Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

…Выбросила, понимаешь, душа Станислаф, выбросила! Не сожгла, как мою девочку, …а ей ведь не было ещё и пяти лет. С тех пор я мечтаю только об одном: прорости на её могиле цветком с длинным корнем, чтобы прикоснуться к ней, быть с ней летом и зимой, а весной расцветать для неё.

Марта решительно подсунулась ко мне.

– Зачем, душа Станислаф, огонь оставил меня жить в огне материнских мук? – гладя мне щёки кончиками неощутимых на моём лице пальцев, шептала она и пугала меня своим бесноватым взглядом. – Чем же я не угодила земному богу, что он ввёл меня в состояние исступления: я рвалась душой и сердцем к своей собственной дочери, но мои ноги, ноги дочери, привели к родившей меня?! …Молчи! И я этого не знала и не знаю до сих пор. И вот здесь, на этой скамейке…

– Всё, хватит, Марта! – прикрикнул я.

Мне было по-прежнему страшно и неприятно знать, что случилось с ней потом.

Открыв свою личное пространство, я обнял её – это всё на что меня хватило. Обессиленная и страдающая, даже больше сейчас, может быть, чем в земной жизни, она прижалась ко мне. Теперь я не только мог видеть её слезы, они были такими же мягкими и солёными, как и у мамы Станислафа – его снежной земной королевы Лизы. Потому я и увёл Марту в прошлое Станислафа.

Малаец Нордин присоединился к нам на городском пляже Геническа. Неглубокое море по простиранию метров на двести, оттого пляж и называли «Детский». Рассвет едва-едва подпалил небо, но два десятка отдыхающих, может, и три, уже расстилали коврики и широкие полотенца вдоль невысокого бетонного пирса. Марта и Нордин с любопытством рассматривали всё вокруг, а меня ими видимое тяготило воспоминаниями.

Воспоминания были разные, да моё воображение исключало появление здесь, и вдруг, мамы и отца Станислафа, его Кати, друзей и просто знакомых – все они остались лишь в моей чувственной памяти. Одно это томило до желания завыть волком, в один миг оставшимся без своей волчицы и волчат, а в двухстах метрах отсюда был ещё и мой земной дом! До глубины в море с рост взрослого человека – двести метров, и до порога глубины безутешного горя, но без дна – столько же.

Как вдруг Нордин вспомнил, зачем он сюда напросился. Терзаемый сомнениями, как правильно истолковать собственную смерть, чтобы прочувствовать безмятежность не только в созерцании Вечности, он не жалел для этого ни слов, ни выражений, ни эмоций.

Он родился на острове Реданг. Его родовые корни проникли в белый песок острова глубоко уже к тому моменту, и все свои прожитые там сорок три года он представлял коренное меньшинство. И женился на китаянке Сю Ли потому, что однажды прочитал – в браке с иностранкой больше вероятности, что ребёнок родится крепеньким, как сказал сам Нордин. Тогда ему было девятнадцать, как и его жене. Родился мальчик и мало когда болел. Разиф – так его назвали.

Сю Ли распродавала на рынке то, что из Китая привозили её отец и младший брат, а Нордин ловил в море рыбу. Причём всю, какая попадалась в его сети. И хоть лов был запрещён, так как остров был объявлен заповедной зоной, полиция штрафовала его считанные разы. В ресторанах не спрашивали, откуда у него рыба, и на жизнь хватало. А ещё таким же, как сам, незаконопослушным, Нордин показывал места, где можно было незамеченным побросать спиннинг – такая услуга обходилась туристам дорого, но и пойманная барракуда стоила потраченных ими денег. А когда сыну исполнилось семнадцать, он отправил его учиться в Куала-Лампур, столицу, чтобы и умнее был своего отца, и зарабатывал себя на жизнь не браконьерством.

Разиф звонил домой редко и три года его учёбы показались родителям бесконечно долгими. Нордин всё чаще стал задумываться над тем, чтобы успеть завести ещё одного ребенка, но Сю Ли была уже не в том возрасте. Такие откровения мужа её обижали – об этом им нужно было думать гораздо раньше. Не думали – Нордин скучал по сыну, а его жена не меньше скучала, как и любила.

Неожиданно Разиф появился в доме. Внешне – уже молоденький мужчина, но по-прежнему молчаливый и замкнутый в себе. Хотя не осталось не замеченным и суровое беспокойство в его глазах. Если он и улыбался или веселье приходило к нему, с лица не уходили всё же ни напряженность, ни тревога. Родители это подметили быстро, да в душу к сыну не лезли. И так же неожиданно, как появился дома, Разиф предложил отцу отправиться на рыбалку. Нордин расценил такое его предложение как намерение повзрослевшего сына угодить лично ему, а рыбачить он любил чуть меньше, чем сына и жену, и уже ночью они решили выйти в море. Сю Ли не отговорила, а пора сезонных муссонных дождей не испугала её мужчин. Дурак не тот, кто в такую слякоть попросит у Аллаха за ночь без сна хотя бы тысячу ринггит, а дурак – полицейский инспектор, отважившийся в эту пору патрулировать тридцатикилометровую запретную для лова зону. Об этом Нордин и сказал Разифу, запуская не быстрый, но тихий электродвигатель лодки.

На рыбацкой лодке из пластика с навесом в полкорпуса они больше часа плыли против ветра. Ветер казался ленивым и ко всем безразличным бродягой Южно-Китайского моря, оттого и волны особо не донимали. Нордин знал куда плыть и сколько по времени, где заглушить мотор, чтобы удачно расставить сеть. И удача не повернулась к нему спиной и в этот раз.

– …Не прошло и получаса, а в сеть уже набились тунцы, сардины и сельди, – вспоминал Нордин. – Аллах милостив: тунец мелковатый и я поднял сеть целой и не запутавшейся. Попались и с десяток скумбрий – просто здорово, так как в эту пору скумбрия стоила дороже обычного. Разиф не помогал выбирать сеть, но и не мешал – как уселся на носу лодки, укутавшись в дождевик вначале, так и продолжал сидеть там же. Лица его я не видел – не до этого было. Разговаривая с ним – разговаривал сам с собой, да что от того, что он молчит? Может, безответная любовь или ещё что? Главное – заметно повзрослел и этим тоже порадовал меня и Сю Ли. Да и что ему было говорить, если я сам не умолкал. И – об одном и том же: сколько ринггит заработал на рыбе, сколько он возьмёт с собой, в университет, какую невесту ему присмотрел… Руки заняты – языку отдых, но не моему: душа радовалась тому, что я переживал в компании с сыном.

Забив рыбой рундук в широком сидении – без меня его никому не открыть, – я завёл мотор и вырулил на обратный курс. Только…

Нордин уставился на нас с Мартой вопрошающе. Этого не могли скрыть даже его юркие хитрые глаза.

– …Вы ведь знаете, да: удача приходит, но убегает, и быстро, как только возблагодаришь Аллаха за его расположение и щедрость. Она не обидчива. Удача, я вам скажу, не желает иметь ничего общего ни с вами, ни с тем, что случится потом. Явилась синим тунцом или желтоватым горбылём, и тут же умчалась выпутавшейся из сети макрелью! И то, что случилось потом – провидение Аллаха, как я считаю. Аллах посчитал, что я достаточно прожил, чтобы предстать перед ним. Теперь же я знаю – это не так.

Монолог малайца приостановила Марта:

– Я знаю русскую поговорку, и в ней говорится: не тяни кота за хвост! Что случилось потом, рус?

Тут же Нордин вскинул, от лица вверх, кисть правой руки, что означало то же самое, пожалуй, что: «Эй, женщина, не перебивай – молчи и слушай, когда говорит мужчина!»

– …Когда до береговой линии оставалось пять-шесть километров, ветер обезумел. Пришлось выбросить за борт весь улов, – ещё и сейчас не без глубокого-глубокого сожаления сожалел малаец.

Его было не узнать в этот момент. По всей вероятности, память подвела к чему-то жуткому в воспоминаниях и это, пережитое им, выпаливало изнутри душу.

– …Вода залила аккумулятор, а перед этим, пока я освобождал рундук от рыбин, ветер сорвал с аккумулятора водонепроницаемый брезентовый чехол и двигатель заглох. Он долго не заводился, но Аллаху было угодно, чтобы он снова заработал.

Всё это время я не забывал, что со мною Разиф. Он вжимался в обводы лодки и молился. Чтобы его успокоить, я надел на него свой спасательный жилет, а когда лодку подняла волна, указал на береговую линию в огнях. Мы уже были близко к дому – такое расстояние мой сын проплывал без отдыха ещё мальчишкой и обращались к нему, даже взрослые, не по имени. «Игла» – такое у него было прозвище на острове.

Ветер не только пригнал высокую волну, но и откуда-то металлическую бочку. С гребня она полетела на нас. Гулко ударив по краю лодки, сбила меня в море. Лодка перевернулась.

Сын вынырнул рядом со мной. К счастью, на нём был спасательный жилет, а с ним доплыть до берега – всего лишь дело времени. Наглотавшись воды с привкусом собственной крови, я туго соображал, но боль в лице и в теле обострили чувства. Тем не менее, ног своих я не чувствовал. Я сказал об этом Разифу, он оттолкнул меня от себя и уплыл…

Как умер Нордин, об этом он мне сказал при первой нашей встрече: утонул и умер! Поэтому, чтобы ему не нужно было ещё раз пережить и момент смерти своего тела, и переживания от того, как поступил с ним сын, я понимающе заглянул ему в лицо. Взгляд был понимающе принят и я спрыгнул с пирса на песок. Но перед этим Марта дала нам понять, что ей хотелось бы узнать всё, и малаец продолжил…

Ещё я услышал, уходя вглубь пляжа, как Нордин произнёс:

– Не мой сын, Разиф, бросил своего отца умирать в море, а Игла – кем он стал вдали от меня!

Новый летний день входил в город тонкой воды с моря, а я, прохаживаясь в своём прошлом, спросил себя: как бы поступил Станислаф, оказавшись на месте Разифа? Один раз всего лишь задался этим вопросом, потому что ответ был я сам, его душа: стало горько и противно от одной только мысли, что вдруг уплыл бы как и он. Нет-нет, Станислаф не бросил бы отца. Ни за что не бросил бы! Тогда, почему? Что во мне такого, чего нет в душе Разифа? Это и мне самому нужно было знать – смогу понять, тогда смогу и Нордину объяснить его страдания.

Горе, может, и приходит одно, но не закрывает после себя двери. В этом Марта права. Это и я понял в свои последние земные дни. В страданиях не может не быть вины того, кто страдает. Поэтому, наверное, Вечность избавляет душу от физической боли тела, а её чувствования оставляет прежними, земными. Души откровенничают друг с другом, их чувствования дополняют одно другое и становятся общими. А значит, страсти – к страстям, чувства – к чувствам, ощущения – к ощущениям… В этот момент мне показалось – я знаю, что ждёт меня, Марту и Нордина в конце лабиринта. Конечно, это была лишь догадка, но уже сейчас мне нужны были ответы на вопросы, каких себе ещё не задавал. И я, хоть и не хотел этого очень, переместил себя в гематологическое отделение Херсонской областной детской больницы, в январь 2018 года…

…Ночь бросала в окно снег, будто звала и хотела что-то сказать, а отец и сын никого не хотели видеть, ничего не хотели слышать и не отпускали друг друга взглядами. Они не могли сказать по-другому о том, что невозможно увидеть или услышать, что принадлежало только им, двоим: верность друг другу. Навсегда!

Любви в каждом было так много, что она стала безумием их решимости. Станислаф умирал, не сознавая этого, но умер бы за своего папулю в любую секунду, чтобы он жил и дальше, а его папуля, постаревший Атос из «Трёх мушкетеров» Александра Дюма, готов был всегда и сейчас умереть за сына. Его шпага, острый ум в ножнах благородного нрава, уже ничего не могла решить – смерть вызвала на дуэль не его, а сына. Санислаф, хоть и мальчишка-подросток, принял вызов с достоинством взрослого мужчины. Но поединок он проигрывал день за днём и уже – минута за минутой. И отец с сыном понимали это, но такой исход могли принять лишь при единственном условии: смерть за жизнь одного из них.

Внешне они не были похожи, и в то же время – так похожи их души: измотаны и измождены ожиданием чуда, приславшее взамен себя отчаяние.

Да, их любовь безумна, но верность друг другу не даст ей обмануться в себе. Это не любовь себя в ком-то, это совсем иное. Что?! Что разводило их на дистанцию внимательного и осторожного отношения друг к другу? И что так притягивало одного к другому – никто между ними не мог встать?! Не потому ли отец был осторожно добрым к сыну, а внимание сына – исключительно чувственным. Не потому ли, сам истекая кровью, Станислаф думал не о себе, когда его укладывали на больничный возок, чтобы поднять в реанимационное отделение – думал лишь об отце: как же ему непросто было оторвать его, большого и тяжёлого, от постели, взять на руки и уложить, осторожно и бережно. Эх, спина-спина, изводившая отца выпадением межпозвонковых дисков! Знала бы она – если бы могла знать, – что чувствовал Станислаф, ощущая кончиками дрожащих пальцев, как под весом его тела проваливались вовнутрь сухонького тела его отца один за другим позвонки. А как глазам было невыносимо видеть, что он остался у палаты, передав Станислафа врачам, и тут же ухватился за дверь – теперь и отцу будет нужна срочная медицинская помощь! И при этом знать наверняка, как жестоко и бессердечно поступит отец по отношению к самому себе: мама поможет ему лечь на постель сына животом вниз, он ухватится за поручни кровати и, зажевав подушку, скажет ей: «Тяни!»… А спустя ночь, обмотав себя, плотно и безжалостно, простыней от поясницы до груди, подойдёт к двери реанимационного отделения первым из посетителей. Потому-то Станислаф, неподвижный и уставший от самого себя, смотрел на своего отца не с дистанции пространства между ними, а с дистанции благородной сыновней любви. С нежностью прощения и прощания, которая бывает только у последней печали.

Именно так всё и было: любовь страждущего сына сострадала любви страдающего отца. То есть сама себе. Может ли быть такое? Но ведь было! А значит, любовь – это чувство разумное. Будь иначе, естественный и вполне объяснимый страх, охвативший Станислафа после того, как он узнал от отца, что лежит в луже крови, подчинил бы в нём все прочие его чувствования в тот самый момент. Но перед жалостью не к себе самому, а к отцу, страх оказался бессильным. И лично мне, душе, такое моё умозаключение говорило ещё и о том, что любовь, это разумное чувство, как я выразился, может оказаться на самом деле живым Вселенной. Как и душа, попадающая в Вечность.

Я не стал развивать эту мысль, главное – она меня посетила. Сейчас важнее было определиться в том, что всё же вызрело во мне при жизни Станислафа, но это же даже не проросло в Разифе. Станислаф, да, искренне любил своих родителей, но во мне не было сформулированного им понимания этой любви. Хотя во мне есть одна его формулировка: «Не беда, что мы любим, беда в том, кого и как мы любим!» …Философ! Но если бы он смог мне пояснить это его «кого», тогда… Хотя «…Как мы любим!» – этому нужно найти объяснение.

Вернувшись на Детский пляж, я решил повременить с тем, чтобы сразу вернуться к Марте и Нордину. Присел в кафе за столик – я ведь никого не мог потревожить и обременить, – нужно было вспомнить, что говорил о любви отец Станислафа. В истинах Вселенной об этом ничего не сказано, так что – выбирать не пришлось. …Вспомнил: «Любовь, какой бы она ни была, без уважения обречена. Не за что уважать – некого и любить!» Так вот что во мне бесспорно и убедительно: уважение Станслафа к отцу. Действительно, они оба дышали друг другом. Отсюда, пожалуй, и отношение к сыну в повелительном наклонении: отец велел оценивать качества людей, а его – в первую очередь. Постой, постой…, припоминаю ещё его разговор со Станислафом: «Если когда-нибудь тебе, вдруг, нужно будет выбирать между мной и мамой, ты обязан выбрать маму! Если даже ты сам будешь против этого. Мама – это единственный человек, кто не обязан добиваться твоего уважения. …Я отвечу тебе, почему: умные книги говорят, что материнская любовь – безусловная любовь. То есть мама любит тебя, не заявляя тебе никаких своих условий для этого. Отцы любят по-другому. Когда ты сам станешь отцом, ты прочувствуешь эту любовь. И ещё, сынок: мамы рождают сыновей для того, чтобы не знать одиночества».

Из того, что я вспомнил, вырисовывалась следующая картина чувствований Станислафа: любить маму ему было так же легко, как пренебречь своей любовью или воспользоваться маминым чувством, но любить отца было сложно и оттого приятно. Как и видеть чаще отца улыбающимся – запросто тот не дарил свои улыбки, и Станислаф уже понимал это. Выходило на то, что любовь растворяет в себе уважение, а по-настоящему любящий воссоздаёт его вновь и заново.

После «мозгового штурма» я направился к пирсу. Марта и Нордин бултыхали ногами в воде и, откинувшись чуть назад с запрокинутыми головами, вглядывались в небо. Увидев меня снова, малаец сказал:

– А хорошо у тебя здесь! Вижу, что неглубоко, я бы не утонул…

Не зная, о чём они говорили с Мартой после моего ухода, я всё же отважился на то, чтобы объяснить ему, да и Марте тоже, что его изводит с момента смерти тела.

Первые слова дались мне непросто, но раж Станислафа никуда не делся. Я ходил по пирсу взад-вперёд за их спинами и при этом выразительно жестикулировал. Мой голос крепчал оттого, что не в последнюю очередь нам, троим, нужно было продолжить разговор. Его продолжением и стал пересказ моих наблюдений и мыслей на примере взаимоотношений Станислафа с отцом. Мой вывод обличал Нордина, что же касаемо Разифа – ему с этим жить: с тем, как он поступил.

– Но для меня понимание родительской любви отцом Станислафа ближе. В том числе, и в значении – ближе к выходу из лабиринта, – заключил я твёрдо и намеренно.

Нордин молчал. Долго и непонятно.

– Как он, повтори, …ну, отец его…, – малаец вдруг ткнул в меня свой острый и длинный, как цыганская игла, палец, – сказал о матерях?

Я напомнил: «…Мамы рождают сыновей для того, чтобы не знать одиночества…»

Он, как бы соглашаясь, стал кивать головой, а кудряшки смоляных волос заиграли блеском на солнце. Почти такой же блеск, но не от солнца, я увидел в глазах Марты и услышал от неё:

– Не беда, что мы любим, беда в том, кого и как мы любим!..

С линии горизонта на нас смотрели две пары глаз. Мы переглянулись – никто не выказал возражения, и нас стало пятеро.

Литовка Агне и мегрел Мераб хотели, похоже, того же, что и мы: оказаться на нулевом уровне Вечности. Нулевой уровень – это выход из лабиринта, а скольким душам нужно объединить свои личные воображаемые пространства, чтобы выстроить лабиринт земных чувствований, этого никто не знал. Вечность предоставляла возможность такие лабиринты выстраивать, Вселенная побуждала искать выход из них на Землю. И просто: пройти туннель воображений, и небезопасно сложно: туннель может оказаться миражом, как и выход из него.

Мегрел – почти то же самое что и грузин, имел густо-красное сияние, у литовки, моей ровесницы, оно было зелёным. Мераб долго не открывался душам, но лазурный цвет глаз литовки, больших и раскосых, был ему до боли знаком – причём эта боль душу не покидала, – и он впустил Агне в своё личное пространство. А затем, узнав, что случилось с её телом, предложил объединить их чувствования. Она согласилась, а после, услышав от души Мераба мало похожую на раскаяние историю его тела, не то что бы уж сильно огорчилась, но вынуждена была признать – поспешила!

Агне казалось, что всё это сон: и смерть её тела, и Вечность, и импульсы Вселенной. А бирюзовое Азовское море, что сейчас плескалось рядом с её босыми ногами, такое маленькое-маленькое на географической карте – продолжение сна. Её внешний вид мало сказать, что нас смутил, и в то же время нагота девичьего тела под прозрачным шелком кружевного пеньюара зажгла во мне страсть. Даже в Вечности! Нордин, правда, сразу же прикрыл ладонью глаза, будто от солнца, оставив при этом пальцы растопыренными. Но ни мне, ни ему не удалось скрыть охватившее нас горячее волнение и в эти земные минуту-другую в пространстве Вечности наше сияние уж точно рябило, так рябило! А когда Агне ещё и собрала жемчужные, до пояса, волосы за спиной – скорее, машинально, её подтянутые и упругие груди с торчащими колышками сосками так заметно подвинули вперёд шёлк, что его цвет, алых роз, будто осыпался в этом месте.

– O, mein Gott! – не сдержалась Марта.

Агне тут же поспешила объясниться:

– Извините меня, за мой вид… Такая я из моего сна…, и я не хочу просыпаться.

В её голосе не было безумства, обмануться желанием – в этом признавался извиняющийся голос. Агне повернулась головой к Мерабу, всё ещё удерживая руками пепельный ручей волос за спиной, и – опа: на её правом виске зияло окровавленной чернотой маленькое отверстие.

– О, мой Бог! – в очередной раз, но в ужасе, произнесла Марта.

– Пулевая рана! – пояснил Мераб.

Нам стало понятно, почему Агне не хотела просыпаться…

…Она родилась в польском городе Легница. Отец поляк ушёл из семьи, когда ей исполнилось семь лет. Ушёл не к другой женщине, а от её мамы, изумительно красивой и женственной Эгле. Она полагала, что заслуживает большего, чем мог ей дать машинист скоростного поезда класса «Pendolino». Родители по-прежнему жили в Вильнюсе, сюда она и перебрались с Агне, год спустя.

Эгле знала, чего хотела от жизни, и вскоре у Агне появилась своя комната в белом-пребелом домике в престижном районе Вильнюса, где старая городская архитектура восхищала. Подруг у мамы не было, а друзей, в основном мужчин – много. И много ночей Агне засыпала одна. Когда же стала замечать маминых мужчин, ощутила и их липкие взгляды на себе. Это и забавляло, и нравилось.

Её первые чувственные влечения к парням пришлись на время учёбы в колледже. Желающих быть её кавалерами было не меньше, чем открыто ухаживающих за ней – их числом Агне не уступала своей маме, такой же пленительной лицом и телом. Был у неё и первый сексуальный опыт, но не с парнем из колледжа. Может, она и унаследовала от Эгле, или переняла от неё предпочтения в возрасте и респектабельности взрослых мужчин – над этим как-то не задумывалась, да тот самый, первый, сексуальный опыт с известным в Литве рок-музыкантом она оборвала. Не понравилось, и не такой представляла себе мужскую любовную страсть. Тем не менее чувственное влечение к мужчинам у неё не пропало и в возраст девичества она входила желанной не одним десятком кавалеров и ухажеров и к тому же настоящей красавицей без макияжа. Знала об этом и нередко очаровывающей данностью банально пользовалась.

Не знала Агне лишь о том, что в их, с Эгле, доме однажды появится мужчина тридцати трёх лет, не женатый, изысканно одетый во всё черное и с манерами Зорро, только без маски известного всему миру героя. И при нём она прочувствует себя впервые слабой, беззащитной и униженной одиночеством. И как-то она признается маме в том, что влюбилась с первого взгляда и с тех пор её сердце ранено Купидоном. Только имя своего Зорро ей не назовёт. Не посмеет назвать, да и не смогла бы – ведь это был мужчина Эгле! Это мама признается дочери, что по-настоящему влюблена в Йоноса, наконец-то прочувствовала сладость взаимной близости, а ведь ей тридцать пять, что хочет за него замуж и родить ему ребёнка.

Новый 2018 год они встретят втроём. Эгле будет сиять и порхать, как обычно говорят о таком состоянии влюблённой женщины, а её наряд, нет, даже не намекал – кричал той ночью о желании поскорее уединиться с Йонасом. Такой счастливой она ещё никогда не была, а жадность к плотскому удовольствию, которого она не испытала ни с одним мужчиной до него, казалась ей оправданной. Обманывала мужчин демонстрациями ложных чувств, обманывалась сама, что так уж искусна в роли куртизанки, но теперь всё это в прошлом. Осталось лишь доиграть всего-то одну роль оскорбленной супружеской изменой супруги. 22 января прилетит из Штатов Эндрю, подарит ей обещанное свадебное кольцо с изумрудом, наверняка ещё что-то, а после… Будь что будет – после! Но Эндрю будет последним, кому курьер доставит собственное тело в качестве рождественского подарка и получит за это и его стоимость, и хорошие чаевые…

Наступивший новый год угнетал Агне близостью к Йонасу. За столом она касалась его невзначай, разговаривала с ним и даже любовалась осанистым видом своего Зорро, когда Эгле подходила к нему сзади, прижимала к груди, а он со сдержанной нежностью улыбался. И эта близость к женскому счастью мамы не радовала. Ей было невыносимо больно и вместе с тем стыдно за себя – вот она какая, шальная любовь! И первая, позвавшая в дорогу наслаждений, и первая, что привела к несчастью. Йонас был влюблён в маму!…

Сославшись на позднее время, Агне удалилась к себе в комнату. Не прошло и получаса, как за стеной, в маминой спальне, звуки любовной суеты были безжалостны к ней и будто нарочно замедляли время. А ещё эта ночь открыла в Агне боль с клыками и когтями хищного зверя, а когда боль-зверь в ней успокаивалась, становилась маленькой-маленькой мышкой в её душе и грызла, грызла, грызла изнутри.

…Шоумен Эндрю прилетел из Чикаго, как и обещал Эгле. на Рождество и вынужден был согласиться на встречу с ней только 22 января: Эгле – замужняя женщина! Ближе к ночи она собралась и ушла. Агне позвонила из такси – у Йонаса есть ключи от дома, он придёт, когда освободится.

Первый, по-настоящему возлюбленный мужчина Эгле почти ничего о себе не рассказывал, но по тому, какие фокусы с картами он иногда показывал дочери, она предполагала, даже была уверена, что Йонас игрок в казино. Да он и приходил обычно под утро, а его манеры самодостаточного мужчины, глаза которого постоянно открыты и непонятны во взгляде, лишь доказывали: игрок! И причём игрок на большие деньги, и кому везёт чаще, чем не везёт.

Эгле полагала вернуться до прихода Йонаса, потому и сказала ему, когда он позвонил, чтобы не включал свет и насладился ею спящей и грезящей о нём, единственно желанным, во сне. Но то ли забыла, то ли не предала этому значения – не отключила связь с дочерью, разговаривая с ней перед этим по телефону. Агне слушала щебет влюблённых, представляя себя на месте мамы. И чем ярче и чувственнее воображение рисовало картину, как она принимает Йонаса в себя…, тем рык боли-зверя в ней заглушал пронзительный писк мышки в страдающей душе.

Впервые она обратилась к богу, уняв в себе неверие, и попросила его о том, чтобы мама, как можно дольше, не приходила. Что-то подсказывало ей – Зорро придёт раньше обычного. Он придёт не к ней, но станет и её тоже…

От Автора.

Йонас войдёт в дом Эгле в полночь. Дверь в комнате Агне будет приоткрыта – девчонка спала, укрывшись с головой. Он повесит верхнюю одежду, едва припорошенную снегом, осторожно положит ключи от автомобиля на тумбочку в прихожей и отнесёт розы в гостиную. Потом согреет себя чаем, после примет душ, а на пути в комнату Эгле легонько притянет к себе дверь спальни Агне и дверь бесшумно закроется.

Не включая свет, как и просила Эгле, он пройдёт к постели – она спала в привычной для неё позе: на животе, обхватив руками подушку с боков, уткнувшись в неё лицом и раскинув потрясающе красивые ноги. Он знает что будет делать. По правилам игры, оговоренным с Эгле, он будить её не станет. Это должно произойти именно так – во сне. Возможно, Эгле этим самым искала себе оправдание за этот любовный шаг, долго считая его неприемлемым в отношениях с мужчинами. И, ранее, до смешного удивляясь тому, что даже её бывший муж заговаривал с ней о такой близости… Но любовь к Йонасу открыла в ней самой новые, ранее не ведомые чувственные грани и подспудные страсти, отчего непонятное прежде, но настойчиво влекущее и требовательное телесное любопытство, теперь сладко обрывалось внутри неё желанием: позволить это сделать Йонасу…

(Любовь – это и прикосновения. …Рук, губ – и глаза напротив приоткрывают душу для таинств ожидания в надежде: любима! И Агне задумала блестящий ход: она ляжет в постель матери и тогда руки и губы Йонаса откроют ей таинства ожидания неземного, во многом нафантазированного, но остро желаемого запретного плода. Она не сможет увидеть его глаз, но её тела будет касаться ОН, увлекая в новый, ещё странный и неведомый для неё таинственно-влекущий мир.

Ах, как же Агне хотелось поверить в такое и быть желанной, пусть только и от своих опоивших надеждой чувств. Юность пьяна обманом и оттого воровка от неопытности и страха перед чувственными побуждениями – разве можно за это корить? А если влюбляется детство, но в теле юной богини красоты и любви? Ничего этого Агне не знает – горит в постели чувственного наслаждения и готова сгореть в нём, и воскреснуть снова, какой угодно и кем угодно. Но – потом! Потом! И она лежит в комнате Эгле, в постели Эгле, не месте Эгле, в пеньюаре Эгле, не дыша, затаившись. Точно в засаде на голубку со сложенными крыльями, на саму себя, а Йонас – её же силок и кисть калины. И это всё – роскошь девичьих грёз на крыльях того самого ожидания в томлении: хочу быть любима! А ещё – момент полного безумия, когда тобой владеет неодолимая животная сила, когда мучительно хочется попасть во власть чего-то порочного, бесстыдного, но сладкого!

В скользящем золотом свете заоконного фонаря Йонас напоминал древнегреческого бога, а его готовность к любви поражала могучей заблаговременностью. Он желал свою трепетно спящую голубку, как никогда до этого. Раздвинув восхитительно высокие ягодицы Эгле, склонился над ней. Под руками Йонаса тело покрылось тёплой благодарной дрожью. И эта дрожь лишь усилилась, когда он коснулся её там и так, как никто и никогда её не касался. Она с мучительным наслаждением подчинялась мужским ласкам, готовясь принять в себя его настойчивую силу. От ожидания этого ей стало жарко. …Вот она почувствовала Йонаса, не понимая происходящего. Вдруг боль и ужас пронзили это сладкое безумие, точно во вдыхающую только-только счастье душу уже вонзилась тонкая заноза болезненного обидного недоумения.)

…Агне выскользнет из рук Йонаса, скатится на пол, и рыдания разорвут в клочья тишину зимней ночи. Йонас включит свет и увидит её. Ничего ей не скажет, не торопясь оденется и покинет дом.

Униженная и посрамлённая своей же любовью, напуганная и обескураженная ролью, какую для неё придумало это безудержное, как ей казалось, чувство, Агне хотелось побыстрее забыть о случившемся и забыться. И она забылась… в постели матери. Но сон к ней так и не пришёл.

– …Я уснула. Мне снилось, что лежу в своей постели, – всхлипывала литовка, прячась за Мерабом, точно нашкодившая девчонка, пытающаяся и сама разобраться в том, кому и чем именно сделала плохо; как и я, она была ещё, по сути, ребёнком и больше всего стыдилась моего присутствия, чем других, а мне было неловко за неё. – …Вернулась мама. Я её не ждала. В большом зеркале у окна видела, как она решительно приближалась ко мне. С подобранными кверху волосами, в песцовой шубе, какой у неё не было до этого. В муфте прятались её руки. Остановилась. Попросила повернуться к ней лицом, а я спросила у неё: «Женщины прощают, одна другой?!..» Она ответила, что женщины прощают всё, кроме пренебрежения её телом. И убивают соперницу в не принадлежащей ей постели. Как и за сворованную любовь! …Нехороший сон!