Читать книгу "…Я – душа Станислаф! Книга первая"

Воины сразу же встали на лапы и с двух сторон двинули на холм. Пространство полукольца стало уменьшаться с каждой поднятой и опущенной лапой. Опять же, ни звука ярости!.. Ни треска ломающихся веток и ни шороха – снег искрился на солнце и, стаяв до тонкого слоя, был мягким, как и сам покров тайги. Таким маневром воины выдавливали чужаков за холм, а за холмом – озеро, покрытое неизвестно теперь каким льдом.

Марта попятилась, огрызаясь блеском клыков. Резко развернулась и взбежала на холм. Её устрашающий рык сменило сердитое ворчание – волчица, вроде, запаниковала. Её брат оставался внизу, а такого момента только и ждал Лис. Он не стал сближаться с ним – звериная решимость выпрямила в прыжке его тело и в полёте оно лишь блеснуло червлёной медью. Только и Шаман не спасовал: прыгнул на вожака. Их пасти скрестились и перекрыли одна другую так, что сжать челюсти не мог ни один, ни другой. Лишь лязг сражающихся клыков яростно отзванивал, будто бились мечами. Когтями они рвали друг другу бока, взрывая под собой землю задними лапами. Но с холма пулей примчалась Марта. Она вогнала когти в шею Лиса, да так глубоко и свирепо, что поволокла его, точно саночки, но только под гору: на холм. Воины кинулись вожаку на помощь, хотя он их и не звал. Увидев это, Марта грызнула, как бы напоследок, рыжую морду и отпустила своего пленника – кровь выстреливала из его шеи и при этом булькала. Лис покатился кубарем вниз. Подбежавшие воины в растерянности скучились вокруг него, и тявкая, и повизгивая, и скалясь. Их морды, позы и движения говорили о чём-то энергично и второпях. А Шаман и Марта воспользовались таким благоприятным моментом для отступления – стая пришла убивать!..

На лёд озера Марта забежала первой и метра два или три по нему скользила. Но как только скольжение прекратилось, её стало покачивать из стороны в сторону – лёд уже был тонким и вес волчицы создал колебания воды. Шаман, выбежав на берег, метался то вправо, то влево, но эти направления уже были перекрыты. Самого Лиса не было видно, тем не менее манёвр охотников стаи оставался прежним: не позволить чужакам уйти сушей.

Теперь растерялся и запаниковал Шаман, а тем временем с обеих сторон на него приземисто шли воины. И он тоже забежал на лёд.

Не дойдя до Марты, лёд под ним провалился. Сестра метнулась к брату и – оба оказались в воде. План Лиса сработал: прогретый у берега весенний лёд не выдержал даже одного.

С высоко задранными ушами, фыркая и удерживая морды над водой, Шаман и Марта безуспешно пытались выбраться – лёд гулко ломался под тяжестью одних только лап. И так его кромка обламывалась всё дальше и дальше от берега. Но только бы это – край прозрачного льда резал лапы, и к крови Лиса на Марте добавилась и её собственная.

Холодная вода обжигала эти порезы и сковывала движения. Гнев и ярость утонули в том месте, где проломился лёд под Шаманом, а напряжение от ситуации, в какой нужно сначала выжить, чтобы продолжить дальше жить, только отбирало силы. Силы были, чтобы плыть долго и уплыть далеко, но это – если плыть, а Шаман проламывал путь себе и сестре. Проламывал и прогрызал клыками! Оттого вой волков-воинов, трубивших победу, преследовал и подгонял одновременно, звучал совсем рядом.

Марта с братом барахтались в полынье с четверть часа и полынья была красная от их крови.

Лис, присоединившийся к воинам, лежал на прибрежном песке вперемешку со снегом и в его желтоватых глазах, помимо боли от глубокой раны на шее, тлело и ожидание. Вожак ждал конца борьбы пришлых сородичей за собственные жизни с озером. Жить им оставалось недолго – лёд в апреле не тонкий, а жестокий! Подкова утопит и этих двоих, как и всех тех, кому ранее Лис уготовил точно такой же конец.

Запах Марты больше не волновал вожака. Эта белая длинномордая волчица оказалась ему не по зубам. Наоборот, её стальные когти и клыки порвали его, но… Он будет жить и править в стае дальше. А она, в очередной раз пытающаяся взобраться на лёд, жалкая и дрожащая, этими же когтями сама себе готовила не волчью смерть. И коварный лёд, вспоротый под аккомпанемент её визгливого и жалкого отчаяния, был на его стороне: проваливался гулко и легко.

Шаман продолжал прогрызать путь к спасению, едва удерживая потяжелевшую голову над водой. Из пасти вытекала кровь, много крови, как некая земная закономерность, живая и подвижная, которую ему, зверю, не дано было осознать: чем бессмысленней борьба, тем больше крови! Потому-то он упрямо грыз такой же упрямый лёд, а в его густо-коричневые каменные глаза пробралось видение из сна: он, парнишка Станислаф, плывёт в изумрудной воде обласканный теплом, дышит восторгом, а под водой прячет его в себе, чтобы подольше и лучше рассмотреть дно…

Шаман еще грезил, когда его задние лапы сначала чего-то коснулись, а затем вроде как нащупали дно. Дно двигалось и поднималось. Он заскулил непонятно как, оказавшись над водой у самой кромки льда. Дно будто осторожно выталкивало его на лёд. Лёд в этом месте был толще и Шаман, продолжая скулить, несмело поставил на него передние лапы. Как только он это сделал, тут же покатился кубарем – дно резко вытолкнуло из воды его туловище и он распластался на льду метрах в трёх от кромки. Стать на лапы удалось не сразу, но лёд держал его вес.

Марта по-прежнему исступлённо лаяла и боялась то, что вытолкнуло её брата из полыньи. Даже попыталась уплыть, но то, что испугало, догнало, подняло над водой у кромки льда и вытолкнуло на него и её. Лёд треснул в нескольких местах одновременно, но не под Мартой и не под Шаманом – это то самое дно, подвижное и тёмно-коричневое, ушло под воду. Полынья в этот момент будто бы прогнулась, льдинки, шурша, сползли к центру, столкнулись и рассыпались на стороны.

На берегу воины Лиса во второй раз пребывали в растерянности. Как и сам вожак. Он по-прежнему лежал рябой от морды до хвоста – от сгустков потемневшей крови на рыжеватой шерсти, и пытался разобраться в новом запахе, принесённом ветерком с озера. Но в этом запахе не было ничего от тайги. И он, этот новый запах, забив ноздри Лиса, не давал ему нормально дышать. Ветер будто специально швырял им ему в морду, только чей он? А ветер молчал!

Вожак залаял и четверо волков-загонщиков, скалясь и рыча на воду, зашли в озеро – поплыли. Волки-охотники, пятеро, нервничали, но ждали команду, дождались и поплыли тоже. До Марты, распластавшейся на льду и набиравшейся сил, отдыхая так, и до Шамана, привычно сидевшего на задних лапах с опушенной головой чуть поодаль от неё, было не более ста метров. Это расстояние – двадцать-двадцать пять волчьих прыжков, но его нужно было проплыть по узкой прогалине и в полынье.

Волки плыли преимущественно парами, с плотно прижатыми к голове ушами. Отталкивая мордами досаждавшие льдинки, кружившие вокруг них, дышали горячо и напряжённо, оттого тяжело и шумно. Расстояние до беглецов понемногу сокращалось, да Подкова была суровой ко всем – не проплыв и половину дистанции загонщики и охотники перемешались и сбились в кучу. Лис с берега надрывно залаял, только с этим он опоздал – полынья снова прогнулась и острые куски льда посыпались на головы воинов. Как вдруг полынью разорвал чудовищный силы и звука всплеск и из воды выпрыгнула огромная рыбина. Её вытянутое тело, тёмно-коричневое со спины и серебристо белое брюхом, не меньше трёх метров в длину и с полтонны весом, на короткое время зависло в воздухе и, изогнувшись дугой, обрушилось на воинов. Но рыбина обрушилась не брюхом, а вошла в воду головой с сильно удлинённой верхней челюстью и это её метровое копье проткнуло одного из воинов перед тем, как лунообразный хвост скрылся под водой. Полынья после этого резко поднялась и разметала по сторонам воинов, ломая их телами лёд по кромке, а самой кромкой – кости волкам. Ещё не утих их жуткий болезненный визг, как полынья снова прогнулась и её прорезала светло-коричневая пика. Рыбина всплыла и ударила хвостом о воду так, что лёд затрещал повсюду. После этого она наколола на пику ещё одного воина, что ближе, и ушла с ним под воду. Вынырнула недалеко от берега и этим отрезала путь пятерым волкам, которые едва держались на воде. А плыть им было некуда – охота зла на самоё себя подходила к концу…

Шаман и Марта наблюдали за происходящим настороженно, дрожа и скуля не только от холода. Оставались на своих местах – не сближались, чтобы не оказаться снова в тяжёлой ледяной воде. Лис тем временем, припадая на задние лапы, пытался всё же гарцевать берегом и при этом злобно рычал. Только его устрашающий рык никак не действовал на рыбу-меч. Массивным цилиндрическим телом она перекрыла проём. Спинной плавник и приплющенное копье, куда как страшнее, торчали из воды и отливали на полуденном солнце бронзой. Рыбина стояла на месте, засыпанная по спине ледяным бисером и чего-то в этот раз ждала, а напуганные до жалкого собачьего скуления воины предпринимали одну за другой попытки взобраться на лёд. Увы, они лишь поменялись с чужаками местами – результат был тот же: кромка обламывалась и лишь расширяла прогалину.

******

За кустарником барбариса, в двух десятках шагов от Лиса, вжимались в мокрый прибрежный песок Налим и Матвей, чтобы не выдать себя. Очевидцами волчьей баталии у холма и такой же кровавой драмы на берегу Подковы они стали случайно – прошлым вечером расставили капканы на соболя и сегодня, в полдень, сняли двоих с добротным зимним мехом. Как раз в тот самый момент сняли, когда, похоже, Марта рвала Лиса. А затем драпали от холма, чуть ли наперегонки с Шаманом и его сестрой. Волки всё же первыми сиганули на лёд, Налим с Матвеев – в барбарис. Отсюда, затаившись, они и наблюдали за всем тем, что случилось потом.

Очевидное изумление росло в каждом и оно распирало желанием выговориться. Да приятели лишь могли позволить себе шептаться, а шёпотом не наговоришься. Тем более, когда такое!..

– Это меч-рыба, – не унимался Матвей, – я зырил такую на картинке.

– Зырик, закрой пасть! – шипел Налим, беспорядочно заталкивая под шапку выбившиеся седые волосы закоченевшими пальцами. – Вижу, что не лупоглазый окунь. Потом поговорим.

– Но откуда она тута?!

******

Рыба-меч медленно ушла под воду, но только для того, чтобы появиться на поверхности, между двумя параллельными кромками льда и уже головой к берегу. В её больших тёмно-синих глазах Лис уловил знакомое ему коварство и от этого сразу же замолк. Ещё и потому он перестал свирепо рычать, что боковые плавники рыбины, длинные и проворные, напомнили ему руки человека, какие он видел достаточно раз, чтобы никогда о них не забывать. Он отгрызал бы их по самые плечи, а ружья, что с завидной постоянностью любят эти руки, волок бы сам на утёс и топил в озере. И эта пика, грозящая ему из жестяной воды Подковы, заставила вожака не пятиться, нет, а отступить с достоинством, пусть и звериным.

Рыба-меч ушла под воду и полынья в последний раз прогнулась, вытолкнув на поверхность сначала одно мёртвое тело воина, затем всплыли три сразу – зло выставило напоказ свои охотничьи трофеи. Полынья, это кровавое месиво холодной сопричастности в убийстве тех, кто вошёл в неё убивать сам, течением озера прибило трупы к берегу и это место сразу же жадно облизала розовая пена.

Пятеро затравленных обстоятельствами стремительного поражения воинов какое-то время ещё обламывали своими намокшими и скользкими телами лёд, страшась пути на берег, но через минуту-другую успокоившаяся полынья немного успокоила и их. …С берега они умчались в тайгу, шарахаясь в стороны от хруста сломавшихся веток под их же лапами.

Лис как можно выше задрал хвост и с низко опущенной головой смотрел исподлобья вдаль озера. В двадцати прыжках от него уходили в направлении утёса скорби и печали его враги, а теперь, после случившегося, может быть, и его соперники. Ослабший от ран вожак по-своему печалился, но не скорбел по тем, кого озеро накрыло пузырящимся розовым саваном на притихшем берегу: волчицы быстро залижут его раны и родят ещё не один выводок волчат…

******

Налим с Матвеем шли берегом, огибая озеро с запада, и наконец-то дали волю словам. Ещё бы: такое увидеть! Мужики не поверят: чтобы Лиса порвали?! Но сами видели: морда разодрана, а холка – кровищи из неё вытекло немерено. А эта…, эта…, меченосец этот, да: ножичком своим наколол он волков, как грибочки из кадушки.

– …Этим штырём с зазубринами по бокам он и распанахал нам сети, – поделился своими соображениями Налим. – А кто ещё?!

– …Он! И чё будем делать?

Матвей едва поспевал за широким шагом Налима. Тот не думал об этом, но вопрос Зырика стоил того, чтобы подумать над этим вместе и сейчас.

– Давай зара к бугру сгоняем и покалякаем с ним, – предложил Матвей.

– «Зара» заскочим к Прибалту, он дом покупает у Пашки Киргиза – мужики толковали. …Ну, где его старики жили: первый дом к утёсу.

– Ага – ага…, – просипел Матвей неопределённо: то ли знал, что Прибалт дом покупает, то ли – где расположен этот дом?

– …Если Прибалт там, деньги за соболей получим, – подобрев, продолжил Налим. – После двинем ко мне. Жопы отогреем, выпьем и заодно мозгу погоняем, что делать с остромордой…

– Ты видел, сколько в ней веса? …Во! – в бешеном азарте просипел Матвей. – Бабасики нам с неба, Налим, упали! Бабасики!

******

Шаман и Марта, добравшись до утёса, просунулись в густой кустарник, где и залегли. Солнце – высоко, до вечера ещё долго, а сил у обоих оставалось на сон и на то, чтобы привести себя в порядок. Марта, завалившись на бок, сразу же стала вылизывать свою шерсть, но повизгивания брата её насторожили – клыки Лиса вспороли шерсть и шкуру над правым глазом Шамана и кровь продолжала сочиться из раны. Он затирал её лапой и этим делал себе только хуже. Марта, ворча, притянула лапой его голову к себе и её горячий розовый язык за считанные минуты остановил кровотечение.

Сон Шамана не брал. Напряжение не спадало и не отпускало случившееся: и атака стаи, и их с сестрой побег, и невероятное спасение. Если бы Шаман мог спросить у тайги, он спросил бы её, почему она, родившая его, готова убить в любой момент? Почему всё живое в ней живёт, боясь и прячась? А пожирая друг друга, всё равно не утоляет голод зла, которое охотится на самоё себя, вместе с тем ничего не боясь и ни от кого не прячась. Может, этим тайга хочет что-то сказать всем, но не успевает это сделать из-за не прекращающегося ни днём, ни ночью насилия живого над живым? И только гоняется за злом, сама же родив его и дав ему кров?!

Вот об этом Шаман спросил бы тайгу. Но он родился волком и к тому же не помнил себя волчонком и не знал своих родителей. Всё, что он знал и имел – его сестра. С ней он пришёл сюда, чтобы найти для неё логово, а в нём её нашёл бы тот, кто ищет в животворящих просторах тайги себе пару. Только это нужно было сестре, а не ему самому. Себя он не знал. Его будто вырвали из прошлого клоком шерсти, а ветер или что-то ещё вдохнули в него жизнь – так и потому он оказался в тайге. Наверное, ушёл бы из этих мест после, чтобы прочувствовать себя единственно волком: жить в погоне за жизнью и слизывать со своих когтей абсолютно всё, что осталось бы от звериной удачи или же поражения даже. Пока же охота на жизнь откровенно тяготила, клыки если и обнажались, то ныли, а когти были постоянно измазаны горечью. А в волчьем вое он ни разу не слышал себя: одинокого и терзаемого неизъяснимой печалью. Он не искал ни с кем встреч: ни с человеком на холме, ни с Лисом у подножья холма, ни с чудовищем из озера, за холмом. Это его находили и ничего, кроме напряжения и тревоги, эти встречи не давали.

Для чего он здесь, в тайге? Это проговаривалось в нём постоянно, но как понять смысл того, чего не знаешь?! Зачем на нём густая смоляная шерсть? Зачем и кому нужен этот его каменный взгляд ледяных глаз? Зачем выползающие из лап когти и обнажающиеся на живое клыки? И почему он противен себе, когда ему хочется есть?..

Вопросы, вопросы, вопросы, как снежинки, падавшие на Шамана – безмолвные и в то же время говорящие о многом. О том, например, что это последний снег, оттого очень редкий и совсем не холодный. Шаман, положив голову на спину спящей сестры, закрыл глаза, выдохнув из себя жалкий, короткий вой, похожий на стон, будто им просил покоя и безмятежности. Всё это даст ему сон. Там, во сне, он другой: приятный самому себе…

Шаман проснулся от привычного ворчания Марты. Так, в основном, она разговаривала с ним. В этот раз сестра была чем-то озабочена, выкапывая что-то под скалой, совсем рядом. Шаман подполз к ней и на него пахнуло, легонько, прелым теплом. Встав на лапы, он занялся тем же, что и сестра.

Каменистая почва давалась с трудом, но вдвоём они вырыли лаз ещё до наступления темноты. Тепло из лаза расслабляло и влекло к себе, под скалу. Марта повизгивала – нервничала, Шаман тем временем анализировал запахи. Их было много и ни один из них не вызвал в нём беспокойства. А один запах был ему вроде знаком, только он – не из тайги.

Шаман просунулся под скалу первым и осторожно прополз на брюхе короткий склон вниз. Как только следом за ним сползла Марта, тусклый свет как бы приподнял свод пещеры. Утёс спрятал её внутри себя, а между тем высота пещеры местами доходила до двух метров. По ширине – сразу и не определишь, но два-три волчьих прыжка, а это не меньше десяти метров. Скальный грунт под лапами был неровный и простирался под углом. Половина его, где-то так, находилась под водой – та часть, что простиралась ниже уровнем. Шаман сошёл к воде и стал лакать воду, будто знал, что она из озера. Марта последовала его примеру – впервые за много дней брат и сестра наполняли себя пресной водой, прижав уши к головам, так как им ничего не угрожало.

Обойдя по нескольку раз взад-вперёд пещеру и не найдя в ней ничего, что заставило бы Шамана и Марту её покинуть, оба предались беззаботному веселью. Рискуя свалиться в припрятанный от всех лоскуток озера, попадав на спины, тем не менее, брат с сестрой перекатывались с бока на бок, то отталкивая друг друга лапами, то, наоборот, притягивая ими к себе и при этом, любя и нежно покусывая друг друга. Но их игривая радость была не одна и та же: теперь Шаман покинет сестру – только в этом удача была на его стороне, и его когти сейчас вряд ли горьки.

Наигравшись до приятной усталости, Шаман присел на задние лапы и, закрыв глаза, опустил голову. Ему снова захотелось уйти в свой единственный сон и досмотреть его до конца. Возможно, что Станислаф или, может, голос с берега, в котором любовь и нежность равны твердости и строгости, подскажут, куда ему, волку – дальше? Или – вглубь тайги, или затаиться где-то рядом с утёсом, чтобы и не мешать сестре, а весна вот-вот явиться, красавицей, и присмотреть за ней, пока она всё же одна.

Как вдруг лежавшая рядом Марта вскочила на лапы. Медленно, но решительно подала продолговатую белую морду вперёд. Прислушалась. Вспоров клыками темноту, её натужный рык расколол тишину пещеры. В этот же самый момент вода подползла к её лапам, а лоскуток пещерного озера проколола уже знакомая пика с мелкими зазубринами по краям. А за пикой – тёмно-синие глаза, удивления в которых было ничуть не меньше, чем в глазах Марты и Шамана…

******

Май выкрасил Кедры в нежные цвета весны. Тайгу посеребрил по линии озера и принарядил в коричневый и тёмно-зелёный бархат. С центральной улицы, хотя она была единственной, тайга просматривалась именно такой. День был солнечный и тёплый, но по-весеннему для тех мест – зябко.

Налим выравнивал спину, оглядывал себя и свои заскорузлые руки, нервно дёргая молнию на кожанке: вниз-вверх. С Михаилом они, не торопясь, шли к Прибалту – так звали-величали нового человека в посёлке. Михаил хотел с ним познакомиться ещё в начале марта, услышав о нём впервые, да в посёлке тот появлялся наездами, а неделю тому приехал в Кедры уже с семьёй. До этого он купил добротный дом на краю посёлка. Теперь это их, ещё троих кедрачей, дом – чем не повод и не предлог познакомиться?

Волнение Налима было явным, а бригадир не мог взять в толк, отчего оно. Но и не имел намерения об этом спросить у того, плечистого и с серебристыми усами на смуглом широком лице, кто шёл с ним рядом. Да и зачем спрашивать о том, что выдаёт себя само: неподдельное волнение – видно сразу. Главное, что волнение не прячется, а значит – это что-то личное. С этим у Налима строго: и Михаилу вспомнилось, как тот объявился в Кедрах лет пять или шесть тому назад.

…Рослый, плечистый и седой не по годам. И не цыган, как выяснилось позже, да что-то в нём было от цыганской бесноватости во взгляде. Что-то такое в глазах…, завораживали, пожалуй. А уж бабы ходили на него посмотреть – какое там стеснение! Дал Бог стать мужику, хотя и судьбу дал – не приведи Господь!

Но о судьбе знал только Михаил и не распространялся по этому поводу – был у него с Налимом уговор по этому поводу. Хотелось забыть бригадиру эту вымученную в годах сердечную исповедь сразу же – не мог ещё и сейчас. А тогда, когда Налим пришёл к нему в контору и попросился на работу в артель, он ему сказал, как отрубил: или рассказывай, за что сидел в тюрьме, или проваливай – и не бреши, пожалуйста!

Не солгал Налим – напился жгучих слёз из глаз виноватых, да, упираясь совестливым взглядом, куда только мог, доверился всё же Михаилу в своём сокровенном горе-несчастье – рассказал, как всё было:

– С Артуром мы и военное училище заканчивали, и служили после в одном десантном полку. Дружили – это факт. Для меня мужская дружба – это своего рода строевой шаг во взаимоотношениях двух мужчин. Чёткий, точно вымеренный и предсказуемый. Мы так с Артуром и дружили: объединяли силы и усилия в одном, но общем шаге армейской жизни. Офицеры, словом!

Женился я рано. Ещё курсантом. Только стал я замечать за своим другом, что жену мою он не просто рассматривает, а раздевает глазами. Впрямь – у меня же на глазах! Один раз так, другой раз так, третий, и, что просто не укладывалось в моей голове, делал это Артур открыто: абсолютно не озаботившись тем, что я рядом и это моя жена. Я ему при случае об этом сказал, а он даже в лице не изменился. Мы ведь друзья, говорю ему, зачем так? А он отвечает невозмутимо и даже недоумевая будто бы: да, мы друзья, да, она – твоя жена, только для него – всего лишь женщина, которую он хочет… И причём здесь наша с ним дружба, если в его планах – получить от неё, с её согласия, чувственное удовольствие, но не разрушить мою семью?! Об этом он говорил спокойно и убеждённо и в моём согласии, как я понял, не нуждался. Но объяснил почему: мужская дружба не в том, чтобы кастрировать дружбой страсти и влечения один в другом. В чём она – Артур этого ещё не знает, не разобрался до конца, но и не в том, чтобы я запрещал ему нравиться моей жене. Для него она – женщина его мужского желания. И когда я встречался с Ольгой, а потом и женился на ней, меня абсолютно не интересовало и не волновало, а что же друг – может быть, он тоже влюблён в неё, может быть, тоже хочет на ней жениться?! …Признаюсь: да, не интересовало, и это – факт.

Ещё он тогда сказал, что мужская дружба уходит с приходом женщины, и объяснил, как сам понимал, почему: «Потому, Налим, что лучшая подруга для женщины – это мужчина с обязанностями перед ней. Когда ты для неё ею станешь, твоя женщин перестанет тебя завоёвывать, а её чувства к тебе, какими бы они ни были яркими и сильными до этого, станут задыхаться от твоей заботы и очень скоро утратят в ней качество одержимости ими. На смену им, этим чувствам, явится пренебрежение тобой и вседозволенность. А не станешь ей подругой, не сможешь или не захочешь, тогда ей станет скучно, и с тобой, и без тебя. Скука ведь только от успокоенности чувств».

Они нас придумали для себя, говорил Артур обо всех женщинах, чтобы мы о них заботились, оберегали и давали им то, что необходимо для материнства, и чтобы их любили, когда это им нужно.

«Нас придумали – не мы их, Налим! Единственное, чего я хочу от твоей жены, так это подтверждения того, что она придумала и меня тоже. …Ты только не дури сразу – я не насильник, – сумей услышать в моих словах право любого мужчины на страсть к твоей жене как к женщине, излучающей чувственное наслаждение для всех. Не хочешь, чтоб излучала для всех, тогда потуши её. Только я не знаю, каким нужно быть мужчиной, чтобы затмить собой хотя бы самую малость горизонта грёз и фантазий женщины, знающей, что она любима.

Подожди и ты узнаешь – тот ли ты, единственный, кому она верна так же, как и себе самой. Нас не только придумали, а ещё и вложили нам в башку механизм влюблённости. Я не говорю, что любить – это плохо, только запускает этот механизм она и только она: женщина!»

«И что мне с тобой теперь делать?!» Таким был мой вопрос после всего услышанного от… Я уже не знал, кто мне теперь Артур? А он лишь грустно улыбнулся. «Убей меня, – ответил, отнюдь не шутя, и стал передо мной чуть ли не по команде „Смирно!“, – можешь это сделать сейчас, или потом…» И это его «потом» не требовало объяснения, а в меня вползло чем-то схожим с мрачной тревожностью и навязчивыми сомнениями.

Если бы я и набросился тогда на Артура, он не стал бы со мной драться. Нет, не стал бы! И он не оправдывался передо мной – факт! Сказал лишь о том, о чём я никогда не думал. …Меня придумала женщина?! Хотя Олю, свою любовь, я сам себе придумал, ещё в детстве. Но, может, не словеса это: механизм влюблённости? Получалось, как у Артура: это она придумала меня своим мужем, и я им стал. А стал ли тем единственным?..

Ольге я конечно ничего не сказал. Артур не стал у нас бывать чаще или реже, но и глаз от моей жены не отводил. Запретить ему к нам приходить – ну, это как-то совсем… Не по-мужски что ли!

– …Двадцать пять мне было, как и Артуру – когда это случилось. (Налим курил не переставая.) А незадолго до этого, мы обмывали в офицерской компании наши новые звания: старших лейтенантов воздушно-десантных войск. Артур весь вечер кадрил буфетчицу Зою, с ней и ушёл.

Через несколько дней после этого я заступил дежурным по части. Ольга собралась к подруге в город – сутки одна! Ближе к ночи у меня закончились сигареты, офицерская столовая была далековато от штаба, а дом, где жили семейные офицеры, в паре минут ходьбы.

Увидев свет в своем окне, я сам себя отругал за невнимательность. А подойдя к двери квартиры, услышал голос Ольги. Что-то нарушило её планы, подумалось. Чуть приоткрыл дверь и сразу же закрыл – грудной смех Артура вогнал меня в ступор. Как вор, я затаился, а когда успокоилось дыхание и в глазах просветлело, стал слушать. Дверь была обшита ещё советским ДВП и поэтому слышались хорошо даже интонации в голосах. Артур ничего нового для меня не сказал. Ольга, смущенная его личным и прямым откровением, отвечала невпопад, растерянно, но голос её звенел от приятного возбуждения. Слова Артура её не возмутили – это факт! Но меня возмутило, ещё и как возмутило, это её возбуждённое хихиканье. А Артур оставался верным себе: признался и ей, что давно очарован красотой Ольги, но не пришёл объясняться ей в любви, так как она замужем, а предлагает ей себя в качестве мужчины-желания. И пояснил: нет, это не любовник. Это мужчина для желания женщины на её условиях. А что касается дружбы со мной (вроде как упредил он вопрос об этом), то мужчины дружат мозгами, мышцами или одними и теми же увлечениями, а женщина – это приходящее и уходящее чувство и глупо дозировать его в таблетки нравственности или в капли жертвенности… Лично он отказался от микстур моральности, хотя и признаёт, что чувства от чего-то ведь умнеют?!

Ольга слышалась веселой и восторженной: ой, как здорово сказано и тому подобное. После этого наступила тишина – минуту, не больше. Когда слышу – она говорит, что Налим, то есть я, так горячо целоваться не умеет. Даже жарко стало! Это – ей, Ольге, а я этим её жестоким откровением был унижен и уничтожен: семь лет я наслаждался, оказывается, льдом притворства на её губах. Меня всего затрусило, рука сама расстегнула кобуру. Честно: хотел застрелиться! Но то, что я услышал за этим! …Застонала она, …а я этот стон не мог спутать ни с чем другим и ни с кем другим. Тут же рванул на себя дверь и вошёл. Артур жучил …мою …Ольгу прямо на столе, как мальтийскую болонку. Полы халата – только-только купил ей, мохеровый, мягонький – на голове, всё прочее – ниже коленей…

Он увидел меня первым, но даже не остановился, только глаза закрыл, плотно-плотно так – туда моя первая пуля и попала: ему между глаз. …А Ольге я выстрелил в её ужасный от ужаса и предательства рот.

…Семь лет мне дали. Еще три года я на зоне схлопотал…

Лес валил все эти годы, недалеко отсюда. Приняла меня тайга – оставила житью Значит, простила!

Ух, и напились же они тогда с Налимом, после этого тяжёлого и мрачного разговора начистоту. А начали пить ещё в конторе. Михаил от всего услышанного в своей Валентине даже немножечко, правда, но засомневался. Ведь прав Артур: мир крутится вокруг женщины не сам по себе. Это он, Налим, его покойный друг или недруг – для Артура давно это уже без разницы, да и сам Михаил раскручивают мирок женщин. И у каждой он свой. Все мужики эти их мирки крутят: для этого и придуманы! А с каким удовольствием это делают?! …У-у-у! Для себя и своим чем-то можно, конечно, прожить, но только теоретически. Вот только, кто кого придумал – это вопрос! Потому на следующий день, проснувшись, Михаил, хорошенько почистил зубы, сбрил всё лишнее с лица, после чего жарко поцеловал жену, немало этим её удивив, и пошёл дальше крутить для неё мир…

У дома Прибалта Налим совсем уж как-то приуныл. Волнение уступило место беспокойству, болезненному и суетливому.

– Да что с тобой происходит? – решился на вопрос Михаил.

А Налим глотал воздух, остервенело жадно, будто задыхался, жалкий и беспомощный.

– Ну! – потребовал ответа бригадир.

– Михаил Дмитриевич, иди сам!..

– Налим, твою мать, рассказывай: кто там?

Налим, ничего не сказав, толкнул калитку и прошёл к дому из таёжного сруба. Ещё через минуту голубоглазый и приятного вида молодой мужчина усаживал нежданных гостей в пахнущем кедром и лиственницей зале. Ему было немногим более тридцати, высок и крепок как и Налим, только не было в нём грубой силы. И молчал почему-то – говорила улыбка, вежливая, но мимолётная. Так улыбаются умные и осторожные люди.

Налим по-прежнему был напряжён и не отводил глаз от межкомнатной двери, за которой исчез Прибалт после того, как доброжелательно принял гостей.

– Извини, бригадир, что не сказал об этом раньше: они немые, – тихо произнёс Налим.

– Быстрее рассказывай, кто немой, кто глухой…, – поторопил его Михаил. – Пришли, значит, нужно общаться как-то. …Давай-давай, выползай из своей шиворот-навыворот нирваны. Как их зовут?