Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

С утра резвый ветерок сдувал с камня, на котором три дня тому сидел Налим, его терпкий запах. Шаман сидел за ним, а впереди, почти на краю утеса – тот камень, гораздо меньше размером, о который упиралось прикладом ружьё охотника.

Вдруг уши перехватили крадущийся шорох, он мгновенно прижался к земле и картечная дробь, прилетевшая со стороны тайги, сколов верх первого камня, точно с размаху бросила в него сколом. Скол обжёг бок неглубокой раной и стал такой же очевидностью как дождь, обливающий водой, встречный ветер, замедляющий бег, как согревающее или утомляющее солнце. Только сейчас явь угрожала Шаману смертью и уже ранила. В него ещё не стреляли, но гром выстрела он уже слышал: когда ранней весной, недалеко от утёса, в воздух выстрелил человек, с которым они здесь, днями ранее, встретились. И он сейчас – на его месте, и кровь этого несчастного закрашивает его кровь, и она такая же цветом – тайга, видно, снова пожелала крови!

******

…Егор Лютый не очень огорчился своему первому выстрелу. В бинокль он видел, что картечь легла кучно, но вся ушла в камень. Поторопился! Ещё бы: глаза шарили даже в скальных трещинах, а волк высиживает на плато и не иначе как любуется озером. В такое и самому трудно поверить, вот и поддался визуальному искушению – и себя выдал заодно. И это огорчало по-настоящему. Ещё Егор немало удивился: волк не бросился наутёк после выстрела, а залёг за камнями?! И мордой развернулся к нему – достать его сейчас можно лишь с вертолёта, со стороны озера. А ведь драпать должен был в края утёса. Нет же: залёг, затаился – патрон ему сэкономил. Да на кой хрен он сдался, этот патрон! В том-то и вся фишка двустволки: промахнулся первым выстрелом, но догнал вторым! «Неправильный волк, – тихонько сетовал и на себя Егор Лютый (хотя лицом и взглядом был светел), – или умный, как осторожный и внимательный к себе человек!»

Егор достал из накладного кармана куртки переговорное устройство и навалился животом на скальную плиту, под углом к озеру. Будто эту плиту когда-то, очень-очень давно, швырнули с небес разгневанные видно чем-то или кем-то Боги, да так она и застряла в утёсе. И не постель, и не стол, зато удобно сейчас Егору – и ружье не на весу, и он сам прикрыт от атаки в лоб …этого, в волчьей сутане, что маловероятно конечно, и речь плита приглушит, если говорить тихо и себе в ноги. Так он и поступил, разместив переговорное устройство на плите напротив губ:

– Гена, Юра, слышите меня?

Егору ответили быстро, почти сразу же:

– Да-да! …Слышим хорошо. Это ты, Лютый, стрелял?

– …Я это, я! Чёрный волк у меня на прицеле, на плато мы оба. Метров пятьдесят я от него. Не попал, но он залёг на краю утеса…

– Как залёг?!

– …Залёг, как партизан, а что хуже – он какой-то неправильный волк. Ну, в озеро, это понятно, что не прыгнул, но и рвать когти не стал, – Егор говорил и тем временем, загнав патрон в свободный ствол, взвёл курок и на нём, – точно понимает, что сунься он влево или вправо – ему кердык! Вы, мужики, шустренько возвращайтесь. Гена, ты подойти к утёсу со стороны посёлка и поторопись, а ты, Юра, давай – с берега, Я в центре… Займёте позиции, сообщите мне, и я начну его из-за камней выдалбливать картечью. Он наш, мужики, только поторопитесь. Драпанёт из-за камней всё равно! …И вот ещё что: белую волчицу я не видел.

– Мы уже идём к тебе! – напряжённо дыша, ответил кто-то из спецов.

Не прошло и полчаса как золотозубый Юра – такой золотозубый, что во рту у него, казалось. застрял кусок золота – и Геннадий, к кому обращаться без отчества уже было и не совсем прилично, негромко отрапортовали Егору, что находятся на местах, откуда хорошо простреливаются склоны утёса, и что он может начинать дробить укрытие «партизана». Но Лютый не ответил, ни на второе их обращение, ни на третье. Тогда спецы решили подняться на утёс со стороны тайги и выяснить, в чём дело? Плохое им и в голову не приходило, так как Лютый до этого оставался с ними на связи и больше не стрелял.

По тропинке, вытоптанной на утёс кедрачами, хотя это когда-то была тропинка, да стала ступенями для среднего человечьего шага, спецы подымались один за другим, а то, что они увидели, поднявшись на плато, их и развеселило, и смутило. Похоже, что Егор спал на скальной плите, завалившись на правый бок, а двустволка отблёскивала стволами у его ног. Она-то и стала причиной их замешательства – золотозубый Юра вскинул ружьё и укоротил шаги, пристально рассматривая всё вокруг по окружности, пожилой Геннадий, не пряча на лице смешливого изумления, наоборот, растянул свой шаг до чуть ли не бега. Отделявшие от Егора десяток метров он преодолел пригнувшись, под прицелом ружья напарника, хотя полагать, что волк где-то рядом – это уже вряд ли!

Егор проснулся, как только ему в лицо плеснули водой из фляги. А до этого он лишь харчал и весь вздрагивал, никак не реагируя ни на слова, ни на тычки спецов, пытавшихся привести его в чувства. Открыв глаза, безумные во взгляде, его безвольное тело сползло с плиты и он, обхватив дрожащими руками колени, вроде, и не понимал, где находится и кто это перед ним откровенно таращится на него. Геннадий – он был ближе, – протянул флягу с водой, да Егор выбил её из руки пожилого коллеги, точно не растерявшийся в драке подросток, какую он не затевал, но уже активно в ней участвовал.

– Да что с тобой!? – грымнул на него тот.

Только Егор и впрямь, похоже, не вернулся пока что в реальность из сна. Тогда золотозубый, подняв флягу, вылил из неё всю воду размахавшемуся кулаками приятелю на голову и тот обмяк, а бессилие успокоило ему руки.

Отдышавшись, будто до этого Егор долго бежал в гору, он первым делом затравленно спросил:

– Вы её убили?..

– Кого, её?! – вместе спросили золотозубый и пожилой.

И только после этого Егор стал им рассказывать, но шёпотом и озираясь:

– После разговора с вами, я залёг на плите и ждал, что предпримет волк, упаковавший сам себя за камнями. …Неправильный волк, – об этом я вам, кажется, говорил. Потом запах свежей рыбы почувствовал. То, от чего меня воротит – вы знаете! И рядом, главное. Совсем рядом. Поворачиваю голову, а в метре от меня – белая волчица. Стоит передо мной, не скалится и не рычит. Словно из снега её только что слепили. Холодом от неё так и повеяло. И рыбой свежей. Крупная волчица, но глаза…, глаза её щурились в укоре. Это не галюники, мужики! И головой она из стороны в сторону поэтому водила, точно этим говорила мне, чтобы не делал того, что задумал!..

Вот так я и лежал на плите…, не знаю, сколько: ружьё наведено на чёрного волка, а перед глазами – она, и лапой своей в момент до меня дотянется. И чего я не видел никогда – когтем не шкрябает скалу под лапой, а прочерчивает на ней борозды, какие только зубилом можно пробить. И это меня здорово напугало. Потому, что и она, белая волчица, тоже неправильная какая-то!

…Я только дёрнулся, а она – уже на мне. Не лапы – руки крепкого мужика. Придавили так, что ни дохнуть! И всё так же головой надо мной трясёт. А потом обнажила клыки – свет и погас…

– Она его усыпила, – обронил пожилой спец, запрокинув Егору голову выше и указав золотозубому на вздувшуюся и выпирающую на шее вену. – След от её клыка, видишь, и кровоподтек там же?..

Глубокие борозды, оставленные когтем белой волчицы на скальной поверхности плато, и в самом деле были необычными для звериной умелости что-либо подобное сделать. Так пропороть скалу мог лишь прочный металл из сложной стали. Да и кровоподтёк на шее Егора говорил спецам о многом и в то же самое время ни о чём: чтобы волк придушил человека и ввёл его в анабиоз?!.. Такое можно было лишь выдумать.

Спецы струхнули, а ещё и потому, что Егор наотрез оказался от запланированного отстрела этих двух волков. А когда тот, включив свой мобильный телефон, разговаривал с капитаном Волошиным, золотозубый Юра и пожилой Геннадий, оба хмурые, озадачено молчали и не просто так поглядывали друг на друга.

– …Ну и хорошо это: что не чёрный …этот, колдун или как его вы там называете, загрыз артельщика. Будем считать, что ошибочка вышла, – цеплялся словами и интонациями Егор за возможность отказать кедрачам в отстреле пришлых волков. – …Говорю же тебе, капитан, что для стаи нас мало. …Нет, говорю тебе русским языком! …Жалуйся! …Слушай: будет заказ по стае, вот тогда и поговорим. Всё: аревидерчи!

Геннадий был старшим в группе спецов, но решение за всех принял Егор, какое-то время стоявший в немом раздумье возле камней на краю утёса, и это его никак не задевало. Он прожил немало, чтобы сковывающий даже мысли страх отличить от душевного опустошения и стенаний разума. Именно это и переживал Егор Лютый. Не страх закрыл ему глаза – укоризна. Он её прочувствовал до признания чего-то неподвластного разуму, а уж он не обыватель, хотя и кормился от ружья. Неправильные волки, да и волки ли это, если под их лапами оплавилась скала?!

Геннадий тем временем сделал несколько снимков скальной поверхности в том самом месте, где белая волчица оставила после себя память не для одного поколения кедрачей. Золотозубый Юра тоже несколько раз навёл фотокамеру своего мобильника на эти невероятные борозды, столько же раз клацнул, сфотографировав их, лишь Егор прошёл мимо. Его сердце сканировало эти немые, но выразительные глубиной укора следы, гораздо раньше.

******

Матвей сутки, как покинул посёлок. Всё это время он провёл на воде, на стареньком «Амуре», каютном катере советского производства. Он знал, что не человек разрывал и топил сети артели, да и чьи-то, лично рыбацкие, тоже – объявившаяся в озере тварь с длиннющей пикой во лбу. Эту громадную рыбину в полтора, а то и в два его роста, они видели ещё с Налимом, когда стая Лиса атаковала двух пришлых волков ранней весной. Тогда озеро было во льду, но подтаявший он чуть было не утопил Шамана и Марту и, если бы не эта большеголовая и синеглазая заступница небес, а откуда ей здесь взяться, если не оттуда, Подкова бы ими вскормила раков. Уцелели оба, только и Подкова не осталась в накладе: четыре волка из стаи пошли ко дну.

Вечерело во второй раз, а Матвей так ни разу и не увидел тёмно-коричневую спину в спокойной прозрачной воде. Свежевыкрашенный желтый «Амур» примелькался в акватории тайги и посёлка, только отыскать рыбину на просторах озера не удастся тем более! «Пусть видит своими лупоглазыми синими зенками, что её ищут», – размышлял Матвей, бормоча себе под нос, и выруливал на тихом ходу под утёс.

Что рыба-меч способна осмыслить увиденное, Матвей в этом был абсолютно уверен. Потому и лупил в оба глаза по воде, словно ладонями – я здесь…, я здесь…, а прошлой ночью вслушивался в дыхание озера и даже разговаривал с ним. Впервые за столько лет и – как с человеком, с которым не разговаривал все эти годы. А голос у озера есть. Шепелявит, правда, и заикается отдаленными всплесками, да всё равно приятно с ним разговаривать. И слушать умеет – не перебивает, не насмехается над его сиплым голосом.

А всё – этот волчара Шаман, его взгляд, поджёг в нём что-то тогда на холме, То ли мысли горят с тех пор будто, то ли каменный взгляд вдавил в него время, которое Матвей не замечал и не чувствовал. С той самой минуты часики тикают неожиданными и невероятными откровениями самим с собой. Но не это даже удивительно – удивительно то, что горят мысли, а ведь от чего-то и для чего-то загораются, как звёзды, и откровения тикают не бессмысленно. Будто прошёл поворот, а в тебе что-то «тик-тик»: не туда – вернись, или не сейчас – позже пойдёшь! И Матвей жил ведь так, до этого: не возвращаясь даже за покаянием. Только и того, что плыл по реке азарта – нравилось, да и к деньгам увлечённость привязала его наглухо, оттого и два тюремных срока отмотал, от звонка до звонка. Улька, грудастая и краснощёкая, азарт не угомонила – на себя перевела, а банку с деньгами – себе под подушку. Чтобы спалось слаще и крепче. «А спит-то беспокойно – у неё свой азарт, бабий: не обмануться в расчетах собственного благополучия!». И эта жарко сгоревшая мысль, о жене Ульяне, не удивила Матвея потому, что всего-то догнала его в тех же самых запоздалых откровениях.

И всё же Матвей не мог ответить сам себе, зачем он вторые сутки ищет рыбу-меч? Об этом он думал постоянно и сейчас тоже, когда уставшие глаза опёрлись о карабин, прислонённый им к закрытой двери небольшой каюты. Пуля из этого карабина убила однажды лося, а уж рыбине, если попасть в голову, не выжить. Только раньше, до зверства, случившегося с Налимом, грела Матвея эта мысль. Теперь же тлела в раздумьях и даже пугала: а не искушение ли это от Господа? И хоть по жизни Матвей был с ним на «ты» и чаще вспоминал о нём всуе, не заговаривал ни разу с Господом ни о Шамане с Мартой, ни о диковинной для Сибири твари в озере, ни о Прибалте и его не менее дивной семье. А не заговаривал потому, что откуда-то в нём появилась убежденность, что к расцвеченному как-то ночью зимнему небу все они, и Господь тоже – не без него, имеют непосредственное отношение. И он даже догадывается, зачем они свалились кедрачам на голову? Чтобы явить собой им что-то, а иных и наказать. За что наказать и что именно явить – не далось понять сразу, тем не менее жизнь продолжала кровоточить, и сильно – может, в этом всё дело?!

Плотность мыслей, обступившая Матвея буквально со всех сторон, с конца зимы выдавила из намерений и желаний привычный азарт, а это томило. Он ведь жил, не порхая за облаками представлений о смысле жизни, и не залетал поэтому ни высоко и ни далеко в своих стремлениях. А тут стал копать жизнь вглубь.

Катер непривычно подкинуло и он закачался бортами – Матвей, вскинув карабин, выстрелил в пузырящуюся под утёсом воду. Передёрнул затвор, но пальнул с перепугу.

«Амур» ещё здорово покачивало, когда под днище вползла тёмно-коричневая спина, а Матвей только и успел подумать – жаль, что он заглушил мотор. А потом, пролетев над каютой, упал в воду. Упал плашмя, успев хватануть побольше воздуха. Спину обожгло что-то, оно же и придавило, и тело поплыло под водой, не прилагая для этого никаких усилий. Наоборот, силилось всплыть наверх, да тщетно. Одежда врезалась в тело всеми имеющимися на ней рубцами и складками, будто Матвея запеленали, а ещё и за шиворот куртки взяли и затаскивали теперь на глубину. Виски сдавило, в глазах потемнело, в ушах – неимоверный зудящий треск. В груди перепугано гулко билось сердце. Потом – тишина, горячая и давящая, и всё, вроде: сердце задохнулось от ужаса – затихло.

…Ударившись лицом о что-то твёрдое, Матвей снова задышал, со свистом и хрипом, не осознавая, что живой. Наконец почувствовал кровь на губах – очень горячая, а ногам холодно. Долго соображал, что ноги – в воде. …Где он? Ответить старался и боялся: а если уже на том свете?! Ладони – на чём-то жёстком, холодном и мокром. Прочувствовав пальцы, сжал их и на локтях подал тело вперёд. Ещё чуточку – вперёд, и – дыхание, совсем рядом, учащённое и нехорошее. И такой же воздух, только и того, что им дышишь, а не пускаешь пузыри до звёзд в глазах. И звёзды в них ещё не погасли, да вокруг – свет скудный и пугающий?

Со слабенькой надеждой, что всё это сон – от вздыбившегося катера до крови на губах, – Матвей приподнял голову и, не один раз перед этим прогнав через лёгкие затхлый воздух, решился открыть глаза. Взгляд легонько и очень-очень осторожно прорезал густой сумрак. Несвежее и частое дыхание коснулось ресниц и порывисто давило на них сверху. Но глаза отказывались увидеть, кто это дышит. И только, когда на лоб упала и сползла к переносице горячая капля, но не воды – точно, и звук, похожий на ленивый зевок, отодвинул от Матвея густой сумрак светлой лохматой лапой, он смиренно опустил голову, дав волю отчаянию, а уж оно – слезам. Догадка, что Ад не есть выдумка, выстрелила очередной каплей кипящей смолы и снова в лоб, став достаточной, чтобы в это поверить. Воображение вспыхнуло картинами предстоящих мук и подожгло память… Бессильные и беспомощные слёзы высушила истерика – Матвей скулил, его всего трясло, а от издевательского подвывания чертей, зашаркавших вокруг него своими лапищами, он и вовсе лишился чувств.

…Шаман покинул пещеру рано, только розовое солнце последних майских дней разбросало лучи над тайгой. До этого они, с сестрой, выволокли человечье тело без чувств наружу, оттянули его подальше от лаза, откуда оно само сползло до кривых берёз.

Из-за него, уже знакомого им кедрача, вечер и ночь выдались беспокойными. С вечера его начали искать и катерами разогнали воду в озере так, что она залила пещеру. Рев моторов затих лишь за полночь, тогда же стихли и надрывные голоса, а женщина голосила ещё долго…

Марта забегала наперёд брату, Шаман останавливался и опускал голову, будто прятал глаза. А сестра искала его взгляд, кверху задирая его морду своей, вылизывала ему серебристые «бакенбарды», просяще повизгивая и дрожа от хвоста до ушей. Брат убегал не от неё, но навсегда. Это не нужно понимать – расставание не скрыть и не спрятат и ничего не нужно, чтобы его прожить. Оно приходит когда-то, уводя за собой даже последние мгновения прошлого!

И Марта сдалась: припав к земле, её когти ухватились за каменистую землю – только бы стерпеть, только бы не сорваться вдогонку. Брат убегал, всё ещё глядя на сестру. В нём боролось то же самое: стерпеть и не вернуться назад. Для блага сестры он должен был когда-то растаять в рассветной дымке.

Таёжный резвящийся ручей – верная дорога к Кате. …Катя! Этот человечий звук, незаметно подкравшийся придушенным голосом у поселения староверов, звучал в Шамане теперь постоянно. И стал таким же желанным, как и голоса из его снов: Станислафа и человека на берегу, лица которого он ни разу не видел. А теперь к ним добавился голос Кати, мягкий и тёплый. С ней он и останется. Будет её собакой, как она говорила. Оттого и бежалось ему легко и в охотку.

Правда, не прошло и получаса, как запах воинов из стаи Лиса его остановил. Боковой ветер принёс этот запах с противоположной стороны ручья. Пробежать мимо не получилось бы, так как ручей заворачивал туда, где лютовал одинокий загонщицкий лай.

Шаман вошёл в ручей, промывший для себя неглубокое русло, и невысокими берегами прятавший его за кустарниками и валежником. Так, незаметно и под перепевы журчания воды, он подкрался к очередному свалу деревьев поперёк ручья. Вжавшись в ствол ели, ещё крепко пахнущей живицей и с зелёной хвоей, он изготовился и для защиты себя, и для нападения, если это понадобится.

До двух воинов Лиса было три, от силы четыре прыжка. Один воин, у сильно покосившейся сосны, лаял на рысь, взобравшуюся на безопасную для неё высоту, и лишь ошкуривал ствол когтями, гарцуя на задних лапах. Другой покусывал совсем маленького рысёнка в негустой траве, перекатывая его с бело-розового животика на снежно-белую спинку, и опять – со спинки на животик. При этом рысёнок пискляво мяукал, а взрослая рысь, рыжевато-палевая с негустым крапом, на высоких ногах, угрожающе шипела, демонстрируя обидчикам свои клыки и зубы, гораздо острее, чем у них. Весом она была меньше каждого волка, может, и наполовину, но, раз за разом скользя по стволу вниз на болезненный писк рысёнка, казалась длиннее их даже с коротким толстым хвостом. Тем не менее, всё это, как и ловкие движения и без того свирепой таёжной кошки, не могли ничего изменить. Ситуация усложнялась ещё и тем, что израненный рысёнок слабел даже в звуках. Его реакции на клыки волка были запоздалыми, а то и вовсе никак не проявлялись. И Шаман стремительно выполз из своего укрытия и так же стремительно помчался на воинов.

В это время из густой пурпурной сени осины выбежал Лис. Массивный валун, отгородив от волков Шамана, стал для него благоприятным препятствием. Сердитый лай вожака сразу же отогнал его воина от сосны, а другого – от иезуитской забавы. Оба завалились на бока, демонстрируя ему смирение и покорность. Но тому от них нужно было другое и он продемонстрировал им, что именно: ухватил рысёнка зубами, поднёс его к ручью и раскрыл пасть. Рысёнок плюхнулся в воду – Шаман пополз обратно (крутой изгиб ручья дал ему время незамеченным юркнуть в валежник) и, как-только белый комок с кровавым шлейфом доплыл к перекинутой через ручей сосне, подхватил его лапами. После, оставив рысёнка на противоположном бережке, вернулся в валежник.

Лис, поочередно грызнув воинов за холки, вбежал туда же, откуда и появился. Рысь за это время спустилась ниже, могла даже сбежать, только она этого не сделала – Шаман уже был в одном прыжке от воинов, тявкающих о чём-то друг с другом. Увидев в последний момент, кто их атаковал и теперь вдавливал им головы в землю, они судорожно стали визжать и всяко отбиваться. Удержать под собой двоих, ему всё же не удалось, к тому же Шаман медлил – он никого ещё не убивал…

От Автора.

…В этот раз зло тайги атаковало его тем, что он видел до этого момента. А на это ему было очень больно смотреть. Да, тайга не болеет злом – она им правит и наказывает: теми же муками рысёнка его мать за то, что не сберегла от них. И этим тоже, может, держит её в страхе и подчинении.

Сначала Шаман прокусит спину воину в нескольких местах, а после, откинув его в сторону, подойдёт с намерено низко опущенной головой к нему, отбивающемуся лапами от неосознанного беспрерывного страха, и оставит ему этот страх навсегда: убьёт своими клыками!

Вырвавшийся из-под Шамана воин убежит недалеко. Его догонит рысь, он проволочет её на себе до самой осины, надеясь на помощь Лиса, да вожака там уже не будет. Зубы, острее чем у воина, и такие же когти, не отпустят – зло будет истязать себя, раскрашивая погост тайги звериной кровью. И волчьей крови ей понадобится гораздо больше, чтобы ублажить смерть… Очередную, всего лишь!

(Шаман убил! Убил себе подобного и равного. Как и в человеке в нём нет ничего лишнего для личного, поэтому и убьет ещё не один раз! Лакая воду из ручья, он не мог знать, что вода тоже живая и своей жизнью изначально поделилась со всеми. Но и её можно убить: всё живое убивает и пожирает самоё себя. Отсюда жизнь суть любовь и зло и они ненасытны. Любовь – любовью, зло – злом. Но есть земной палач для всего и для всех: смерть! И она уравнивает шансы любви на любовь, а зла на зло, наряжая, когда ей это надо, одно и другое в притворство. И если понятно, для кого она это делает – для людей, способных прочувствовать любовь и зло, отличить их и воспользоваться ими, всё равно неминуемо приближаясь хоть в осознанной любви, хоть в осознанном зле к смерти, – остаётся понять, зачем она это делает? Зачем смерть рядиться в земную жизнь, счастливую и несчастную, красивую и омерзительную, понятную и непостижимую, а сама жизнь метит для неё всё живое энергией любви и зла? Тогда, что в этой земной жизненной энергии не так, если любовь нередко поджигает зло, а зло не сгорает – лишь тлеет притворством и выжигает души любовью, которая так же часто обрывает жизнь, как когда-то ветер рвал паруса. Тех парусов, диких эпох и нравов, больше нет, да что с того – ведь земная жизнь по-прежнему паруса смерти! И если бы Шаман мог знать и мог понимать, что человечья любовь такая же мучительница и убийца, как и не осознающее себя звериное зло, он не бежал бы жемчужными изгибами ручья ей навстречу. Нет, не бежал бы к поселению староверов, чтобы стать собакой Кати. И тогда тайга не пометила бы его глаза притворством человечьей любви, залив ею каменную печаль Вечности, а жизненная энергия не окрылила бы волка – не за этим его сильные и отважные лапы ступили на земную твердь…)

К поселению староверов Шаман прибежит намного быстрее, чем в первый раз, когда случайно там оказался. Ещё и полдень не наступит. Староверов было не так много, чтобы он не определил по запаху Катин дом. Незатейливый и мрачный зашторенными окнами дом потеснил тайгу небольшим двориком, огороженным гибкими ветвями черемухи, с краю. И это позволит Шаману невдалеке залечь, под пушистой ивой, и оставаться долго незамеченным.

Он будет ждать не только появления её во дворике или в просеке на семь дворов, а ему хотелось также услышать, и не переставая слышать, «Катя». Этот звук влетел в него эхом его печали, как и проживаемый им один и тот же сон, где он – Станислаф, молодой и красивый юноша, и теперь звук «Катя» манил собой, точно так же, как до этого манили свет рассвета или перезвоны ручья. Шаман не мог спросить ни себя, ни кого-то ещё и, тем более, получить ответ на вопрос, кто она ему, эта Катя, с болью в глазах? Кто собой задобрил для него тайгу? Но он видел её, слышал её, чувствовал на себе скользящие в волнении её тонких пальчиков прикосновения, а в её запахе – воспоминания о ней самой. Только воспоминания вроде как подзабытые, а припомнить!..

Катя вышла из дома с отцом. Её тёмные одежды не прятали лишь чёткий овал бесстрастного лица и тех лёгких пальчиков, какими она касалась Шамана и каждая шерстинка на нём, их запомнив, потянулась к ней. Лапы подняли его, быстренько-быстренько, будто та, к кому он мчал не один час, могла уйти, но он, её собака, уже готов и к этому и будет бежать за ней, сколько нужно.

Тёмная широкая борода отца тоже не смогла спрятать его молодую взрослость – пообещав дочери скоро вернуться, он пошёл просекой. Дойдя до средины, свернул в сторону молодого березняка и затерялся вскоре за их белесыми стволами.

Старожилы, двое мужчин, видны были лишь на противоположном краю поселения, а собаки, видно давно учуявшие волка, сначала надрывно лаяли, затем это надоело их хозяевам и теперь слышался лишь их скулёж и тявканье из глубин дворов.

Шаман сделал три прыжка, четвёртый – через невысокую ограду дворика Кати и, скуля ещё в прыжке в унисон дворовым псам, но от восторга, придавил ей колени своей большой головой. Она узнала свою собаку сразу – не испугалась, потому что не переставала думать о ней. Отдав Шаману свои тонкие пальчики для волчьих поцелуев, отдала для этого и пылающие радостью щёки. И при этом ничего не могла сказать, хотя и пыталась сделать это, только все силы и эмоции, казалось, были ею потрачены в одночасье на то, чтобы встать со скамьи и сдержать натиск животных чувств четвероногого друга. Только и четвероногому другу не просто дались щёки Кати – встав на задние лапы, Шаман оказался выше её и ему пришлось изловчиться, чтобы не вылизывать, вместо сладких щёк, грубый и безвкусный платок на голове.

– Ты нашла меня, нашла, собака моя, большая и тяжёлая, – от слов освобождала себя Катя, стесненно дыша и выбираясь из густой шерсти Шамана, и свысока поглаживала протянутой к нему рукой его скулящую от удовольствия морду. – Я молилась за тебя, и Господь меня услышал. …Ждала тебя, очень-очень, собака моя – веришь?..

И в промежутке реального времени, между осязаемым желанием и закончившимся ожиданием, девчонка всхлипывала ещё по-детски, когда не понятно, чего всё же больше в таком дыхании чувств: слёз радости или кривляний смеха? Так и не выбравшись из неугомонных лап, удерживающих её хрупкое гибкое тельце, она прижалась к мягкой груди своей собаки и, подыгрывая наконец-то примчавшемуся к ней веселью, притворно стала просить защиты и помощи…

******

Сосед Кати, Савелий Фролович, последние дни мая хворал на грудную жабу. Боли в груди мучили его давно, но его возраст, семьдесят восемь годков, для такой хвори – и назидание, что продолжает лишь мучить старика, хоть на ногах он стоит ещё крепко, и – самое то время: прикончить на ногах. Савелий Фролович к тому же, как он сам считал, залежался, а скоро ему всё равно лежать – не подняться! Да и карабин свой, пока лежал, молясь, но прося у Всевышнего крепкий сон, подготовил к своей последней охоте. Осталось только передёрнуть затвор, может, и завтра уже будет грешен охотой, да бог ему такое прощал и простит.

С постели крикнув своей старухе, чтоб кормила, он толкнул ладонью окно и оно распахнулось двумя половинками. И будто бы услышал возбуждённый Катин голос. То ли она просила о чём-то, то ли звала кого-то – сразу и не понял. Гадать не стал – выглянул в окно. А то, что он увидел, обдало жаром с ног до головы, и не один раз. Хватанув карабин с постели и встав на колени, Савелий Фролович, сначала перекрестился, следом за этим той же рукой передёрнул затвор, затем перекрестился во второй раз, прицелился и выстрелил.

******

…Раскатистый звук выстрела всё убегал, убегал, убегал в тайгу, а в это время Катя, как-то неуклюже опустившись на скамью грубой работы, но широкую и устойчивую, медленно заваливалась на бок. Её тонкие пальчики пытались раздёрнуть узелок платка на шее и это ей удалось лишь тогда, когда голова коснулась широкой скамьи. Платок сполз с головы, раскинувшись углами, словно крылья чёрной птицы. Русые волосы коснулись бледнеющего лица и приветливыми лучами рассвета, и прощающимися, последними, заката. Она ещё что-то говорила увядающими губами, но …уже говорила со своей мамой, а глаза, …в глазах утонула боль, сгорел испуг и взгляд никуда больше не убегал – замер, угасая, на Шамане, лежавшем рядом с простреленным на вылет боком. И он смотрел на Катю, всё тем же каменным взором не волчьей печали.

Савелий Фролович, сбежав с крыльца, на ходу передёрнул затвор карабина и не стал терять время – перевалился через соседскую ограду. (Катя была уже мертва, когда он, осеняя себя крестным знамением, подбежал к ней. Как только чёрные крылья материнского платка вознесли её душу на небеса, Шаман уполз со двора, оставляя на песке извилистый след крови,) От ближних домов, просекой, бежали староверы…

Старуха Савелия Фроловича, его жена перед богом и пятью детьми, в это время тормошила Катю, моля Господа о том, чтобы обморок побыстрее прошёл. Но, заметив кровь на своих руках, в страшном изумлении ими же прикрыла себе рот, да её мучительный вздох прорвался всё же наружу пугающим криком. Она отступила от скамьи, ища глазами мужа. Нашла – он, увидев её окровавленные ладони, раздёрнул на Кате ворот блузки и тут же сам взвыл волком, в которого только что стрелял. …Подбежали соседи: бороды длинные, курчавые, рыжевато-коричневые и седые, и тёмные грубые платки, расцвеченные глазами. Остановились за спинами двух онемевших стариков – грех Савелия Фроловича отмаливали, как свой собственный…

Шаман уполз, но не ушёл далеко от поселения староверов. Залёг у ручья. Пуля прорвала ему бок ближе к животу, здесь и вышла. Он зализывал это место с выпаленной шерстью. Так что же хочет от него тайга, выстрелив в него из ружья во второй раз? (Глаза не отпускали седого старика, сбежавшего с крыльца соседнего с Катей дома, почти сразу после выстрела. В его руках бряцало ружьё – это он стрелял.) Морда Шамана оскалилась, клыки клацнули, как и затвор ружья – он-то, этот ликующий окрик смерти, и поднял его тогда на лапы, а они не держали. Они и сейчас ещё слабы, но пружина когтей с той самой минуты разжалась до максимума и ему всё равно, как они дотянутся до этого старика. Оттого, не зная и не понимая того, что его когти вычерчивают на песке, он будто бы предугадывал свои дальнейшие действия: старик виновен и умрёт! После этого он притянет его растерзанное тело к дому Кати, не тронув его лица, и пусть все видят в трещинах его морщин и угадает каждый для себя линии их собственных судеб.