Читать книгу "Дыхание тайги. Избранное"

На плоту

– Случилось это, в каком году, сейчас не припомню, – начал дед Егор.

– Ваньке в ту пору было лет пятнадцать, в то время многие пользовались плотами, на них перевозили и людей, и кой-какие грузы. Так вот у берега стояло несколько таких плотов. Ванька наш, – подчеркнул дед Егор, глядя на Ивана Денисовича, которому уже было где-то за пятьдесят, – как раз в тот момент находился на берегу реки. Да еще и не один, с ним были два племянника примерно одного возраста. По-моему, им в ту пору было по три годика. Это были Сережка, сын Павла, Ванькиного старшего брата, да Петька, сын Николая, среднего брата, – сказал дед, обращаясь ко мне.

– Ванька-то наш вздумал покатать племяшей на плоту. Все бы ничего, да вот беда в том, что Иван-то плавать не умел, да он и сейчас воды боится.

– Бреши дальше, – добродушно произнес Иван.

– Ну так вот, – продолжал дед Егор, – разделся Ванюша до трусов да зашел в воду, ну и стал толкать плот. Мальцы довольны, и Ванька наш рад. Ну а берега-то, сам знаешь, крутые у реки, – сказал дед, обращаясь ко мне. – Вот тут и яма случилась. Ванька с головой ушел и плот-то отпустил, сам кое-как выбрался на берег, а плот-то понесло течением, да все дальше от берега. Бежит наш Ванька по берегу да руками машет, показывая на плот, с испугу-то совсем дар речи потерял, только руками машет. А плот все дальше уносит. Мальцы на плоту, ничего не подозревая, сидят себе да по сторонам глядят. Сидят себе мальчишки на бревнах, а вокруг вода, течение-то у реки быстрое. На счастье, рыбачки сидели у косы рыбу удили. Вот они-то мальцов и заметили. Глядят: плот мимо плывет, а на нем два несмышленыша сидят да на них глядят. Догнали плот тот рыбачки, пацанов в лодку забрали. А мальцы хоть бы что, словно с прогулки вернулись, – с улыбкой сказал дед.

– Ну а Ванька на берегу бегал да руками все махал, все что-то мычал, – улыбнулся старик, косясь на Ивана.

Иван же спокойно сидел и слушал рассказ старого Егора.

– Ну а очнулся наш Ванька, – продолжал дед, – когда от Пашки получил подзатыльник. И поделом, мальцов-то чуть не утопил. Один из них, Серега, известный человек сейчас, говорят, конструктор, самолеты, что ли, делает, ну а Петька у нас тут шоферит, тоже неплохой мужик, – заключил дед Егор.

– Бог милостив, не дал погибнуть мальцам, сидели себе смирнехонько на плоту и не двигались. И ведь главное – не испугались, только по сторонам глазели. Все кончилось благополучно.

Дед Егор замолчал. Молчал и Иван. Видно было, что он и сейчас, спустя много лет, чувствовал свою вину.

– Ну ладно, пора ночевать, совсем смеркаться стало, – сказал старик, вставая.

Мой отпуск быстро пролетел. За день до отъезда я нашел деда Егора на той же скамейке у его дома. Сидел он уже в другой компании. Рядом с ним сидела соседка с виду лет сорока, которую он называл Клавкой, да подросток лет пятнадцати, ее сын. Увидев меня, дед привстал, протянул мне руку и сказал:

– Присаживайся, я тебе еще одну историю расскажу про твоего Ваньку.

Ванька и фляга

– Скажу тебе, милок, – начал старик, – Иван-то человек очень хороший, да ты и сам это прекрасно знаешь. Бог здоровьем его не обидел да и умом вроде тоже. Только увалень он здоровый и невезучий какой-то, часто попадал да и до сих пор попадает в разные грустные или смешные истории. Помню, случай с ним приключился в раннем детстве, тогда ему было лет пять всего. Днем это было, родители на работе – Марья на ферме, Василий в поле, а пацаны играли во дворе. Пашка самый старший среди них, Николай, Степка, твой отец, да Ванька самый малой, – дед Егор прокашлялся и продолжал:

– Пашка у них всегда затейником был, он-то и придумал эту игру с флягой. Фляга та была пустой, а он возьми да и закричи прямо во флягу: «У-у-у», а из нее эхо вторит: «У-у-у…» Малым это понравилось. Они тоже по очереди стали кричать прямо во флягу: «У-у-у», а с нее эхо повторяло: «У-у-у».

Дед Егор замолчал и стал шарить по карманам. Достав махорку, он спросил, обращаясь к женщине:

– Клавка, у тебя дома газеты есть?

– Есть, дедуля.

– Семка, принеси деду газету, – сказала она сыну.

– Подожди, дед, не рассказывай, я мигом, – попросил Семен.

– Ладно, так и быть, подожду.

– Ты домой-то когда? – спросил он, обращаясь ко мне.

– Завтра, – говорю.

– Значит, кончился твой отпуск. На следующий год-то приедешь?

– Не знаю, как получится, хотелось бы, – говорю.

– Дедуль, держи газету, – вернулся запыхавшийся Семка.

Дед Егор взял газету, аккуратно оторвал от нее небольшой клочок, насыпал на него несколько щепоток махорки и скрутил, как он говаривал, козью ножку. Потом стал ощупывать все карманы обеими руками. Найдя спички, прикурил, затянулся с наслаждением и продолжил свой рассказ:

– Так вот, Пашка-то еще тот затейник был, говорит Ваньке:

– Ваня, а ты голову засунь во флягу и там крикни.

Наш Ванька, не моргнув глазом, засунул голову в горловину фляги и кричит: «У-у-у», а во фляге раздается: «У-у-у…» После хотел голову-то вытащить, а она и не выходит – уши мешают…

Cемка громко расхохотался.

– Тихо ты – сказала, улыбаясь, Клавдия.

– Уши-то во флягу хорошо вошли, – продолжал старик, – а вот назад никак, во фляге-то они растопырились и не дают Ваньке голову вытащить. Тогда он руками уперся о флягу, пытаясь выскочить оттуда, отчего ушам его стало больно. Испугался Ваня и заплакал. Тело снаружи, а голова во фляге плачет. Тут уж и Пашка давай его тащить из фляги за плечи. Ваньке больно, страшно, он еще громче стал кричать. Видя, что ничего не получается, заволновались сорванцы, а Ванька рыдал во фляге, уши у него слегка припухли от трения о флягу и горели.

– Я за мамкой на ферму, – сообщил Колька и убежал.

А Пашка позвал соседа, старого Данилу, царство ему небесное… – дед Егор перекрестился. – Старый Данила, увидев Ваньку во фляге, всплеснул руками и произнес:

– Что ж ты там нашел, бесенок?

Слышно было, как Ванька всхлипывал во фляге. Данила попытался потянуть его, да куда там. Ванька заголосил пуще прежнего. В этот самый момент во двор вбежала запыхавшаяся Марья.

– Ну-ка посторонись, дед, – она оттеснила старика.

Руки у Марьи были тоненькие, она их ловко просунула меж Ванькиной головой и флягой, прижала уши мальчика к голове и тихонько потянула голову из фляги. Голова и вышла. Лицо у бедного Ваньки было все зареванное, уши были красные, припухли и казались просто огромными. Пацаны, увидев его, расхохотались, за что каждый от матери получил по оплеухе. Марья прижала к себе плачущего Ваньку и, улыбаясь, приговаривала:

– Вот дурная голова-то, полезла во флягу.

– Вот такой случай был с нашим Ванькой, – улыбаясь, заключил дед Егор.

– С ним вообще немало комичных случаев было.

– Расскажи, дедуля, еще про случаи. Пожалуйста! – стал умолять деда Семка.

– Ну, это только с разрешения Ивана. Иван, ты не против, если я про пьяную ягодку расскажу? – почти прокричал дед, увидев идущего с реки Ивана.

Иван Денисович ничего не ответил деду Егору, только заулыбался, поставил на землю ведра с водой и присел на лавку рядом со мной.

– Что, завтра уже уезжаешь? – спросил он у меня.

– Ну да, – говорю.

Дед с минуту помолчал – то ли для приличия, то ли вспоминал что-то – и затем продолжил свои рассказы.

Пьяная ягода

– Вот сейчас уже не упомню, что был за праздник. Все собрались в тот день у Василия с Марьей, и я там был.

– Но без тебя-то как же? – вставил, улыбаясь, Иван.

– И то верно, без меня никак. Помню, женщины – кто пельмени лепил, кто на стол накрывал. Марья достала из погреба магарыч. Ох и крепок же он был, зараза, – дед Егор аж крякнул.

– Магарыч-то был настоян на вишенке, и цвет приятный, и мягонький на вкус. Процедила она его и разлила в графины, а вишня осталась в банке на столе. Ну и стоит эта банка с вишней на столе на кухне да и стоит. Марья же решила пацанов пельменями накормить. Наложила Петьке с Ванькой по тарелке пельменей, поставила на стол на кухне.

– Ешьте, – говорит, – и пошла в залу накрывать стол для гостей.

– Ванька с Петькой пельмени те быстро умяли. Видят: банка с ягодой стоит. Недолго думая, вишню поровну рассыпали по своим тарелкам и съели. Надо сказать, в ту пору им годиков по четыре-пять было, не больше.

Дед Егор на мгновение замолчал, а затем с улыбкой спросил, обращаясь к Ивану:

– Как хоть на вкус-то ягодка была?

– Горьковата, – с серьезным лицом ответил Иван.

– Ну расскажи, Ваня, как вы с Петькой потом к нему домой-то пошли.

Воцарилась пауза, дед замолчал в ожидании, что скажет Иван, а Иван молчал.

– Ну че молчишь, битюк, нече сказать?

Все уставились на дядю Ваню.

– Че говорить-то, это ты брехать-то начал, так и бреши дальше.

– Ноги ватными стали, не туда ходить стали, – немного помолчав, добавил он.

Дед знал, что Иван в рассказе плохой помощник, поэтому продолжил свое повествование.

– Одним словом, вышли они во двор-то, а ноги их не слушаются совсем, головы кружатся. Вывалялись в грязи с ног до головы оба. Неизвестно куда бы еще их занесло, если бы Марья в окно пацанов не увидела. Помню, особо мальчишек тогда не ругали, ведь сами виноваты были, ягоду-то сами на столе оставили, вот пацаны и наелись допьяна.

– Ты бы про себя что-нибудь, старый, рассказал.

– Расскажу и про себя обязательно, в моей жизни много чего было. Было и веселое, и грустное было, но веселого все же было больше.

– Повезло тебе, старый! – задумчиво сказал Иван.

– А тебе-то что жаловаться, истории-то больше с тобой случались веселые. Это только ты сам с виду грустный.

– Ох и трепач же ты, дед, – Иван взял ведра и не спеша пошел к своему дому.

– Однако пора и мне пора ночевать, – засобирался дед Егор.

Через месяц после своего отпуска я позвонил родным в деревню. Трубку взял Иван Денисович, в конце расспросов о житье-бытье я спросил его:

– Дядя Ваня, у тебя после фляги уши долго болели?

После продолжительной паузы услышал:

– Набрехал все-таки, старый. И когда только успел?

– Как у него здоровье? – спрашиваю.

– А че ему будет, жив и здоров старый брехун, небось, и сейчас с кем-нибудь на лавочке языком чешет.

Петух не курица

Что такое лето в северной таежной деревеньке, можно прочувствовать только после долгой и морозной зимы. Длится оно полтора, максимум два месяца, но зато когда оно приходит, все вокруг оживает: и природа, и люди. Река преображается, освободившись от ледового панциря и, приподнявшись в берегах, с шумом мчит свои воды, обдавая тайгу и селения своей свежестью и прохладой. Из тайги возвращаются охотники со своих зимовок. Возвращаются с пушниной: тут и соболь, и песец, и белка. Приезжают заготовители, скупщики мехов. Тут же происходит обмен товара на деньги. Усталые, но довольные охотники, ощущая купюры в карманах, предчувствуют праздник после долгой и тяжелой зимовки.

Село оживает, с раннего утра слышны голоса, в сельмаге двери не закрываются. Женщины несут продукты, мужики, коих в селе не так и много, тащат с магазина в основном махорку, папиросы да спирт. К вечеру во дворах слышны споры, доносятся песни, где-то плачь да драки. Село живет своей короткой летней жизнью. Для мальчишек это лучшая пора. С утра до позднего вечера не появляешься дома. Не пугает даже мошка, которая тучами висит в воздухе по вечерам. Только когда начинает смеркаться, мальчишеская ватага нехотя начинает разбредаться по домам. То и дело раздаются голоса с разных дворов:

– Мишка, ты где? Ночь на дворе!

– Валерка домой!

Слышу и бабушки своей голос, зовущий меня домой. Как-то возвращаясь вечером одним из таких летних дней, усталый, но счастливый от футбольных баталий, открываю калитку во двор и вижу, как огромный петух несется прямо на меня. Я невольно сделал шаг назад и мгновенно захлопнул калитку, оставшись на улице. От неожиданности я тогда здорово испугался. Петух мне показался огромной и чем-то разъяренной птицей. У бабушки были куры, всю зиму они находились в теплом курятнике, во двор она их не выпускала, да и петух в ту пору был молод и, наверное, не так задирист. А вот летом она их стала выпускать. Петух подрос, возмужал и чувствовал себя во дворе единственным мужчиной и хозяином. Я ему не приглянулся, видимо, он чувствовал, что я – тоже он, а не она, и яростно защищал свой гарем. Но тогда мне было не до шуток. Я не мог попасть в избу, где меня ждал ужин; к тому моменту я уже сильно проголодался. Предпринимаю еще одну попытку, приоткрываю калитку, оставляя ее открытой на всякий случай, делаю к дому медленно два шага. Врага своего нигде не вижу, осмелев, делаю еще пару шагов и вдруг вижу: из-под крыльца вылетает эта драчливая птица и с бешеной скоростью летит прямо на меня. Не помню, как я снова оказался на улице, со всей силой захлопнув за собой калитку. На стук калитки во двор вышла бабушка.

– Валер, ты, что ли?

– Петух, – только и мог сказать я из-за калитки.

Вражина мой ходил по двору как победитель, гордо задрав хвост и тряся красным гребнем.

– Кыш-ш, окаянный, – все поняла бабушка, отгоняя петуха от дома.

– Валерка, заходи в дом, нет его…

– Я тебе вот, – грозя кулаком куда-то в угол двора, проговорила она.

Я мгновенно залетел в избу.

– Вот малый дурак-то, нашел кого бояться, – сказала бабушка, заходя в избу и закрывая за собой дверь.

– Он клюнуть меня хотел, – оправдываюсь я.

– Понятно дело, он кур защищает, считает, что он тут хозяин. А ты возьми палку да и дай ему понять, кто все же хозяин. Ты же охотником будешь, а испужался, – выговорила мне бабуля.

– Петух не курица, ему иной раз и палкой надо пригрозить.

Сон мне в ту ночь приснился страшный. Главным героем в нем был наш петух, который все же умудрился меня клюнуть, отчего я вскрикнул и проснулся.

– Вставай, Валер, будем завтракать, вчерась, видать, сильно навоевался, – услышал я голос бабули.

Утреннее летнее солнце ярко светило в окна. В избе было от него светло и уютно. На столе меня ждал завтрак – яичница с хлебом и стакан молока. Быстро позавтракав и совсем забыв про петуха, я помчался через двор и выскочил на улицу. День был чудесен: светило ярко солнце, с реки пахнуло свежестью, с леса доносились трели птиц. Добежав до реки, я замер, замер от красоты, которая окружала меня. На фоне чисто голубого неба по ту сторону реки стеной стояли темно-зеленые сосны. В небе чирикали птицы, в траве под ногами стрекотали кузнецы, внизу шумела река, неся по течению несколько рыбацких лодок. Я присел на корточки, наблюдая, как река быстро несет лодки. Взгляд мой остановился на совсем молоденькой сосенке, стоящей на том берегу. Ветер слегка поднимал и опускал ее ветви. Мне казалось, что она мне машет и как будто говорит: «Я тоже еще маленькая, и мне тоже здесь нравится, как и тебе. Здесь наша с тобой Родина, красота-то какая, глянь вокруг».

«Да я и сам вижу», – подумал я и помчался вдоль берега к своим друзьям. Пробегая мимо домов, я весело насвистывал. Вдруг слышу доносится с огорода:

– Это что там за свистун? Валерка, ты, что ль?

Я остановился, вижу: за редким забором сгорбленная бабушка Юня. Юнькой называла ее моя бабушка, она ей доводилась двоюродной сестрой и была на года три старше.

– Куды мчишься-то, заходи-ка, – произнесла она, не прекращая рвать лук с грядки.

Я быстро отыскал прореху в ее заборе и шмыгнул в огород.

– Дак куды ты навострился? – снова стала она расспрашивать меня, с трудом выпрямившись.

– К Витьке, – отвечаю я.

– К Косых, что ль, да он спит еще, небось. Ну-ка давай поешь у меня, к Витьке еще успеешь.

Баба Юня жила одна в совсем ветхой избушке. Муж ее и старший сын не вернулись с войны, а младший уже давно не приезжал к матери, говорили, где-то под Якутском добывал алмазы.

– Что худой-то такой, тебя хоть кормят? – слышу ее голос.

– Кормят, – говорю.

– А что худой? – не унимается баба Юня.

– Ну-ка пошли в избу.

Я было стал упираться, но понял, что это бесполезно, и покорно потащился за ней. По дороге она нарвала моркови, редиски, репу; таких крупных овощей, какие вырастали там в огородах, я потом не встречал ни на Дальнем Востоке, ни в Казахстане, ни в средней полосе России. Редиска была размером с хороший помидор, репа – с казахскую дыню; помню, картофель был тоже очень крупным. Поражало, что за короткое лето овощи достигали таких внушительных размеров. Салат, приготовленный бабой Юней, я через силу, но весь съел, запил квасом и хотел было уже попрощаться, да не тут-то было: бабушка взяла меня за руку и говорит:

– Посиди маленько… Мать-то пишет? – спросила она.

– Пишет, – отвечаю.

– Учится, она у тебя молодец, и ты учись, когда вырастешь.

– Хорошо, – говорю, – ну, я пошел?…

– Да иди уж к Витьке своему, – с досадой промолвила она.

Попрощавшись с бабушкой Юней, я через калитку выскочил на улицу и побежал к Витькиному дому. Остановили меня крики, доносившиеся со двора моего друга. Я насторожился: в щель в воротах размером с палец я увидел дядю Афанасия, Витькиного отца. Он был мертвецки пьян, но на ногах еще держался; глядя куда-то в небо, подняв руки, он громко грозился всех поубивать. Дверь в избу была открыта настежь.

– Нинка, – крикнул он во все горло, я аж за забором вздрогнул.

В этот момент из дверей показалась Витькина взъерошенная голова.

– Нет ее, она у тети Раи, – произнесла почти шепотом голова.

– Ну и… – непонятно, что этим хотел сказать дядя Афанасий.

Потом он присел на завалинку, откинулся к стене и тут же захрапел.

– Витька, – тихо позвал я, выждав немного.

Зов мой он слышал и тут же выскочил на улицу. Отец его шумно храпел.

– Что, умаялся, чертяга полосатый, – услышал я голос тети Нины за спиной.

– Чтоб он сгорел, окаянный, сил моих уж нет, – тихо причитала она, держа за руку Витькину младшую сестру Анютку, которая улыбалась мне во весь рот.

Тетя Нина с Анюткой тихо прошмыгнули в избу, а мы с Витькой направились в конец села.

– Он хороший, только вот когда здорово выпьет… Три дня уже пьет, – стал оправдываться за отца Витька.

– Я знаю, – ответил я.

Дядя Афанасий был доброй души человек, когда был трезв. Детей он любил, на рыбалку брал нас с Витькой, даже в жмурки играл с нами. Но пьяный он был совсем другой, особенно когда кряду пил несколько дней. Таких, как дядя Афанасий, среди совсем небольшого по численности мужского населения села было большинство. Редко кто не пил, иные женщины, и те не отставали от мужиков. Много горя в семьи русские принесла и до сих пор приносит водка.

В тот день мы с дружком моим Витькой направились на окраину села, там собиралась детвора почти со всего села. Небольшое ровное поле, со всех сторон огороженное лесом, вполне сходило нам за футбольное. Мяч был на всю деревню один, у Мишки Кудряшова. Зато он был настоящим, со шнурками, привез его Мишке дядя с Иркутска.

Мишка уже был на поле, и мы этому очень обрадовались. Он нас заметил издали.

– Валерка, Витька, Квас против нас с Серегой, поняли?

– Поняли, – кивая, ответили мы.

Тут же началась игра… Мишка и Сергей были старше нас года на четыре, поэтому команды по силам примерно были равны. Команда, которая проигрывает, выходит из игры, ее заменяет другая, ждущая своей очереди среди зрителей. Мальчишеских команд, желающих помериться силами, собралось четыре. Играли до трех голов; чья команда первой забивает три мяча, та и победила. Первые две игры мы с Витькой и Квасом выиграли. А третью проиграли в пух и прах. В футбольных баталиях день пролетел незаметно. К вечеру ноги гудели, хотелось есть.

– Мне надо домой, – произнес Витька.

– Мне тоже, – сказал я.

По тропинке, ведущей в село, медленно потянулась футбольная ватага мальчишек, громко обсуждая спорные эпизоды в играх. Дом наш был на краю села, недалеко от футбольного поля, поэтому я первый попрощался с друзьями и направился к дому.

О петухе, который ждал меня во дворе, я напрочь забыл, за то и поплатился. Забияка поджидал меня. Не успел я даже закрыть за собой калитку, как получил удар с боку, почувствовав боль в ноге. Петух с маху меня клюнул и отскочил, готовясь к новой атаке, преграждая мне дорогу к дому. Испугавшись, я выскочил на улицу, прикрыв плотно за собой калитку. Тут я вспомнил бабушкины слова: «Петух не курица», вспомнил и про палку. Палку долго не пришлось искать. В заборе торчала подходящая жердина. С силой вырвав ее, обозленный на весь петушиный род, я смело ступил за калитку, держа жердь на изготовке. Петух, ни разу не получавший от меня отпора, снова нагло ринулся на меня, норовя клюнуть. Сильно разбежавшись, он взлетел и быстро приближался ко мне на уровне моего лица. Страх заставил меня мгновенно среагировать. Удар жердью пришелся ему по голове. Петух от боли издал какой-то жалобный звук, отлетев в сторону. Во мне кипела злоба, я еще дважды со всей силы огрел забияку жердью и понял, что в гневе я сделал что-то не то. Враг мой совсем сник, голову держать он не мог, шею ему я перебил. Видя перед собой искалеченного петуха, мне стало страшно, стало жалко его. Бросив палку, я влетел в дом и разрыдался. Бабушка стояла посреди избы и смотрела на меня.

– Петух, – выдавил я сквозь слезы.

– Что петух? – уже выходя во двор, спросила бабушка. Мне показалось, что прошла целая вечность, пока она зашла в дом, закрыла за собой дверь и сказала:

– Допрыгался, задира, ну ничего, я уже молодого петуха у Юньки присмотрела; он ведь не только на тебя налетал, всем, окромя меня, проходу не давал.

Она подошла к умывальнику и стала тщательно мыть руки. Только сейчас я заметил, что левая рука ее была в крови. Я все понял – зарубила бабушка петуха. Слезы сами рекой полились у меня из глаз.

– Ну-ну, охотник, – укоризненно произнесла бабушка. – Давай-ка ужинай, и ложись отдыхай, утро вечера мудренее.

Ночь я плохо спал. Под утро меня одолел крепкий сон, поэтому проснулся ближе к обеду.

– Валер, Витька пришел, тебя дожидается, – услышал я голос бабушки. – Я суп сварила, поешьте.

Бабушка налила нам с Витькой по полной тарелке супа, аппетитный запах от которого разносился по всей избе. Покушав, мы уж было собрались вставать из-за стола, как вдруг подошла бабушка и произнесла: – А вот и забияка.

Она в тарелке выставила на стол вареного петуха, который еще вчера чувствовал себя хозяином во дворе. Бабушка отломила от него ногу и положила мне в тарелку, но я молча отодвинул тарелку, встал из-за стола и вышел во двор.

– Понятно, – многозначительно сказала бабушка за моей спиной.

Я сел на крыльцо, во дворе гуляли куры и с ними совсем еще молоденький петух. Хотел я подойти к нему поближе, но теперь уже петух испугался меня и отбежал в сторону.

«Этот не будет забиякой», – подумал я. Мне стало грустно и жалко петуха-забияку, и слезы сами собой покатились по щекам.