Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

Налим сообщил, что у Прибалта есть жена и дочь, что все немые, но не глухие. Жену зовут Эгле, дочь – Агне, а Прибалта – Йонас. И только у него одного – планшет, с помощью которого он отвечает или задаёт вопросы, выводя на экран то, что для этого нужно. У жены и дочери на шеях повязаны бело-серебристые неоновые платки, меняющие цвета, выражающие этим их согласие или не согласие. Я к ним не заговаривал, но Йонас написал мне, что жёлтый цвет – это «Да!», а красный – «Нет!»…

Дверь комнаты (предположительно взрослой спальни) отворилась. Ноги сами подняли Михаила – такой красивой женщины он, пожалуй, никогда и не видел. Безжалостная красота, учитывая его возраст и в то же время разбудившая в нём, мгновенно, желание, в котором не грех признаться только себе самому. И будто кто под дых тут же ударил – бригадир склонился смиренно и почтительно. И снова будто кто, невидимый, но и непререкаемый, наклонив в реверансе, каких он от себя и не припомнит, указал ему на руки хозяйки, какие в подобных ситуациях целуют ещё и сейчас. Михаилу впервые в жизни захотелось это сделать. Не стал – не за этим пришёл.

…Уходили начитавшиеся с планшета, несколько раз ради интереса запалив на лебединой шее Эгле платок и напившись коньяку, за её здоровье тоже, и липового чая из её мраморных рук. Красавица! О таких говорят – целуй хоть спереди, хоть сзади!

Дочка, ей шестнадцать – это набрал на своём разговорнике-планшете Йонас, – удивила не меньше: копия мама. И брови в разлёт, и глаза лазурные, и волосы – с плеч до пояса серебром, ростом только ниже Эгле. Грустная очень – печальнее, чем Налим.

Будто под столом были всё это время его глаза, а он видел, куда они закатились, да взять назад не захотел. Оттого Михаил и разгадал его очевидное беспокойство – когда шли к Прибалту и сейчас, погнавшее его со двора быстро-быстро. Вот тебе и судьба: не желай жены ближнего своего! «А Налим-то покрепче будет этого, …Йонаса!» – подумал на ходу Михаил. А вдогонку Налиму сказал:

– Что, Налим, возжелал чужую жену? …И не бреши мне, – пригрозил захмелевший бригадир, когда тот его дождался, но в поплывшем голосе улавливалось и понимание, и озабоченность.

Шли дальше, рядом. Налим порывался ответить, всё ещё разговаривая сам с собой, а не разобравшись в себе – что ответишь? Михаил потому его и не торопил. Так и дошли, молча, до двухэтажного общежития, где у Налима была отдельная комнатушка. И только здесь он заговорил:

– Её глаза всякий раз, когда я их вижу или она смотрит на меня, убивают, а Артур тут же воскрешает оттуда, куда я его отправил. Знаешь, Михаил Дмитриевич, я ведь не мистик, но Эгле – с неба, и пришла по мою душу! Это факт!

Я без бабы прожил в зоне без напряга. Вот то мурчащее хихиканье Ольги, о чём я тебя рассказывал в день нашего с тобой знакомства, сделало вместо меня тот самый шаг от любви к ненависти, ну, а я сам – ещё два, или три. И я поверил, что такой шаг действительно существует в реальности. Им я себя если и не оправдал, то внутренне успокоил. Факт! Только возможно ли такое, чтобы ненависть возвращала к хотя бы желанию снова любить? Выходит тогда, что расстояние от ненависти к любви – это годы без страсти, но это годы возвращения… Да я уже готов её пятки лизать, а Прибалта живым закопать – веришь? Веришь, бригадир?!

Налим, закрыв лицо руками, застонал мучительно и вдруг заплакал навзрыд, глотая при этом слова, но непроизвольно выбрызгивая губами горькое рвущееся из него, будто из неволи, откровение:

– Да что же я такое, Михаил Дмитри-е-е-е-в-и-ч?! Кто я, …и как, скажи мне, я таким ст-а-а-а-л?!

Налим рыдал, не пряча лица, а боясь его мученического выражения. Маска непроницаемости, скрывавшая долгие годы боль его измучившейся души, не выдержала – голос бессильной досады тонул в законсервированных временем слезах, чтобы смыть её именно тогда, когда он будет готов признать, что ненависть к любви – это чувственная иллюзия. Ему лишь казалось, что он жил ненавистью к унизившим его любовь и она уничтожила в нём властную чувственность навсегда. Но и не держал ненависть при себе – разве кто-то ещё виноват в его личной трагедии. Помнил – это, да! Только у ненависти, оказывается, нет собственного пути, она лишь идёт навстречу новой любви твоими же ногами и даже твоей походкой. И спустя пятнадцать лет Налим пришёл …к нечаянной любви!

Михаил тоже расчувствовался. Даже попытался дотянуться до головы Налима, чтобы прижать её к своему плечу, утешить – возрастом ведь тот был ему сыном, а его Толику отцовское плечо всегда заменяло мамину подушку у неё на коленях. Не получилось, да и Налим этого не захотел. Лишь подал бригадиру руку, чтобы проститься, другой рукой стёр не торопясь слёзы на просветлевшем лице. И в его глазах вспыхнула ясность и подожгла взгляд чем-то осмысленным и признаваемым – будто от слёз ему стало легче.

– Ну, ты же это… Йонаса не закопаешь? – не просто так пошутил бригадир.

– Ты меня закопаешь, Михаил Дмитриевич, – успокаивая дыхание, отрешенно ответил Налим, – и скоро, думаю. Я ведь, если ты не забыл, офицер и что такое рикошет – об этом знаю не понаслышке. Меня уже убила красота Эгле. Ты понимаешь, о чём это я… Но она – двойной рикошет, от двух пуль из моего прошлого, и мне не выжить. Факт! …Пошёл я. Бывай!

Широкий шаг Налима увёл его к подъезду общежития быстрее, чем Михаил успел что-либо ещё сказать. Выпитый им коньяк тем временем делал своё дело: бригадиру хотелось домой и – спать.

Зайдя к себе, в небольшую комнатку размером со шкуру медведя-шатуна, а шкура такого в качестве охотничьего трофея и покрывала пол, Налим сразу же, не разувшись и не сняв с себя куртку, прошёл к столу у окна. Под столом пылилась дорожная сумка, ценность которой была лишь в том, что в ней хранилось со дня его освобождения из заключения: конверт с письмом и погоны, старшего лейтенанта ВДВ.

Погоны ему отдал командир полка, вызванный Налимом после выстрела в Артура и Ольгу. Оба выстрела оказались смертельными – это ему и сообщил генерал, после чего и сорвал с него погоны, но не в ярости и не матерясь. Молча сорвал, осторожно даже, и отдал. А письмо в конверте… – у Ольги была оригинальная творческая странность: что-либо написать Налиму, наподобие эссе, и отправить почтой на адрес их совместного проживания; «А тебе письмо…, – озорничала она, получив своё же послание и удерживая конверт над головой, – танцуй!», и Налим танцевал; когда – украинский гопак, когда – русскую барыню, но чаще брал жену на руки и так они проживали аргентинское танго, целуясь и воркуя друг другу любовью; потом он разрешал ей прочитать письмо, а сам слушал и задыхался от счастья.

Последнее такое письмо Ольги ему передали в камеру предварительного заключения. Конверт был вскрыт, но Налим не стал его читать – скомкал, взвыв от грызущей боли, однако бумажный комок сохранил, как и погоны. Ни разу в Кедрах он не притрагивался к сумке после того, как забросил её под стол. Теперь же достал из неё тёмно-синие погоны, с вертикальной голубой полоской посредине, и конверт, расправившийся сам от времени. Время изменило его цвет, но не изменило почерк Ольги и адрес. Достав из конверта письмо, Налим несколько раз перечитал фамилию того, кто застрелил её по указанному адресу – так зло поиздевалось и над ней, и над ним!

Налим не был сентиментальным, но помятый листок письма на его ладони дрожал от мечущихся в нём чувств. Их было много и все до единого кололи в сердце упрёком. Будто знали, что написано в письме, и непрекращающейся болью принуждали к чтению. Примчавшееся буквально ниоткуда чувство к Эгле испугало его настолько, что он наконец вспомнил о нём: о непрочитанном письме пятнадцатилетней давности. В нём осталось его прошлое, хотя он сам ушёл из него, сначала этапом по Сибири, а затем – спрятавшись в Кедрах. А оно, это прошлое – по одной дороге с настоящим. Как и ненависть: навстречу любви! Но вспомнил, а значит – вспомнил для чего-то. Для чего? Это он сейчас и узнает.

…«Грустный вечер. …Одинокий дождь. Мокрый асфальт в серебре лунного света. Я в плаще и с цветами. Букетик ромашек купила себе сама …от тебя.

Ветер ещё шуршит листвой, но он и не думает меня напугать – я счастлива! Счастье – оно уже во мне… И эта новость заполнила мне душу. До краёв! До блаженства …в вечере, в дожде, в серебре Луны и в осторожных касаниях ветра.

Да, обычный день, но последний и первый… И какой воздух сразу: свеж и пахуч! Как же здорово – вдыхать его для двоих!..»

Прочитав это в письме, Налим ослеп, оглох и онемел. В нём не осталось внутреннего света, чтобы видеть, сама собой отпала потребность слышать, а говорить – Ольга сказала ему из могилы то, что её прощало… А знал бы…, не зашёл бы тогда в комнату и не стрелял бы в свой позор: грехи твоей женщины – твои грехи! Но, тем не менее, это её письмо с того света стало великим откровением земного зла. Великим хотя бы потому, что ему, Налиму, нет оправдания ни в словах, ни в слезах, ни в жертвенных раскаяниях. Хотя жертвенные раскаяния – это третий рикошет из прошлого. Как «обычный день» из письма Ольги: последний и первый!

От этой мысли Налим даже улыбнулся, но самому себе, скупо и мрачно. Он снова видел, что-то слышал, а говорить ему был не с кем. С самим собой он наговорился до тошноты ещё на лесоповале и в лагерных бараках. Да и не о чём говорить – он убил своё будущее, а в настоящем задержался. Не случайно поэтому его отыскала таки неодолимая страсть и поделом изводила любовью к чужой жене. Артуру он не простил свою Ольгу, а себе не простит того, кого он в ней убил. Пора и честь знать – офицер всё же, какой-никакой!

Скомкав письмо во второй раз, Налим достал из-под кровати короб с патронами 12 калибра – достойное применение тому, что одним лишь мигом невозможного счастья разорвёт ему грудь.

От Автора.

Йонас уснёт раньше, чем Михаил расстанется с Налимом у общежития. Эгле бережно укроет его плотным пушистым пледом, расцветкой и формой шахматной доски. Понежится у чувственных губ любимого его дыханием и побудит с ним ещё какое-то время. Просто посидит рядышком и полюбуется им.

В зале она почувствует близость родного ей человека, дочери, вот только близость эта, как ни странно – установленная прощением дистанция отчуждённости. А вот за что мать должна простить свою дочь, этого Эгле не знает и не может спросить ни у самой Агне, ни у Йонаса. Вечность отобрала голоса у их обеих, повязав им на шеи платки безукоризненности. Женщине достаточно уметь отвечать «Нет!» и вовремя сказать: «Да!», но это – мужчинам, а в случае Эгле и Агне молчание вернёт им друг друга.

Молчание не безукоризненно, да оно ничего не скажет и во взгляде, если взгляд не ищет укоризны. А об этом Вечность подумала, заблокировав память всем троим. И то правда – не существует причинной нелюбви матери, однако же: «Легко простить, если не любишь, а если любишь, как простить?»

Будет вечереть, когда Эгле с Агне выйдут во двор – их манили запахи весны, а весна пахла тайгой! Обе сядут на широкую и длинную лавку у дома, только сядут по разные стороны, чувствуя, каждая, родство лазурных глаз в безмолвии душ.

Эгле увидит Налима не сразу, хотя он стоял у густого штакетника уже давно. И он её дождался. Но не позовёт и не заговорит – нечаянная любовь насыпала ему в душу столько ужасного прошлого, что её не осталось, ни для чего другого. А Эгле даже будет рада этой нечаянной встрече, но эта радость – лишь эмоция доброжелательности, какая приятна ей самой. Её душа полна от настоящего: она любит и любима!

Налим уйдет с ружьём на плече. Эгле проводит его взглядом до утёса скорби и печали…

…Скальное плато добела высушили разгулявшиеся повсюду ветра. Зависший над ним вечер очертил его края с боков карабкающейся к небу зеленью. И – несколько камней, с более-менее ровным верхом для сидения: спину подпирает тайга, а взгляд, хочешь – не хочешь, уплывает озером к посёлку.

Но Налим не слышал тайгу и не видел озера. И разговор самим с собой он уже не вёл. Ему не хотелось больше жить, только и умереть было страшно. Когда любовь лишь прячется в сердце мужчины, презирая саму себя, какая же это любовь? Если с ней, в сердце, ему так тяжело! И эта тяжесть невыносима от осознания того, что он сделал пятнадцать лет тому назад. Потому и сжимал в кулаке письмо Ольги, только оно уже было в патроне, между порохом и дробью. А любовь к Эгле – это отстроченное наказание, такое же самое, как и память. И нет случайности в том, что письмо Ольги сохранилось до сегодняшнего дня.

Решение убить себя – это тоже не случайность: прощение не бывает случайным. Жизнь вроде и не требует раскаяния, но почему-то прощение себе ставит позади умения прощать других. Прощение, как и любовь, сводит и разводит мосты душевного покоя, потому и не терпит суеты слабоволия – реши сам, на какой тебе берег!

Налим притянул к себе ближний камень. Для него это было также легко, как и упереть в него ружьё, прикладом к камню. А навести ствол на сердце – слёзы первыми задрожали на густых и тёмных ресницах. Его длинная сильная рука тоже задрожала и занемела от жалости и нерешительности. И всё же Налим установил курок на боевой взвод. Коснувшись большим пальцем спускового крючка, он запрокинул голову назад – услышал за спиной короткий волчий рык и открыл глаза небу. «Так вот значит, как?!.. – проговорил он в себе, явственно ощущая удушье. – Клыки, значит!..»

Запах волка был таким же явственным, как и удушье, а осторожное шарканье лап за спиной давили на грудь, но не стволом ружья. Налим отбросил его от себя и нагнул голову – шея твоя, волк! Только волк почему-то медлил, а ожидание смерти оказалось нестерпимей, чем выстраданное согласие не смерть. Даже такую!

Шаман прошёл в полуметре от Налима, с высоко поднятыми ушами и подвижной головой. Он беспорядочно вертел ею, меняя выражение морды всякий раз, уловив порыв ветра. Его беспокоил запах из волчьей стаи Лиса. Его и принёс сюда не угомонившийся даже под вечер ветер. (Засветло покинув пещеру внутри скалы, он рисковал выдать их, и не только с сестрой, логово, да ждать, что его найдут раньше, чем они будут готовы отразить очередную атаку стаи, было и вовсе опрометчиво.)

Налим, всё ещё безразличный к себе, лишь очумело глазел на уже знакомого ему чёрного волка с серебристыми «бакенбардами» на морде, высокого в стойке, сильного и проворного в движениях. А зверь будто и не видел его, обходя плато, когда – по кругу, когда – по горизонтали. И только наступив на ружье гибкой широкой лапой, тот повернулся к нему.

Их глаза вроде как набрели друг на друга, хотя, скорее, Шаман, не боясь человека на камне, не хотел его беспокоить. Да беспокойство Налима передалось ему выражением страдающих внутренней болью глаз и повелело – остановись. Шаман отгрёб лапой ружьё дальше и присел на задние лапы, склонив, чуть набок, длинномордую голову. В глазах зверя не было зла, но в косых лучах заходящего солнца взгляд обжигал. Так обжигал Налима страх, и не раз, только не испуг. Это страх откровений в себе самом.

Стон рванул его голову вверх и тут же бросил вниз – Налим не понимал, что всё это значит! Не может волк так подойти, сесть рядом и говорить ему о чём-то, ворча и лая. А ведь говорит! И смотрит ему в глаза, как равный равному, как несчастный несчастному. Да что же он такое, если только, действительно, не шаман?!

******

В сотне шагов от плато, со стороны тайги, залёг и затаился Лис. Своей рыжей мордой, здорово изуродованной клыками Марты, он так же ловил порывы ветра и время от времени менял поэтому места наблюдения. Его воины дежурили у утёса и днём, и ночью, но логово пришлых волков оставалось неизвестным. Лис не мог и не хотел ждать, что оно отыщется когда-то, потому пришёл сам. Коготь Марты застрял в его сердце и, хоть рана на холке зажила, вожаку нездоровилось местью.

Все: и человек, и зверь – ищут удачу, а удача Лиса сидела в этот раз на камне, широко расставив ноги и обхватив голову руками, пахнущими оружейной смазкой и порохом. Шаман ушёл, но главное теперь – чужак не только был на утёс, а наверняка его заметил кто-то из кедрачей: что подходил к человеку с ружьём. А Лис – не лиса. Он пусть и рыжий, но матёрый волк и вожак стаи. И ждать темноты он не станет…

…Налим, снова услышав за спиной шарканье лап, доверчиво развернулся на звук – клыки Лиса не отпустили его горло, пока не стало совсем темно, тихо, а глаза Налима не сомкнулись плотно-плотно, как у Артура, когда-то!

******

Налима похоронили без правой руки, не нашли и его ружья – Лис остался верен себе…

Небольшое кладбище не смогло вместить пришедших на гражданскую панихиду. Незамужние женщины голосили, замужние открыто плакали, а мужчины много курили и многие пришли на панихиду с заряженными ружьями. Никто не мог припомнить, когда случалось подобное зверство. И определение убийству точное – точнее не бывает: зверство, но людоедства – такое Шаману может простить лишь тайга. А его видели с Налимом, на утёсе, только не успели… Найдут и сестру его – специалисты уже вызваны.

Поминали в кафе. Не все кедрачи остались для этого, да поминали до позднего вечера.

Матвей не выходил из-за стола. Другом Налиму он никогда не был, но сам считал его своим другом и это обоих устраивало. При каждом новом заходе и рассадке кедрачей за столами он порывался сказать им то, что до этого посчитали пьяным бредом другие. А Матвей между тем был не так уж и далёк от истины. Возможно, если бы речь его была не бранной и не захлебывалась в дикой ярости, что-то из сказанного им запало бы в потревоженные несчастьем души и в скорби кедрачей, а мир услышал бы откровение небес. Ведь научились же слышать, видеть и понимать дождь, грозу, снег, звёзды и Луну!.. Но его, Зырика, не хотели слышать – нашёл время для брани, не хотели видеть – перебрал, так шёл бы спать, хотя и понимали: заливал горькой то же самое, что усадило их самих за поминальные столы.

– Это, бля… одно кодло: Шаман, белая волчица и та озёрная тварь с ножом в голове, – не унимался Матвей. – Я зырил, как они сыпались с неба, тока не допетрил сразу. …Это малява бога! На клыках и на ножичке – она. …Зажрались мы здеся, на Земле. Башкой двинулись! Житья от нас нет никому! Пошматуют нас клыками скоро за это, пазуриками порвут на лоскуты, посадят на пики… Сваливать отсель пора!

Действительно – пора: Михаил пьяный бред Матвея слышал в пятый или шестой раз, а то, что он ещё скажет – вообще бред сивой кобылы! Подойдя к нему со спины, он выдернул его из-за стола, точно худосочный овощ, и вывел из зала кафе. Матвей не сопротивлялся, только повторял одно и то же:

– Сваливать нам пора, Митричь, отсель, сваливать! Фуфлом человек стал и фуфельное в нём всё, окромя души!

Ночь Михаил досыпал в своём кабинете – Налима похоронили достойно, поминали сытно, а деньги в артель не текли рекой.

Специалисты по волкам приехали, когда в конторе было не протолкнуться. Хорошо, что все трое – курящие, а так, сразу бы, и не зашли к Михаилу – табачный дым выгрызал глаза. Трое их приехало. Одеты – под цвет тайги и о таёжных волках знавшие достаточно, чтобы выслушать всех и услышать лишь то, что хотели услышать волкодавы, с приятными на вид добрыми человечьими лицами.

Правда, в этот раз Матвею рассказ о лохматом попике на холме дался нелегко – пришлось вспоминать под насмешливый гомон мужиков артели давно забытые им слова. Но рассказ впечатлил спецов, особенно, о взгляде чёрного волка: давящий камнем на грудь до дребезжащего звука шаманского бубна в ушах. А ещё в глазах волка не иначе как тлела человечья грусть и взгляд обжигал.

– …Не больно, сучёнок, так обжигал, зыря на меня …не-не-не, не из этого мира он, это точно, а будто что-то выжигал на моём сердце без боли. А вот что выжег – поди, знай?! …Обосрался я тогда от страха, но страх этот в башке моей засел, стопудово, и базарит во мне с тех пор сам с собой.

После этих слов Матвея мужики, один за другим, стали припоминать, и вслух тоже, бредятину, какую Зырик нёс на поминках Налима. Но спецам до этого не было никакого дела – сдержанно поблагодарив возбудившихся и расшумевшихся артельщиков, лишь попросили их в ближайшее время не ходить к утёсу, не подыматься на него и отложить свои дела в тайге. Когда остались одни с Михаилом, все трое с готовностью расчехлили свои гладкоствольные ружья, двустволки, с двумя отдельно работающими ударно-спусковыми механизмами.

Сопроводив троих спецов к утёсу печали и скорби, где их поджидал замученного вида капитан Волошин, Михаил отправился к Йонасу, так как вчера, на кладбище, тот пытался ему что-то важное сказать, да не смог это сделать без планшета. А в кафе, во время поминок, не вошла – вбежала красавица Эгле, но только взбудоражила кедрачей и своим видом, и платком на лебединой шее, вспыхивающим одним лишь красным цветом. Михаил, уловив в её лице кричащее беспокойство, пообещал непременно зайти к ним завтра – дверь ему открыла Агне и уже с самого порога её платок заалел.

Йонас и Эгле сидели за столом в зале. Их лица без слов сказали, что Михаила ждали. Он присел напротив, взял в руки заранее приготовленный для него планшет и стал читать: «Михаил Дмитриевич, Налима загрыз не чёрный волк. Не Шаман, как его называют в посёлке. Мы видели Налима с этого волком на утёсе. В это трудно поверить, но они о чём-то разговаривали. Когда дочь меня разбудила, а я уснул после вашего ухода и, проснувшись, вышел за ней во двор, у меня сложилось именно такое впечатление. И я слышал, мы все слышали, раскатистый голос Налима и ответный лай волка. Налим сидел и его видно было по пояс. Чёрного волка – тоже, их головы смотрелись на одном уровне. Потом чёрный волк убежал, а через минуту, может, чуть больше, Налим развернулся в сторону тайги, точно услышал что-то, и в этот момент на него набросился рыжий волк. Рыжий – это точно, и нам не показалось. С волком они завалились на землю, а что было дальше – этого мы уже не видели.

Троих мужчин видели. Они в этот момент бежали к утёсу. Но один из них упал и, видимо, сильно поранился, так как кричал сильно и громко от боли. Пока его отвели к ближайшему дому, пока двое мужчин после этого добежали до утёса – минут десять прошло. Не меньше. Да и я – пока женщин своих в дом завёл, пока успокоил…

…Рыжий, …рыжий волк, Михаил Дмитриевич, загрыз Налима».

Прочитав это, Михаил по мобильному телефону связался с капитаном Волошином. Капитан в это время обходил примыкающие к утёсу подворья, с усталостью в голосе извещая хозяев о мерах предосторожности на ближайшие несколько дней. Чёрный волк ли, рыжий ли, или серо-буро-малиновый выгрыз Налиму глотку и отгрыз, сволота, ему руку по самое плечо – это капитана абсолютно не интересовало. Такое мог запросто сделать и человек, да и следствие ещё не закончено. Так что, может – волк, рыжий или чёрный, а выяснится, что не зверь это вовсе сделал. Об этом он и сказал Михаилу. А ещё в сердцах признался, что Зырик вчера, хоть и пьяный был и молол всякую чушь, но это так – для кедрачей, для него же, представителя закона, вовсе не чушь Матвей нёс!

– …Посуди сам, Михаил Дмитриевич, – оживал волнением в трубке голос капитана, – рыбацкие сети режут второй месяц, – кто? И как режут?!.. Сам ведь мне говорил – в хлам разодраны! Да: шея Налима, земля ему пухом – похоже на клыки…, а где его ружьё? А рука, рука-то, зачем волку?

Теперь этот…, как его – ага, Шаман… Я ему в глаза не заглядывал, только и Зырик не пацан, чтобы волка от шамана не отличить?! Потому он и обоссался, что взгляд у того не звериный. Белая волчица – это, кто такая? И откуда такая целительница?!.. Я видел его грудь – коготь рвёт, а не режет скальпелем! …Стоп: а о каком-таком ноже в голове говорил Зырик? Ты знаешь, о чём это он?..

– Нет. Да крыша у него поехала после той встречи на холме… Сегодня, с утра, сам об этом говорил мужикам у меня в кабинете, – ответил Михаил.

Капитан так не думал.

– Нет-нет: с головой у него всё в порядке, – не согласился капитан. – И порезанные сети, и кудесники-волки, и немая семья с мигающими платками…, и Налим!.. В одно и то же время – в одном и том же месте!..

Волошин замолчал и Михаилу было слышно, как он напряжённо дышит, раздумывая над чем-то.

– А, может, и впрямь – одно кодло!? – то ли сам у себя спросил он, твердея голосом, то ли только подумал об этом вслух.

– Макар, ну, ты это …чего? – заёрзал на стуле Михаил, прочувствовав неловкость своего положения, сидя за одним столом с теми, кого капитан имел в виду, позаимствовав из лексикона Матвея определение «кодла». – …Помолчи, Макар, – цыкнул он через редкие зубы, кивнул головой домочадцам – всё понял, спасибо, и вышел на улицу. А выйдя за калитку, спросил участкового о том, о чём не спросил сразу:

– Где сейчас спецы по отстрелу волков? …Тогда скажи, как кому-нибудь из них позвонить.

Ответ Волошина его слегка огорчил:

– Спецы ушли к утёсу, перед этим отключив свои мобильники – у них своя, какая-то навороченная, переговорная связь. Сказали, что сами позвонят, когда им будет что-то от нас нужно. Пусть укокошат сначала этих, двоих, а потом и на рыжего ориентировку им дам. …Рыжий – это Лис, что ли?!

– Ну, не лиса же, людоедка, объявилась на его территории! По всему выходит, что он самый.

Михаил отключил связь и, крепко сжав в руке мобильник, словно булыжник, которым бы он с преогромным удовольствием разбил окно собственной памяти, двинул, привычно разбрасывая широко ноги, в направлении конторы. Жалко ли ему было пришлых волков – вряд ли, а Налима – ещё бы не жалко!

– Эх, старлей…, старлей! Нет тебя больше, и это твой последний факт! – обронил он с досады себе под ноги, шаг которых день ото дня становился медленнее.

Тут же кольнуло под левой лопаткой, но не в первый и, даст бог, не в последний раз.

******

Марта была сыта, а озёрная серебристо-коричневая рыбина с тёмно-синими глазами, подныривая в пещеру, сбрасывала с метровой иглы в голове липкую, проворную и кусачую щуку. Вчера она охотилась на озёрного окуня – одной Марте столько не съесть, а Шаман лишь лакает воду. Покидая логово чуть ли не до ночи, он будто готовил сестру к своему уходу в тайгу. Навсегда! И шанс встретиться им когда-нибудь ещё – нулевой! И брат томился этим моментом больше даже, чем сестра. Она вечерами и ночами слизывала печаль с его морды и глаз, но это мало помогало. Только, наоборот, сильнее прижимало их друг к другу с визгливой от страдания нежностью перед сном.

В два прыжка Марта подобралась к лазу. Выбравшись из пещеры, она втянула в себя воздух, прислушалась. И ей не показалось – с её же стороны, за паутиной зацветающих кустарников, пружинистых и гибких деревьев, слышалась человечья речь. Но голоса уходили осторожной поступью и это успокоило.

Забежав со стороны тайги на плато утёса, она увидела сидящего на краю брата. Сначала хотела незаметно к нему подобраться и напасть, да у спрятавшегося за кустом папоротника зайца не выдержали нервы – он драпанул, а к Марте вернулось весёлое настроение…

Шаман взглядом плыл по озеру и в это время подплывал к высокому причалу, на толстенных столбах, покрытый поверху старой и новой доской вперемежку. Лодки то убегали от причала, то снова их пригоняла назад волна, солнце меняло цвет с розового на жёлтый, только-только поднимаясь над тайгой. Посёлок проснулся давно, но повседневная суета кедрачей ещё вылёживалась по домам, а где-то уже и сновала во дворах – с прохладой ветер принёс и дребезжащий рокот, и звон топора.

За последние дни на утёсе побывало много людей с ружьями. И глядели на него, подолгу, издали многие. Огромные пятна человеческой крови на плато насторожили Шамана, оттого вчерашний день он провёл в тайге.

Убегал далеко – бежал чуть ли не полдня по изгибам ручья. А у родника, откуда ручей выбегал и далеко-далеко от родника впадал в Подкову, он набрёл на девочку. Она плакала, вжимаясь спиной в осину, и дрожала, как листочки над ней. Шаман от долгого бега дышал порывисто, девочка услышав такое его дыхание, перестала всхлипывать и спросила: «Кто здесь? Отзовись, коли человек. …Я заблудилась!» Шаман тоже отреагировал, правда, на её милый голос – подошёл к ней совсем близко и, скуля, стал лизать ей руки. «…Ты – собака, – дрогнул голос девочки, – или серый волк?!» Если бы Шаман мог разговаривать по-человечьи, он не зло и не про себя, может, посмеялся бы над тем, что такая большая девочка не может чёрное отличить от серого. Но он, радуясь незнакомке, продолжал лишь слюнявить ей руки, будто кавалер, знающий тонкости ухаживания за дамами. «…Так ты – собака! – совсем успокоилась девочка, обняв его голову, и прижалась к нему. – А большая какая! – воскликнула умиротворенно.

Потом они вместе сидели под осиной. Вернее, Шаман лежал, как никогда до этого, комфортно, грея девочки колени своей немаленькой головой, а она сидела и пальцами, точно гребнем, расчёсывала ему шерсть. Заодно рассказывала, что она из поселения староверов, ей тринадцать лет, живёт с папой, а мама умерла неизвестно от чего. Тогда они жили в Енисейске. Непросто им сейчас одним, с папой, потому что два года тому назад она ослепла. Хотя они и не одни: в поселении живут ещё семь семей. Ей сказали, что ослепла от горя. Наверное, это таки есть: похоронив маму, слёзы выжгли ей глаза. Она уже долго не плакала, а сегодня заблудилась и ей стало страшно.

– …Но ты, собака, меня нашла! …Или нашёл? – девочке, неожиданно для себя, стало это интересно: мальчик или девочка?

Шаман этого не слышал – во сне он плескался в мягкой бирюзе волн и ему не терпелось услышать снова одинаково строгий и нежный голос: «Станислаф, только недалеко… Мне так будет спокойнее». Только он услышал не это:

– Катя, это волк! – закрой уши, сиди и не шевелись, …я сейчас стрельну.

Узнав голос отца, девочка обрадовалось, но шальная радость мгновенно так же, как и до этого раскрасив губы и щёки приятным возбуждением, ускользнула с её лица, сбив ей дыхание до крика:

– Тятя, не стреляй, не стреляй! Это моя собака, тятя! …Тятя!

Она накрыла собой голову Шамана, только её здоровенная чёрная собака, выскользнув из-под неё, исчезла под густым покровом осины.

Бородатый мужчина в плаще-дождевике опустил ружьё и заторопился к девочке. Но сделал лишь два или три шага – чёрные широкие лапища легли ему на плечи. Мужчина сначала обронил ружьё, а следом за тем, как оно брякнуло о что-то твёрдое под мхом, и сам смиренно опустился на колени. Дрожащее над левым ухом и леденящее уже изнутри собственного тела ворчавшее дыхание обращалось к нему на языке его ощущений и переживаний. Страха он не чувствовал – Господь укрепил его дух, но тревога за дочь не давала дышать. Как вдруг лапы с когтями, не иначе чёрта или самого Дьявола, толкнули в плечи и коричневая борода старовера сплющилась под весом головы. Он подполз к дочери, развернувшись, закрыл её собой, однако не увидел перед собой ни чёрта, ни Дьявола. Осенив себя крестным знамением, старовер прижал к себе дочь и забылся в счастье отца…