на волков не охотились, а стая не голодала.

Никто и никогда с волками, понятно, не ручкался по поводу ненападения одни на других, вместе с тем волки в посёлок не заходили даже в голодные времена. Кедрачи же, если и заходили на территорию Лиса, то по крайней надобности, с предосторожностью и даже пиететом.

Несколько раз приезжали в Кедры охотники за волчьими головами. Заканчивалось для них всех одним и тем же: Лис, изображая лисицу, уводил непрошеных гостей от местонахождения стаи и за счёт своей скорости и манёвра всегда добивался того, чтобы охотник, целясь в него, попадал в другого охотника. Одному такому несчастному картечью отстрелили ногу и он скончался ещё в тайге. А двое, до этого случая, получили серьёзные ранения. В результате охотиться на волков из стаи Лиса перестали даже сорвиголовы.

Особенностью территории стаи была тишина. Скорее, напряженная тишина – даже горластые птицы замолкали, пролетая над ней. А причиной тому была любимая забава Лиса: обкусывать пойманным горлицам крылья, чтобы они не могли больше летать, и играть с ними после этого в «кошки-мышки» пока Лису это не надоест. ольРоРоль всемогущего даже над небесными птицами он себе придумал (выстрадал – если бы родился человеком!), будучи достаточно для этого покусанным братьями и сёстрами волчонком, похожим с рождения на лисицу. Но первым его грызнул всё же волк-отец. И кто только после этого его не кусал! В стае на него не охотились, играя и явно переигрывая, разве что высокоранговые волки. А сейчас косточки тех, кто это делал, большие птицы разнесли себе по гнёздам.

Ловить горлиц и куропаток в стае могли все взрослые волки. Занятие непростое, да научились. Мёртвую птицу – часто случалось и так, вожаку никто не приносил, оттого перьев повсюду было меньше конечно, чем сосновых игл и шишек. Хотя именно перьями и была помечена территории стаи. Много перьев – уноси ноги и лапы, если ты не хозяин тайги.

Объявившиеся недавно пришлые волки, брат и сестра, держали всю стаю в напряжении, но Лис чего-то выжидал. Его же воины всё это время были активны: с опущенными хвостами и по одному и группой подбегали к своему вожаку, припадая к земле, вытягивая шею, прижимая уши, протягивая Лису навстречу поочерёдно то одну, то другую лапу. Их негромкое рычание и лязганье зубами вожак допускал, поскольку этим воины демонстрировали ему свою готовность атаковать пришлых волков. У них ещё не было своего логова – только холм с обугленным остовом сгоревшей осины по центру, где они периодически появлялись и отлёживались. Но это территория стаи!

От одного только запаха чёрного волка у Лиса дыбилась шерсть на хвосте и произвольно скалились зубы. Но другой запах, его сестры, как раз и сдерживал вожака от атаки: воины загрызут обоих, а Лису этого не хотелось. Потому вожак медлил – сам за ними следил и так контролировал сложившуюся ситуацию: ни мира – ни войны. И заодно присматривался к белой зрелой волчице – приближавшаяся весна разбудила в нём самца и, если бы не её брат, Лис тёрся бы уже своей рыжеватой мордой об её морду, облизывая и нежно покусывая. Его устойчивая психика как бы откладывала этот момент в намерения ещё и потому, что чёрный волк – явно молодой, но очень сильный, а в глазах – что-то от человека. Будто что-то острое и раскалённое добела удерживало Лиса на расстоянии от него, обязывая вожака стаи прижиматься к земле, на которой он если и не был единственным хозяин, то – полноправным от имеющейся силы.

Так у людей бывает, и не только в семьях: кто-то – голова, кто-то – шея… А Лис шеи перегрызал! И с бурым медведем не ссорился потому, что тот под три метра ростом и в нём полтонны веса. Надо будет и его загрызут – когда ослабнет или будет наполовину мертвым от рокового попадания пули от того же человека.

К полудню солнце отогрело тайгу и Лис наконец-то повел воинов, след в след, к холму…

******

…Шаман ночью не спал. Согревая сестру, слушал тайгу и контролировал запахи стаи: по тому, насколько они далеко или близко, определял их местонахождение. Ночью стая не охотилась и не выла. Под утро запахи стали резче, но их удалённость была прежней.

Шаман уснул, как только проснулась Марта. Ему снова снился один и тот же сон: будто бы он – молодой парнишка, высокий и широкоплечий, заходит в воду, а она и не зелёная, и не голубая, мягкая и тёплая. …Вот он – уже по пояс в воде, поворачивается к кому-то на берегу и улыбается, убирая с глаз тёмные волосы. Улыбка мимолётная – ныряет тут же и видно, как он плывёт под водой. Дно: жёлтый песок и мечущиеся взад-вперёд серебристого цвета рыбёшки. Под водой – долго, но, встав на ноги, уровень воды всё тот же: ему по пояс. «Я пройду чуть дальше, – говорит он кому-то на берегу, – папуль, я скоро!» Лучик солнышка тёплый и красящий радостью лицо. Трёт ладони от предстоящего удовольствия. «Станислаф, чтоб я тебя видел…, – отвечает ему густой мужской голос, – мне так будет спокойнее».

…Станислаф! Своё имя из сна Шаман запомнил и знает, что это конец сна. Вернее, сейчас он, парнишка Станислаф, скроется под водой и сон закончится. Короткий сон, но в нём всегда тепло и уютно.

В сон Шамана ворвался угрожающий рык сестры. Они вместе сбежали с холма. Клыки Марты обнажало волнение – запахи волчьей стаи были где-то рядом. Шаман даже не оскалился – он ведь привёл сестру в стаю…

Ждать долго не пришлось – первым из хвойной чащи выбежал Лис. Следом за ним – волки-воины, и сразу стали разбегаться по сторонам. Взяв холм в полукольцо, волки, не прячась, залегли. И ни единого звука при этом.

Лис остановился от Шамана и Марты метрах в десяти. Раз за разом задирая голову кверху, он будто бы растягивал внутри себя пружину, чтобы казаться им крупнее, но в действительности уступал в этом обоим. Демонстрация его преимущества над пришлыми волками, имеющаяся лишь в количестве воинов, длилась недолго и с высоко задранным хвостом вожак подбежал ближе. Шаман, вздыбленный и оттого на вид ещё больше в размерах, тут же встал впереди сестры. Но Марта, поравнявшись с ним, только усилила свой рык и подала голову вперёд так, что её уши, точно рога, грозили Лису – ближе не подходи! Он готов был к этому – задрал морду вверх и протяжно завыл.