Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

– Только это не сон был, девочка! – выдохнула из себя Марта

Нордин, кряхтя, оторвал своё длинное и худое тело от пирса, о который всё громче разбивались волны, сошёл с него сам и ссадил Агне.

– Ты знаешь, вот с этих небес Аллах вразумил меня, – сказал он ей тихонько, будто по секрету, заодно раздумывая, куда бы, в какую сторону, пойти, чтобы размять ноги. – Аллах сказал мне: матери рожают сыновей для себя. Чтобы не знать нужды и одиночества! А у меня, ты не знаешь, сын есть, Разиф. А девочек рожают для любви, которую сами не заслуживают. А если и находят, то всё равно теряют. Такая любовь им не по зубам. Смотри, какие у меня зубы…, – Нордин приоткрыл рот так, чтобы увидели все, – а там, откуда я, пекут пряные кружевные блины «Роти Джала», …ах, как я их люблю! Как ты считаешь, такими косорезами съешь блин, или всё, что они нарежут во рту, тут же из него будет вываливаться?

Агне засмеялась, и всем нам стало не так жутко и горько. Но главное – она должна была выйти из забытья. Во сне, да, люди нередко улыбаются, только в земном забытье радости нет и никогда не было.

Нордин хитрил, предложив Агне пройтись с ним и оглянуть незнакомую окрестность.

– И смени наконец свой секси-наряд! – напирал он на неё, уводя в сторону «дикого» пляжа. – Что подумает обо мне Аллах?!

Я окрикнул его и жестами стал показывать – объедини с Агне наше общее пространство! Малаец в свою очередь ответил жестом: «Окей!». Поэтому, не дойдя и до первого гранитного валуна, откуда простирался вглубь береговой линии «дикий» пляж, они исчезли. Может, переместились, на побережье Южно-Китайского моря, возможно, что в Вильнюс – нам с Мартой предстояло выслушать ещё Мераба.

Марта не торопилась с этим и я вроде как знал почему. Но, оказалось, не только потому, что энергия чувствований Агне передалась нам.

Человек, в лучшем случае, выдыхает из себя обиду, зло, боль. Весёлое и приятное его заземляет и поглощается земной твердью, чтобы воссоздать в том числе не осознаваемое себя живое. А душа в Вечности не может ни выдохнуть, ни заземляться. …Выход – в выходе из лабиринта, а когда это произойдёт и как именно, знает одна лишь Вселенная. Марте, как и мне, уже было тяжело, как тут ещё – бремя чувствований Агне. То же самое переживал Нордин. И, не зная этого, ждал общения с нами Мераб. Хотя и мы не знали, с чем он пришёл.

Не обращая на нас внимания, Марта сняла с себя спортивный костюм цвета волны, что уже облизывала край пирса, затем, покачивая бёдрами, стянула к низу трусики, перешагнула через них и, походкой гимнастки подойдя к лесенке, сошла по ней в утреннее море абсолютно голой. Вода доходила ей до колен, она осторожно продвигалась вперёд, полагая, что дальше – глубже, а мне не хотелось ни огорчать её тем, что до глубины путь не близкий, ни лишать себя удовольствия видеть наяву, какие на самом деле «бразильские» ягодицы. В интернете я много чего видел и читал, а сейчас – смотрю именно на то, сердцеобразное по форме, что притягивает к себе взгляды не только взрослых мужчин, когда они находятся за спиной таких женщин, как Марта. Ведь их природная красота, обаяние и сексуальность передавались мне тонами и импульсами моих чувственных ощущений и я воображал кем-либо рассказываемую реальность близкую к реалистичности. В Вечности я не могу быть старше своих земных лет, но мои чувствования взрослели, крепли от убежденности и, наоборот, спорились вне безмятежности.

Марта вызывала во мне страстность и желание присоединиться к ней, а так как она и сама этого желала, сосредоточенное на Марте волнение потеснило робость и тревожность. Я закрыл глаза – как же она смешно визжала и подпрыгивала, когда я, незаметно поднырнув под неё, коснулся «бразильских» бёдер. А как она долго смеялась с меня, потом, когда мне понадобилось время, чтобы выйти из воды менее возбужденным её женскими прелестями.

– Давай, выходи, красавчик! Марта хочет видеть, что ты от неё прячешь!? – выкрикивала она, размахивая у себя над головой моими плавками.

Как такое могло случиться? Да всё, как обычно: в земное время не нашёл его, чтобы подтянуть резинку в шортах для купания, а лучше – её заменить, а в Вечности – пожалуйста: сижу теперь в море голый. Щекотливость моего положения – это одно, а другое – гораздо хуже, так как в Вечности время отсутствует и сиди не сиди – ничего не высидишь. Но родилась зато мысль: если в земной жизни я, к примеру, был безвольным, тогда здесь, вобрав волю других душ, стану волевым и при желании таким останусь. И тут меня ещё раз осенило – как же сразу-то не сообразил: я закрыл глаза и снова был одет, как и до купания, подходя к Марте со спины.

– А ты хитрец, русский! – отреагировала она с лёгкой досадой, всё ещё пребывая в прекрасном настроении.

– Я не русский, – ответил я. – Мама Станислафа русская, его отец поляк, а на родительском генеалогическом древе рода Радомских – и Польша, и Литва, и Украина. Это то, что я знаю. Я, душа Станислаф, волк безмятежности!

Даже не знаю, отчего меня потянул на высокопарность слога, хотя в земной жизни меня знали и, нередко, напыщенным парнем. Но Марте понравилось моё важничанье – когда мы смеялись в последний земной раз, и не вспомнили бы так сразу.

Мераб выглядел отрешённым. И – не совсем похожий на грузина: глубокие залысины, рыжий лицом и остатками волос, невысокий, сухой и злой во взгляде. На вид ему было лет тридцать-тридцать пять. Тёплую джинсовую куртку с белым мехом изнутри он снял и удерживал на пальце за спиной, хотя воображаемое мной лето на берегу Азовского моря в Геническе не имели к этому никакого отношения. Он видел всё, но ничего не чувствовал и не ощущал. Старого кроя джинсы и к тому же ещё и не по размеру, туфли со сбитыми носками указывали на явное безразличие Мераба к собственному виду. Или он был аскет в моде – может быть. Почему нет? Но неопределенного цвета рубашка, помятая и сильно окровавленная спереди, являла собой элемент хроники смерти мегрела. Как это произошло – он расскажет, если захочет, или посчитает для себя нужным это сделать. Только приглядевшись к нему, я уже решил для себя, что впущу Мераба в своё личное пространство и войду в его, если он согласится. Даже если Марта и Нордин будут против этого. В таком случае, полагал я, найду слова разубедить их.

Для меня и в ситуации с Мерабом было всё более-менее ясно. Всё, что дано человеку в его чувствованиях и что он развил до уровня Homo sapiens, ему необходимо. В нём нет ничего лишнего, но есть его личные чувствования, в проявлениях которых он сам себя как бы организует. Или сдерживает в себе побуждения, или выплёскивает из себя, нарушая тем самым баланс своих чувствований. Отсюда характеры, позиции и тому подобное.

Теперь я знал, как никто другой из людей, что их земные года дифференцированы (ещё одно слово-понятие, нравившееся Станислафу): жить и доживать. Но это важно не только знать, куда важнее – принять в качестве наполнителя. Чем наполнить «жить», и чем наполнить «доживать»?

Как любому ребёнку, Станислафу нравилось заглядывать внутрь игрушки. Почему, – он не задавался таким вопросом. А я сейчас думаю об этом бесконечно. И, как ни странно это прозвучит, Станислаф ведь и жил, и доживал, жизнь его была наполнена не одним и тем же, чем были наполнены его последние дни. Он жил в стремлении к материальному, что требовало, потому как нуждалось, его физическое тело. А доживал сначала верой, потом надеждой, волей, решимостью и даже мальчишеской отвагой. Затем – в страхе, в отчаянии и конечно же в любви и с любовью.

Тело придали земле, я здесь – в Вечности, и никакие материальные блага мне не нужны. Они не помогли ему выжить – это, выжить, и есть алгоритм для «жить» и «доживать». А чтобы научиться выживать на Земле, мне понадобятся агрессия и злость Мераба. У Станислафа и одно и другое были в большей мере показными, и, как я понял в Вечности, Вселенная намерено тоже демонстрирует, как и когда может закончиться земная жизнь, если душа оказалась не способной сберечь тело.

Возможно, та самая чуйка, которую люди-материалисты хотят потрогать руками, и является ответом на вопрос «зачем?». Зачем надо предугадывать ход событий, причём постоянно? Вселенная этот вопрос от них прячет, чтобы думали сами, да пока что вокруг шестого чувства – мышиная возня. Целостность чувствований души – это ещё впереди у человека, а мне уже сейчас нужно знать об алгоритме «Выжит как можно больше. И если бы интуиция подсказала Станислафу не идти в аквапарк подзаработать инструктором, он бы не соблазнился четырьмя тысячами гривен и не нахватался бы в результате солнечной радиации в сорокоградусную жару… Я, душа его, безмолвствовала тогда, в августе 2017 года, а чем всё закончилось?! Банальная простуда и лейкоз – тут, как тут! А его отец? Его душа ведь не отмолчалась тогда; как же он не хотел везти сына в Херсон 14 декабря, но!.. Пришла беда – отворяй ворота, и он впустил озабоченность случайных и ему самому, и его сыну людей – повёз на укол к Дьяволу! А ведь, как не хотел, как не хотел! Корил себя за интуицию, а когда смерть скалилась улыбкой Станислафа на автовокзале Новой Каховки, прострелила мысль – пересесть в автобус на Казацкое, забрать варенье, сваренное им для сына, и вернуться домой. Станислаф и мысли не допускал, что он серьёзно болен, я хорошо это помню. К тому же отец только подумал о Казацком, а Станислаф сам предложил: с вареньем из чёрной смородины, малины и клубники вернуться в Геническ и дождаться развернутого анализа его крови. Результат этот ждали из того же Херсона с дня на день – может, земной дьявольщине к тому моменту было бы не до него?! Как Марта сказала: сердце рвалось к дочери, а ноги привели к матери…

Из прогулки по острову Реданг вернулись Нордин и Агне. Малаец прибыл с угощениями, а по тому, как он передал Марте блин «Роти Джала» – действительно, кружевной, похожий на скомканное итальянское спагетти – и при этом чуть было не свалился с пирса в море, стало ясно, что прибыл навеселе. Мне сунул в руку сигареты «Kent», уведомив, что теперь он мой папа, а папа разрешает… Станислаф последний раз курил в больнице, открыв настежь окно в туалете и удерживая дверь рукой – не было на что закрыться, только его пристрастия остались во мне, а в кармане пиджака – и его зажигалка.

Агне, к нашему общему удовлетворению, вышла из кошмара своей последней земной ночи и смотрелась лицеистской, которую в 11-А классе Станислафа люто ненавидели бы девчонки. Как только я закурил, она подошла ко мне и с моей руки жадно затянулась сигаретой – дымок ей понравился, что не понравилось Марте. Она тут же предложила сменить обстановку. Никто возражать не стал, а Мераб, вроде, решил нас покинуть.

– Марта, погоди!.. Ты, разве, не с нами? – спросил Нордин мегрела.

Тот ткнул пальцем в сторону Агне:

– Это она!.. Ей хочется попасть на нулевой уровень.

– А тебе…, что ты для себя уже решил? – поинтересовался я.

Мераб, сжав кулак перед лицом, большим пальцем провёл себе по шее – жест был понятен и без слов, но Нордину, похоже – не понятен. Оттого он и смотрел в недоумении, то – на свой большой палец, то – на мегрела. Смысл жеста ему пояснила Агне:

– Он хочет умереть. …Он убил жену, своего ребёнка, и себя…

– Ребёнка не было! Тогда он ещё не родился! – прикрикнул на неё Мераб, злясь и оправдываясь одновременно.

Его правая рука рванулась вверх – этот жест Нордину объяснять не надо было.

Марта нервно поднялась.

– Марта, пожалуйста, не вздумай закрыть глаза, – попросил я. – Мы не договорили.

– Договорим в Дрездене! – решила она за всех – …И, Мераб, я не хочу видеть тебя в своей квартире в окровавленной рубашке. Не знаю, чья она и почему…, но на мне чужой крови нет и во мне своей больше нет – вся вытекла!

И уже обращаясь лично ко мне, она договорила то, что я не позволил ей сказать у фонтана:

– Я хирург, но первым пациентом, кто умер от моего скальпеля, была я сама. Себе я не оставила шансов выжить…

– …Если я о чём-то сейчас и жалею, – глядя на всех и ни на кого, продолжала говорить Марта, подобрав под себя ноги и вжимаясь в угол дивана из коричневой кожи, занимавший едва ли только треть от всей площади её однокомнатной квартиры, – то жалею, что не вскрыла себе вены сразу же…

Снова несчастная, снова слабая и отрешённая, она на время замолчала, краем белоснежного банного халата прикрыв глаза, будто её слёзы знали – ночь за окном, Марте нужно успокоиться и немного поспать.

– …Пожар потушили, кажется, быстро, только от нашего дома мало что осталось. От Ренаты тоже ничего не осталось. Похоронили …пепел, собранный в комнате моей малышки. Той ночью, когда случился пожар, мне и нужно было… Я бы отыскала её в Вечности. Отыскала бы, правда?

Теперь Марта видела всех и каждого – ей кивали, соглашаясь, не наши головы из сумрака комнаты, а память сердец отозвалась в душах ритмикой сопереживания: земной минутой молчания из Вечности.

Мераб, стоявший в проёме межкомнатной двери неожиданно для всех и для себя самого случайно включил свет. Всем стало очевидно – упрямый, себялюбивый и вызывающе дерзкий. Ничего в его внешности не изменилось, хотя он и спрятал от глаз Марты свою окровавленную рубашку, надев куртку и застегнув её на молнию. Марта никак на это не отреагировала, а Нордин предложил мегрелу рассказать о том, что с ним случилось 23 января 2018 года.

От Мераба мы узнали, что мегрелы являются народом региона Мегрелия, что в Западной Грузии. Живут, в том числе, и в поселениях усадебного типа. Сёла, с небольшой численностью населения, растянуты протяженностью в несколько километров. В одном из таких сёл и родился Мераб.

Кони, верховая езда и здоровье родителей – это и всё, что ему нужно было от жизни. От настроения любил спускаться в предгорную долину с ружьём, только охота на зверя в Грузии запрещена, а сизый голубь или горлица – такие трофеи настроение не добавляли.

В тридцать лет Мераб женился на той, кого ему в жёны выбрал отец, но и без памяти влюбился в неё: в Лику, односельчанку, с чувственными губами и грустью в глазах. Эта грусть не давала ему покоя, а однажды, прожив с Ликой два года, он увидел выливающиеся из её глаз слёзы в самый неподходящий для этого момент: в их супружеской постели… Хотел забыть об этом, но не получалось. И грусть одолела его самого.

Узнав о беременности жены, вымучил из себя вопрос – любит ли она его, услышал, что нет, и, не раздумывая, сказал: «Уходи!» Лика ушла, но не вернулась к своим родителям. Спустя время ему стало известно, где она: в Тбилиси.

У того, кто видел Лику у храма Метехи, он взял напрокат ещё крепенькие «Жигули», оставив в залоге коня и ружьё, и в неблизком пути останавливался лишь на автозаправках. В Тбилиси он въехал нескоро и измученный ожиданием встречи.

Вопрос, почему он здесь, в столице Грузии, перед Мерабом не стоял. Он желал вернуть себе Лику, печальную и даже со слезами в глазах. …А, увидев, возненавидел – прижимаясь к плечу мужчины средних лет и держа его под руку, его жена весело улыбалась своему спутнику. Он убил бы их сразу и без разницы, кого первым, но ружья при нём не было. Тем временем они поднялись к храму, а Мераб зверел душой и молил бога, чтобы не задержались там надолго.

К подножью скалы, на которой возвышался храм, проезда не было, поэтому Мераб ждал их возвращения на центральной улице, в сотне метров от подъема в храм и на таком же расстоянии от моста через реку Кура. В бардачке нашёл сигареты, одну за другой выкурил их все, не осознавая – курит он, затягиваясь, или просто пускает дым, от которого мутило, а глаза слезились. Тут он вспомнил, что прихватил из дому бутылку чачи. Достал её, откупорил и влил в себя половину. Гортань обожгло, внутренности тоже. Переждав неприятные ощущения, задумался, как поступить дальше? Хмель ударил в голову быстро, Мерабу стало легче, только, как поступить – вопрос как бы уже и не стоял: убьёт обоих!

Не прошло и получаса, как Лика и её спутник спустились от храма. Прошли к повороту на мост и по тротуару устремились прогулочным шагом дальше. Она всё также держала мужчину под руку, они о чём-то разговаривали, а над грязно-коричневой Курой остановились. Склоняясь над чугунными перилами, мужчина указывал Лике на что-то в сизой дали – жёлтые «Жигули» сбили их вместе с перилами в реку, автомобиль в недолгом полёте блеснул стёклами и исчез под водой…

Горные воды Куры приняли Лику уже мёртвой, а её старший брат, давно покинувший родные места, умер на следующий день.

– …Вы хотели знать, теперь вы знаете, – выдавил из себя Мераб и впервые его ровный голос дрогнул.

Нордин угостился ещё одним шкаликом немецкого шнапса, а Марта, закрыв лицо руками, трясла головой. И вдруг завопила с дивана:

– Мераб, ты животное! Ты дебил! Что ж ты такое, Мераб?!..

Мегрел слушал, но в этот раз его правая рука не взметнулась вверх, чтобы Марта замолчала. Он готов был покинуть нас – он всё сказал! Как только его светлые ресницы дрогнули, я открыл перед ним своё личное пространство. Он не вошёл в него, но и не закрыл глаза. Решение оставалось за ним – Марта обозвала меня таким же дебилом, вульгарная лицеистка Агне отмолчалась, Нордин заглотнул, причмокнув губами, очередной шкалик шнапса. Мераб, сделав неуверенный первый шаг вперёд, остановился у меня за спиной и – исчез.

Марта негодовала. Мой поступок она ни понять не могла, ни тем более принять.

– Зачем, зачем ты это сделал?! – корила она меня, а в лицах Агне и Нордина искала поддержку. – Я сейчас взорвусь, не знаю только от чего – от злости или от боли…

Я не дал ей договорить, усадил на диван, и попросил всех меня выслушать.

– Вот только что ты сказала, что тебя что-то уже готово разорвать. Так? Но ведь не эмоции от вида и поведения Мераба?

Марта объяснилась:

– Ещё когда Агне рассказывала об Эгле, со мной уже стало что-то происходить. Ну, …я как бы понимала и оправдывала её маму до определенного момента, потом – когда она выстрелила, во мне было столько же осуждения, сколько и жалости к ней. Нет, это не та жалость, какая была к Агне, а что-то среднее: осуждения больше конечно, только жалость к Эгле нуждалась в объяснении себя. И оно, это среднее, так стремительно во мне росло! А теперь, объединив с Мерабом пространства, оно переполняет меня.

– Значит, это не эмоция, а состояние твоих теперешних чувствований, – заключил я, – и что-то подобное происходило во мне и до появления Агне с Мерабом. И нарастающая полнота чувствований постоянно требует у меня объяснения, привнесённого вами вот того самого среднего, о чем ты говоришь. Оно не случайно, Марта! …Нордин! Агне! Разве сейчас вы те же, какими были при жизни?

– Да-да, во мне какие-то новые чувствования, точно я переел. …Шучу! – признался Нордин.

– Новые – это точно! – согласился я. – И их не вычислишь как среднее арифметическое.

Нордин и Агне, взяв по пуфику, подсели к нам. А я продолжил:

– …Нас разорвёт это среднее, и оно не одно в нас. Что-то мы сможем объяснить здесь, и себе, и друг другу. Как, например, объяснили тебе, Нордин, что без уважения сыновняя любовь труслива, а потому способна к бегству. Но Разиф, уплыв от тебя, хотел жить – что это, если не его умение выжить? А Мераб, оставаясь почтительным к своему отцу, лишил жизни Лику, не родившегося ребёнка и себя?! …Выходит, мы ничего не объяснили! Мы лишь в пути объяснений этих средних величин из наших старых-новых чувствований.

…Есть в ком-то знания, как выйти на нулевой уровень? … И во мне их нет.

– И что нам делать? – озабочено спросила Агне.

Ей ответила Марта:

– Попробовать отыскать Лику. Она нужна нам, а мы нужны ей, чтобы обмен чувственной энергией хотя бы состоялся – Мераб отдал нам лишь часть от целого. Теперь – о том, о чём сказал душа Станислаф. При избытке любая энергия ищет выход, от энтузиазма до бешенства. Это вы знаете, но скажу вам как врач, хотя и не психотерапевт, в нас нет грубой энергии, какую получали наши тела, питаясь и утоляя жажду. А вот что в нас может быть, так это приток тонких и сверхтонких чувствований Вселенной. Мы их чувствуем, но не ощущаем, как холод или тепло, прикосновение чьё-то или к чему-то. Нет баланса между притоком и расходом энергии, так как в нас нет познания этого среднего чего-то…

– А, может, и не среднего, а всего лишь промежуточного, – заметила Агне.

– …Или прозрение в чём-то станет искрой! – закончила свою мысль Марта.

– И тогда – бабах! – спокойно и даже равнодушно умозаключил Нордин.

– И я об этом же… Нас, рано или поздно, разорвёт не то, что как бы требует определения себя, а нуждается в решении действием. Давайте подумаем над этим, – предложил я. – Знать бы, правда, где мы лопнем, как воздушные шарики, ещё за облаками или у поверхности Земли!?

– А не всё ли равно? – всё так же спокойно поинтересовался Нордин.

– Если мы правы в наших догадках, тогда чем ближе случится «бабах» к поверхности, тем больше вероятность нашей встречи. Я так думаю.

– Мы упадём, как звёзды?! – восхитилась Агне.

От Автора.

Объединяя свои личные пространства, душа Станислаф, душа Нордин, душа Марта, душа Агне и душа Мераб не только выстраивали лабиринт, но и продвигались им в сторону нулевого уровня Вечности. Никто из душ не знал об этом. Потому, что по нему их вело откровение, а оно не указывает нам путь – мы уже в пути, от себя к себе! Путь этот бесконечный, а земная жизнь – лишь шажок, и мы, люди, в этом шаге Вселенной есть ни что иное как результат её поступка. А точнее – её поступь от себя самой к планетам и звёздам. …Зачем ей уходить в себя? А зачем нам нужно знать, что там, за облаками?!

У откровения нет противоположного значения, оно может лишь безмолвствовать, но душевная боль, как и радость, развязывает язык воспоминаниям, которые дороги и самой Вселенной. Её бескрайность – условность, так как земные чувствования душ – это края живого, что понемногу заполняет эту разумную бескрайность. Душ много, их даже можно сосчитать, но смысл живого один для всех: осознать себя во Вселенной. А осознание себя на Земле происходит не в момент рождения живого – во времени и в пространстве. Но это – на Земле, где человек установил для себя продолжительность времени и обозначил земное пространство.

Вечность вне времени, но её пространство тоже ограничено уровнями. И душа Станислаф, и объединившиеся с ним души теперь знают об этом, но они ничего не знают о времени и пространстве, которые Вселенная подготовила им там, где их прежние тела не выжили. А не выжили потому, что земные тела не болеют, не сгорают, не тонут и не разбиваются о скалы. Это души болеют, сгорают, тонут и разбиваются в невежестве и ограниченности. А у чего нет души – нет продолжения осознаваемой жизни. И теперь, при осознанном выборе, в чём продолжить земную жизнь, Вселенная изменит привычный для душ ход времени, а их земное пространство ограничит конкретным местом обитания живого и сделает его общим для всех. И это будет ещё одним её откровением: в этом времени и в этом пространстве мечты, желания, симпатии, предпочтения – все чувствования душ, включая и земные фантазии, обретут соответствующую им конкретику. Только сами души не смогут себя осознать сразу, а может быть – никогда в этом времени и пространстве.

…Земное время объясняет наши поступки, а оправдываем их мы сами. И этим наказываем самих себя, нередко лишая себя и других самой жизни. Но почему время не сразу объясняет и наказывает? Да и кого оно наказывает – душа ведь вечна!? Наказывает родных и близких! И время для них становится палачом смысла их прежней жизни и оно оттого неумолимо однообразно и непомерно тяжело. Боль и страдания заводят, загоняют и заталкивают их в промежуток межу небом и землёй, а для Вселенной эта пустота тоски без смысла, надежд и ожиданий и без того бесконечна. Так не должно быть, полагает Вселенная, и отправляет в промежутки земных чувствований и вселенского разума души, какие откровенны с ней так же, как и она с ними, чтобы вместе отыскать в земном живом чувствования людей будущего. Чувствования, какие остановят земное время и станут проекцией пространства, в котором физическое тело человека не умрёт ни из-за чего. Потому как нет ни грани, ни промежутка, ничего нет между земными прошлым, настоящим и будущим. Всем нам, живущим, здравствующим и тлеющим лишь жизнью, копает могилу настоящее, в неё кладут наше прошлое, а забивает последний гвоздь в крышку гроба уже будущее.

Душа Станислаф предугадал, в большей мере интуитивно, что может произойти с душами на нулевом уровне Вечности. И чем ближе к Земле это случиться – он и в этом оказался проницательным, – тем меньше по площади будет разброс чувственной энергии. Но в ком из видов земного живого, себя не осознающих, эта чувственная мысль души из Вечности искоркой сознания возгорится? И возгорится ли? …Если возгорится, тогда что? А смерть – снова, что тогда?

Глава третья. Нулевой уровень.

Отыскать Лику в Вечности было тем же самым, что отыскать иголку в стоге сена. Единственный ориентир – цвет её сияния, о котором нам ничего не было известно. Предлагался вариант сияния жертв обстоятельств, а к ним мы относили себя, но решили с зелёным цветом повременить и рассмотреть иные цвета.

Нордин о Грузии, тем более о Мегрелии даже не слышал, а Марта и Агне знали, что Грузия – это страна Грузия. И всё! Но я вспомнил, что отец Станислафа провёл как-то три дня в Тбилиси, и о своих впечатлениях нередко рассказывал сыну. Станислаф запомнил: кактусы в Грузии растут наподобие сорной травы при дороге, а солнце катилось по горам оранжевым закатом. За таким действом отец наблюдал из пролетавшего над горами «Боинга». «…Не иначе: апельсин катился и подпрыгивал!» – из его эссе о Грузии.

Это впечатление отца Станислафа побудило всех нас задуматься вслух над тем, а где и кому Лика, из горного села, могла доверить свои девичьи чувства и мечты? И чуть ли не в один голос души ответили – вечернему закату, и оранжевый цвет сияния таким образом был утверждён в качестве ориентира поиска души Лика. Но и Мераб будет её искать, и в этом мы также были едины. И нам не обязательно следить и наблюдать за уязвлённым мегрелом, так как его чувствования мы прочувствуем. Если это произойдёт – Мераб отыщет свою жену, – нас всех ожидают невероятный всплеск эмоций, колоссальное нервное напряжения в состоянии чудовищного волнения.

– Чудовище – оно чудовище во всём, – согласилась Марта, – но последить за Мерабом всё же нужно.

Агне отказалась сразу, а Нордин, закрыв глаза, сразу исчез.

Меня здорово напрягало отсутствие времени в Вечности. Мы не знали, как долго будем наполнять сами себя переживаниями других душ – в воображаемой земной жизни оно остановилось, однако это не мешало неизвестному «среднеарифметическому» расти. Причём это чувственное нечто росло в нас стремительно быстро. И первой душой, из пяти, кого оно вывело из равновесия, стала душа Агне.

Она могла выйти в Вечность и уйти в созерцание безмятежности, а заперлась в своей комнате, в белом-пребелом домике старого Вильнюса. Агне и понимала, и не понимала, что с ней происходит. Понимала – в ней много боли, не понимала – где и в чём её личная боль, а где и в чём привнесённая другими душами. Ведь моя боль больнее, моё горе горше – так она ещё недавно думала. В её воспоминаниях не было даже Йонаса. И, вообще, ничего и никого в них не было. Пустота надолго укладывала в постель и не отпускала из дому. Только веки тяжелели. Закрыть глаза – где окажется, Агне не знала, или очень не хотела оказаться где-то…

С Мартой происходило что-то подобное, хотя это касалось и меня. С ней мне было легче удержать баланс своих чувствований, отвлекаясь то и дело страстностью и желанием близости с ней. Желание меня пугало и томило, больше неуверенностью в себе, чем от неловкости, которую испытывал, постоянно раздевая её в мыслях. Станислаф лишь насладился, однажды, девичьей грудью, когда в компании друзей обмывал полученный им паспорт гражданина Украины, а на него запала грудастая Анжела. Да, ещё его руками я полапал Марту за бёдра в Азовском море – было такое! А о чём думать в моём возрасте? Потому и озабоченный! Ну и что, что душа? Душа живая и прочувствует любое воображение, тем более воображаемое страстью тело. А оно, гибкое и упругое, омытое горячим светом дня, краями и линиями платья – передо мной.

К тому же всё указывало на то, что вычленить распирающее нас нечто, прежде всего чувственно, а не интеллектуально, всё равно не удастся. Не для этого оно ни в одном из нас не спорится – растёт себе и растёт. А, следовательно, глупо терять время, которого нет на то, что ускорит наше возращение на Землю. И там, возможно, откроется всем, или кому-то одному, само.

Отсюда и сказанное Мартой меня не удивило:

– Хочу попрощаться хотя бы с домом, где родилась сама и была счастлива с Ренатой. Недолго счастливой – ты знаешь. Мама дом восстановила…

– Но как? Она ведь…

– Паралич левой части тела отпустил мою маму той же ночью, когда случился пожар. Вот как бывает: её, обожжённую и напуганную, оттащили в безопасное место, она, немного успокоившись, спросила у меня, почему нигде не видно Ренаты, сама себе, наверное, ответила почему – встала на ноги и побежала к дому. Будто никогда и не было у неё ни инсульта, ни паралича. К моему материнскому горю и счастью дочери, чудо свершилось. …Побудешь со мной?! – спросила и попросила Марта.

Отказать я не мог ещё и потому, что как-то не представлялся до этого случай спросить у неё – может, знает или кто-то ей рассказывал, где в Кёнигсбрюке располагался советский танковый полк во времена ГДР? В этом гвардейском танковом полку, «Революционная Монголия» им. Сухэ-Батора, служил отец Станислафа, наводчиком орудия Т– 62М.

О своей армейской службе он по многу рассказывал сыну, но гораздо чаще и больше восторгался уровнем культуры немцев и недоумевал от чинимых нацистами зверств во время второй мировой войны. А ещё вспоминал, с волнением и улыбкой, как с семнадцатилетней дочерью начальника связи полка, Леной, целовался в вагоне электрички, на запасном пути железнодорожного вокзала. В ней они прятались от часового на посту – сторожевая вышка была совсем рядом. И, гордясь собой неимоверно, он готов был тогда оторвать сам себе нос, потому что нос замёрз и оттого казался ему очень большим и мешал целоваться, а у семнадцатилетней полковой красавицы носик был маленький, как и её губки, мягкие и горячие-горячие.

Отец Станислафа мечтал, что когда-нибудь приедет в ГДР, потом – в Германию, и проживёт это время тем, двадцатилетним и влюблённым, гвардейцем-танкистом. Не приехал. Только я, душа его сына, могу это теперь сделать за него. И Марта, обрадовав меня тем, что её дом, оказывается, расположен близко к вокзалу, а железнодорожные пути примыкают к месту бывшего расположения советского танкового полка, обещала и проводить меня туда, и посмотреть со мной, что там сейчас. И даже посидеть со мной в электричке. Но оделась она как на вечеринку и причём с намёком на возможную женскую взаимность. Я был недурён собой, а быть её искусителем – это вечно в моём сознании, ещё и потому, что пребывал в Вечности.