Читать книгу "Дыхание тайги. Избранное"

Вдовы

Подходил к концу август. Река в это время казалась стального цвета. Ветра не было, но холодное дыхание Нижней Тунгуски ощущалось даже на берегу. Чувствовалось, не за горами уже холода.

У берега раздавались голоса женщин.

– Катька, ты что, не слышишь меня, что ли? Держи крепче бредень, дура, – кричала Евдокия, женщина с виду тридцати пяти лет.

Она находилась в метрах семи от подруги, у начала речной заводи. Катя же, женщина с виду моложе Евдокии, находилась у другого конца заводи. Она шла по колено в воде и держала в руках конец бредня. Ноги ее от холодной воды порозовели. Поношенная телогрейка, которая была на ней, не портила, а казалось, даже подчеркивала ее красивые и правильные линии тела. Платок сполз с головы и обрамлял шею. Длинная коса темных волос, в самом низу украшенная белой ленточкой, виднелась за ее спиной. На щеках у Кати красовался нежный румянец. Молодая сибирская красавица крепко держала в руках тяжелый бредень, идя при этом по колено в ледяной воде. Весь ее вид вызывал восхищение. От этой красивой женщины веяло здоровьем и молодым задором.

Евдокия же ловко опускала бредень в воду, говоря при этом подруге, чтобы она делала то же самое. Рукава у ее телогрейки были задраны по локоть. Руки, опускающие бредень, покраснели от холодной воды.

– Дай слабину! – крикнула она Катерине.

Та чуть подошла, сеть приняла форму полукруга.

– Нормально! – вновь крикнула Евдокия, опуская сеть.

Женщины шли у противоположных берегов заводи, держа опущенный в воду бредень за клячи.

Они знали свое дело, рыбный лов уже давно освоили не хуже мужиков, которых не хватало в сибирских деревнях. Прошло всего лишь несколько лет, как кончилась война. Многих мужиков прибрала она, проклятая. Женщины рыбу ловили и на охоту в тайгу ходили. Справлялись по хозяйству и в огороде, всю женскую и мужицкую работу делали сами. Много вдов было в деревне. Евдокия получила похоронку на мужа в сорок третьем, в ту пору ей двадцать пять лет всего было. Красавица Катя, которая моложе ее на четыре года, до войны не успела выйти замуж, а сейчас и не за кого. У Евдокии хоть сын подрастал, а у нее никого не было, жила она вдвоем со своей матерью.

– Ну что, теперь давай быстрей, – командовала Евдокия, резко ускорив шаг.

Катерина пошла быстрее, крепко и ровно держа бредень за кляч. Женщины понимали, что от их сноровки сейчас зависит улов.

– А водичка-то здесь теплее, – протяжно произнесла Катя, улыбаясь.

– Ух ты, ух ты! – вскрикнула она.

– Тугунок-то как бьет по ногам, тьма его здесь.

Женщины ускорили шаг. Розовощекая Екатерина почти бежала, при этом аккуратно опуская свои красивые ноги в воду, стараясь не замочить платье.

– Быстрей, быстрей! – кричала Евдокия.

Женщины ловко бросили бредень с трепещущей рыбой на каменистый берег реки.

– Фу-у-у, – выдохнула Катерина.

– Катька, принеси ведро, я его в лодку поставила.

– Есть, товарищ генерал! – звонко смеясь, отрапортовала Катя и поднесла правую ладонь к виску.

В бредень попался в основном тугун. Эту сибирскую рыбку можно было поймать только в Нижней Тунгуске да в Енисее. Еще ее звали царской рыбкой. Размером она не более 12—15 сантиметров, зато на столе тугун был действительно царской закуской.

– Смотри, Кать, таймень какой попался, – держа в руках крупную рыбину и улыбаясь, радостно сообщила Евдокия.

Было еще несколько мелких сорог и немного ершей.

– А ведь у нас, Дуська, почти полное ведро рыбы, – любуясь красавцем тайменем, сказала Катя.

– Поставь ведерко, помоги свернуть бредень.

Еще через несколько минут довольные уловом женщины поднимались в гору по тропинке, которая вела в село.

– Катька, ведь сегодня баня, я совсем забыла, белье еще надо собрать, – вдруг неожиданно выпалила Евдокия и ускорила шаг.

– Ты что, сдурела, куда понеслась-то?

– Катька, давай быстрей, мне еще сорванца своего надо найти, где-нибудь сейчас носится, отмыть его надо.

У села, у самого леса пацаны играли в футбол.

– Коля, сынок, – крикнула Евдокия, всматриваясь в ватагу мальчишек.

Колька, мальчишка лет шести, сидел на траве у футбольного поля. Услышав голос матери, встал и побежал навстречу женщинам.

– Ты что такой чумазый, Колька? – улыбаясь, спросила его Катя.

Евдокия подолом платья ловко вытерла сыну грязный нос.

– Ну вот, видишь, да его каждый день надо мыть в бане, а не один раз в неделю.

– Ну ладно, бегите, я с ведром рыбы за вами не побегу, встретимся в бане, – крикнула Катя, удаляющейся подруге, перекинув ведро с одной руки в другую.

В селе по пятницам был мужской банный день, а по субботам топили баню для женщин. Мужчин в селе было мало, к тому же многие из них летом охотились в тайге. Так что и по пятницам, уже после семи часов вечера мылись женщины. Мальчишек своих они брали с собой, мужья у многих погибли на войне, и их маленьким сыновьям не с кем было ходить в баню по мужским дням, поэтому женщины брали мальчишек с собой.

В бане было очень шумно, женщины галдели, здесь можно было узнать все новости села и заодно помыться и попариться.

– Дуська, ну вы что-то запропастились сегодня? – увидев вошедших Евдокию и Кольку, сказала громкоголосая Варвара, женщина с виду лет сорока.

– Ну-ка, Колька, дай-ка я тебя попарю, Дусь, веди его в парную!

В парной стоял густой плотный пар, поэтому лиц парящихся женщин рассмотреть было трудно.

– Хорошо-то как, – протяжно произнесла Варвара и полезла куда-то наверх.

И где-то там исчезла в густом пару. Колька стоял внизу у самой двери и, приоткрыв рот, вдыхал горячий воздух парной. На верхней полке кто-то завизжал. Колька, прищурив глаза, всматривался, но кто там был, так и не разглядел.

– Катька, не кричи, а подвинься, а то расселась тут, – слышен был сверху голос Варвары.

– Коль, пойдем сюда, – услышал он голос матери.

Колька еще немного постоял и приготовился было выскочить с парной, но тут услышал голос Варвары и почувствовал, как она его взяла за руку.

– Так, голубок, рано еще уходить, сейчас я тебя попарю!

Колька хотел было отказаться, ему было очень трудно дышать в парной, но постеснялся Варвары и промолчал.

– Так, мужичок, закрывай свой пирожок руками, он тебе еще пригодится, я тебя сейчас веничком побью.

Колька сообразил, прикрыл нужное место ладошками и прищурил глаза. Варвара ловко орудовала веником, чуть касаясь мальчишеского тела. Горячий воздух, исходящий от веника, обжигал мальчишку, тело стало влажным и красным, он тяжело задышал.

– Все, все! – крикнул Колька.

– Вот теперь все, милый, беги, – скомандовала она и расхохоталась.

Мальчик пулей вылетел с парной.

Варвара, как и Евдокия, мужа своего потеряла на войне. Ушел на фронт он в сорок первом, а в сорок втором она получила письмо, что муж ее без вести пропал. Жила Варвара с десятилетней дочерью вдвоем. Так же, как и Евдокия, в семье была за папку и за мамку.

Из парилки показалась голова Варвары.

– Ну что, мужичок, живой? – с улыбкой спросила она.

– Живой, – тихо ответил Колька.

– Ну, отдыхай, – сказав это, голова Варвары исчезла.

Когда возвращались с бани, уже потемнело. C реки тянуло свежестью и прохладой, с тайги доносился запах хвои. Женщины, повязанные полотенцами, с красными распаренными лицами, медленно двигались по деревенской дороге и о чем-то говорили.

– Девки, завтра выходной, картошку, небось, копать будете? – спросила Евдокия.

– Мы свою уж выкопали с мамкой, – ответила розовощекая красавица Катерина.

– Мне сосем немного осталось, – сообщила Варвара.

– А мне вот придется копать завтра, вечерком ко мне девки, приходите, я сейчас тугуна засолю, и еще ушицы сварим. Мы с Катькой неплохо сегодня поймали, – сообщила Евдокия, поправляя кепку на голове у Кольки.

– Ну, это мы с радостью – весело крикнула Варвара, хлопнув в ладоши.

У своего дома Евдокия остановилась.

– До завтра, девоньки, – сказала она, открывая калитку и пропуская вперед Кольку.

Воскресный день выдался теплым. Евдокия с семи часов уже была в огороде. Тут же крутился Колька.

– Сынок, собирай картошку в ведро, – попросила она его.

Колька по одной картошине кидал в ведро, ведро при этом гремело, что мальчишке очень нравилось. Евдокия смотрела на него и улыбалась.

Картошка уродилась хорошая. По правде сказать, в этих северных краях плохой картофель и не родится. Несмотря на короткое лето, картошка родится просто красавица, да еще какая крупная. Тоже и овощи, помидоры, огурцы, редиска, морковь, репа достигают огромных размеров. Бог все продумал, лето короткое, а овощи поспевают крупные и вкусные.

– Бог в помощь, – услышала за спиной Евдокия.

– Вот пришла тебе помочь, Дуська, – весело сказала Катя.

– Помоги, помоги, мы не откажемся.

– Картошку мы выкопали, с утра дома убралась да вот к вам, – тараторила красавица Катерина.

– Колька, а ты что филонишь? – обратилась она к мальчишке, видя как он с палкой бегает по огороду.

– Да ладно, не трогай его, слабый еще с него помощник, – одернула ее Евдокия.

Через некоторое время пришла Варвара, шустрая, работящая, она очень ловко орудовала лопатой. Евдокия с Катей не успевали собирать за ней картошку. Благодаря Варваре, весь картофель выкопали засветло.

– Катька, давай чисти рыбу для ухи, – скомандовала Евдокия.

– Есть, товарищ генерал, – крикнула Катя, приставила ладонь к виску и побежала в избу.

– У вас прямо все по-военному, – сказала Варвара и расхохоталась.

– А что мы, Варька, не военные бабы?

– Ну да, да, – с грустным видом подтвердила Варвара.

Начало смеркаться, загудела мошка в воздухе.

– А я вот костерчик сейчас организую, – сказав это, Варвара взяла топор.

– Давайте и стол тут накроем да посидим у костра, – предложила Евдокия.

Женщины принесли с сарая старый деревянный стол, сколоченный еще отцом Евдокии. Варвара занялась костром, а Евдокия побежала в дом за закуской. В мгновение на столе появились огурцы, помидоры, соленые рыжики. Катя к тому времени принесла чугунок с ухой.

– Ушица готова, – по слогам пропела она, поставив чугунок на стол.

Даже в огороде чувствовался ароматный запах ухи из ершей и тайменя.

– Ну, девки, просто объедение, вчера вечером только засолила тугуна, – похвасталась Евдокия, неся в руках тарелку с соленой рыбой.

Она взяла одну рыбку и откусила от нее кусочек.

– Прелесть, а вот хлеб я забыла, – добавила хозяйка и побежала в дом.

Костер быстро разгорался, мошка тучами кружила вокруг, но близко к огню не приближалась.

– Бабоньки, все, садимся за стол, – сказала Евдокия, неся в одной руке тарелку с хлебом, в другой залитую сверху сургучом бутылку водки.

– Катька, скамейки принеси, в сарае стоят, – добавила она.

Еще через минуту женщины сидели за столом. Огонь от костра прекрасно все освещал.

– Ах, какой запах, – восхищалась Варвара, нюхая царскую рыбку.

Тугун издавал запах свежего огурца.

– Ну что, хозяйка, наливай, – сказала она, смотря на Евдокию.

Та ножом оббила сургуч на горлышке бутылки и вытащила пробку. Затем налила подругам в граненые стопочки.

Варвара, взяв стопку, встала и произнесла:

– Хорошо-то как, девки! Давайте выпьем за все хорошее!

Евдокия с Катей тоже встали.

– Спасибо, что помогли, – добавила Евдокия.

– Да ладно тебе, – тихо вставила Катя.

Женщины звонко чокнулись стопками, выпили и сели.

– Ушицу наливайте, – предложила Евдокия, обращаясь к подругам и раздавая им тарелки.

Но женщины, как по команде, потянулись за тугуном. В тех северных краях закуски вкусней не сыскать.

Несколько минут прошло в тишине, слышно было, как трещали горевшие дрова, как гудела мошка. Евдокия взяла поварешку и разлила уху по тарелкам.

– Люблю ершистую уху, очень она наваристая, – нарушила тишину Варвара.

– Девчонки, а давайте еще по одной, – предложила Евдокия и наполнила стопки.

– Знаете, за что хочу выпить…

Евдокия замолчала, Варвара и Катя медленно приподнялись со скамейки.

– За то, чтобы больше никогда, никогда не было войны, чтобы мужики наши не гибли и дети не росли без отцов, – последние слова она сказала с трудом, в глазах были видны слезы.

Варвара всхлипнула.

– Ну-ну, Варя, – стала успокаивать ее Катя.

Справившись, каждая по-своему, со слезами, женщины выпили и присели. Почти совсем стемнело, а по реке еще скользили алые блики солнечного заката. Разгоревшийся костер, потрескивая, излучал тепло и освещал округу.

– Девки, давайте-ка споем, – глядя на подруг, сказала Катерина и затянула песню:

 
«Ой, рябина кудрявая,
Белые цветы.
Ой, рябина, рябинушка,
Что взгрустнула ты».
 

Красивый голос Катерины тихим эхом стелился над рекой и уносился вдаль таежную. Она пела легко, завораживая всю округу. В конце песни Евдокия с Варварой не выдержали и стали подпевать:

 
«Оба парня смелые, оба хороши,
Милая рябинушка, сердцу подскажи.
Ой, рябина, рябинушка, оба хороши,
Ой, рябина, рябинушка, сердцу подскажи».
 

– Да хоть бы один бы был, – вдруг громко сказала Катя, когда все замолчали.

Подруги рассмеялись.

А Евдокия затянула:

 
«Вот кто-то с горочки спустился,
Наверно, милый мой идет.
На нем защитна гимнастерка,
Она с ума меня сведет».
 

Варвара с Катей тоже запели. Катерина пела и еще успевала подбрасывать дрова в костер. При этом искры от горящих дров фейерверком взмывали вверх. Женщины пели, они забылись и отдыхали от своей тяжелой повседневной жизни.

 
«Зачем, когда проходит мимо,
С улыбкой машет мне рукой.
Зачем он в наш колхоз приехал,
Зачем нарушил мой покой».
 

Песня лилась над деревней, над рекой и уносилась вдаль, в тайгу. Глаза у подруг блестели то ли от слез, то ли от горящего рядом костра. Каждая из них думала о своем и каждая из них проклинала войну, которая сделала их одинокими.

Рождение Анны

Зима в тот год была снежной и морозной. Случилось это на рождественские праздники. На дворе стояла холодная январская ночь. В избе было тепло, потрескивали дрова в печи. Плита на ней в некоторых местах накалилась докрасна и слегка освещала комнату. В избе почти все спали. Не спалось только Алевтине, молодой женщине двадцати четырех лет. Она была на девятом месяце беременности. Несмотря на то, что это была не первая ее беременность, женщина переживала. В селе даже медпункта нет, не говоря уже о больнице, а до райцентра почти тридцать километров.

«Завтра поеду в больницу», – думала она, чувствуя, что время рожать уже подошло.

Алевтина знала, что дохаживает уже последние дни. Кроме нее, в избе все крепко спали, рядом муж Сергей, да в кроватке трехгодовалая белокурая дочь Виктория. C соседней комнаты доносился легкий храп ее матери. Обстановка в доме была самая простая, две больших кровати, детская кроватка, телевизор да старый шифоньер. По всему было видно, что семья живет очень скромно, на счету каждая копейка. Да и откуда взяться деньгам, коль кормилец один, да и тот не всегда приносит деньги. В деревне работы давно нет, приходится подрабатывать в районе. Делает Сергей какие может строительные работы. Кому плитку положит, кому стены оштукатурит, а бывает, подолгу сидит без работы. Молодежи в селе очень мало, а кто живет там, все ищут работу в районе, перебиваются как могут.

Не спалось что-то в эту ночь Алевтине, мысли всякие одолевали. Она медленно и осторожно, чтобы не разбудить мужа, повернулась на бок. Вдруг почувствовала резкую боль.

– Неужели началось? – шепотом произнесла она.

Внизу живота сильно тянуло, боль усиливалась.

– Сергей, Сереж, – превозмогая боль, сказала Алевтина, рукой коснувшись плеча мужа.

– Что случилось? – спросил он, открыв глаза.

– Кажется, началось.

– Что началось? – ничего не понял спросонья Сергей.

– Схватки у меня, в больницу ехать надо быстрей, – морщась от боли, произнесла Алевтина.

Сергей откинул одеяло, соскочил с кровати и стал быстро одеваться. Еще через пару минут он вышел во двор и побежал к соседу, у которого рядом с домом стояли старенькие «жигули». На этой машине они ездили в район, когда подворачивалась в городе какая-нибудь работа. У дома залаяла собака, но, увидев Сергея, она взвизгнула и завиляла хвостом.

– Свои, Вулкан, – тихо сказал он и постучал в окно. Через некоторое время в окошке загорелся свет и кто-то хриплым голосом произнес:

– Кто там?

– Саня, открой это я.

Дверь отворилась, выглянула взлохмаченная голова соседа.

– Алька рожает, выручай, в район надо отвезти.

Сашка ничего не сказал, только кивнул головой и закрыл за собой дверь. Через минут двадцать он подъехал. Сергей, держа под руку Алевтину, довел ее до машины, затем помог ей сесть на заднее сиденье. Сам сел впереди рядом с Сашкой. К этому моменту схватки участились.

– Сереж, не успеем мы доехать, – твердила Алевтина вскрикивая.

– Давай быстрей, – крикнул Сергей, обращаясь к соседу.

Сашка выжимал, из видавших виды «жигулей», все что мог. Проехали почти десять километров. Алевтина вдруг громко вскрикнула. Через некоторое время Сергей услышал:

– Я родила, ребенок лежит рядом со мной.

– Аля, успокойся, уcпеем, – тараторил Сергей, не поверив ее словам.

Через некоторое время до него дошло, что сказала жена. Он повернулся и увидел рядом с Алевтиной слизистый комочек, похожий на ребенка. От этой картины у него в глазах помутнело, а во рту пересохло. И Алевтина, и Сергей тогда почувствовали, что с этого момента пошел отсчет времени их ребенка. Судьба родившегося человечка теперь зависела от бога и от их действий. Сергей снял с себя пуховик и укрыл им новорожденную. Что родится девочка, они уже знали, и даже придумали имя – Анна. До райцентра было еще целых восемнадцать километров. Впереди показалось село Петровское. Сергей знал, что там есть медпункт.

– Саня, поворачивай в Петровское, – крикнул он соседу.

Тот мгновенно среагировал, резко повернув с трассы в деревню. В сельском медпункте была одна молоденькая медсестра. Услышав, что в машине родился ребенок, она побледнела, и было заметно, как у нее затряслись руки.

– Где фельдшер? – крикнул Сергей.

– Она дома, скоро будет, – заикаясь, ответила девушка.

Медсестра принялась звонить и что-то кому-то говорить по телефону. Потом она стала один за другим выдвигать ящички стола, взяла какую-то сумку, было понятно, что она что-то искала.

– Что ищешь? – крикнул ей Сергей.

– Зажим, – испуганно произнесла она.

– Сумка с инструментом у фельдшера, – почти прошептала медсестра.

«А где же ваш фельдшер?» – хотел во все горло закричать Сергей, но не получилось. От волнения у него перехватило дыхание. В машине на заднем сиденье лежала его только что родившаяся дочь, а эта растерявшаяся девчонка, медсестра, ему ничем помочь не могла. В этот момент дверь медпункта открылась и вбежала какая-то женщина с сумкой. По всей видимости, это и была фельдшерица.

– Где роженица, давно она уже родила? – стала задавать вопросы она.

– Жена в машине, пойдемте, – с трудом выдавил Сергей.

– Быстрей, быстрей, – повторяла фельдшерица и почти бежала.

Увидев ребенка, она заохала и заахала, но дело свое знала, ловко передавила пуповину и перерезала ее. Взяв ребенка, хлопнула его ладошкой по спине, раздался детский плач.

– Слава богу! – произнесла фельдшерица, вздохнув с облегчением. – Как назовете?

– Анной, – сказал Сергей, улыбаясь, и удивился тому, с какой дрожью прозвучал его голос.

– Выходит, тезка моя, а красавица-то какая, в рубашке она у вас родилась, – сказала фельдшерица, кутая Анну в чистую простынь.

К медпункту подъехала скорая помощь.

– Давайте маму в машину быстрей, повезем их в роддом, – добавила она, укрывая новорожденную пуховиком.

Алевтину на носилках занесли в машину скорой помощи. Сергей устроился рядом, а фельдшерица с Анной на руках села в кабину.

В роддоме их уже ждали. В кабинете у главного врача собрался целый консилиум. Новорожденную унесли в процедурную, а Алевтину стали обследовать. К счастью, все обошлось благополучно. После обследования ребенка врачи сделали заключение, что Анна абсолютно здорова. Вес три килограмма, рост сорок пять сантиметров. Алевтина тоже чувствовала себя хорошо. Через неделю их выписали.

– Сереж, а ведь на самом деле наша Анна родилась в рубашке, – сказала Алевтина, уже будучи дома.

– Со мной в палате лежала женщина, у которой при родах ребенок умер, несмотря на то, что она рожала в больнице, даже заранее приехала в роддом. Очень жалко ее.

– Может эта рубашка, в которой родилась наша дочь, и в жизни оберегать ее будет, – тихо сказал Сергей, глядя на спящую Анну.

Дед

Сибирская деревенька Увалово расположилась в самом сердце тайги, на берегу могучего Енисея. Тайга в тех местах поражала мощью, от нее исходило какое-то величие, суровость и безмолвие. Сибиряки такую тайгу называют черневой, темнохвойной, в ней преобладают пихта, ель, кедр, встречается осина. Темнохвойная тайга практически непроходима, с болотными топями. Могучий красавец Енисей своими водами, казалось, режет эти таежные леса и уносит свои воды строго на север.

Вот в этой самой деревеньке, расположенной в суровой сибирской глуши и жили люди, о которых пойдет речь. В Увалово было дворов тридцать, не более. Дед Аким жил на окраине села, где начиналась тайга. Жил он один, почти уже семь лет минуло, как умерла его жена Глафира. Умерла в день своего рождения, в день семидесятилетия, умерла как-то неожиданно от пневмонии, резко слегла, и уже через неделю Аким похоронил Глафиру. До этого болела она очень редко, а если и хворала, то не подавала виду и была всегда на ногах. Никогда не жаловалась на свое здоровье.

Похоронив жену, Аким осунулся и совсем стал седым. Не хватало ему Глафиры, что и говорить. Сядет, бывало, за стол, подопрет руками бороду, уставится на портрет жены, висящий напротив, и так, не двигаясь, может просидеть и час, и более. О чем в это время думал Аким, только одному ему это ведомо. А вспомнить старику было что. Много всего пришлось пережить им с Глафирой, и ни разу она его не подвела и не предала. Это была душевная и жизнерадостная женщина, он не встречал в своей жизни больше похожих на нее. Влюбился в молодости Аким в Глафиру, как говорят, с первого взгляда. Уже через месяц, хоть и скромненькую, но все же свадьбу сыграли. Все было в их жизни: и счастье и горе, и прожили они отмеренные Богом годы душа в душу, в тяжелые моменты поддерживая друг друга. Односельчане их уважали, кое-кто даже завидовал их добрым человеческим отношениям.

Вот уже семь лет, как Глафиры не стало, Акиму недавно исполнилось семьдесят восемь лет, и почти каждый вечер, крестясь перед иконой, повешенной его женой, он вспоминал ее и поминал добрым словом. Аким, хоть и был еще крепким мужиком, часто думал о смерти. Одиноко ему было без Глафиры.

«Скоро свидимся», – было у него в мыслях. Единственное что удерживало старика на этом свете, это внук Колька, который рос без отца.

Четыре года назад, Енисей тогда вышел из берегов, деревню подтопило. Много бед в то время наделала вода. Посевы погубила, дома подтопила, скотину без кормов оставила, в общем, проблем немало наделала.

Григорий, единственный сын Акима, в тот тяжелый год погиб на лесосплаве. Тело Гришкино так и не нашли, а особо тогда и не искали, других бед от наводнения было хоть отбавляй, и не один он тогда погиб.

Почти все эти годы Аким ждал, что Гришка вернется, только в последнее время старик осознал, что сын уже не вернется никогда. Колька рос без отца, ему уже исполнилось четырнадцать лет. Дед переживал за внука, переживал потому, что невестка его Катерина в последнее время была какая-то хворая. Сельский фельдшер Крошин как-то сказал Акиму:

– Чую, серьезная, дед, у нее хворь, надо бы ей в район поехать да сдать анализы, подозревать можно что угодно, а анализы все подтвердят.

Катерина собиралась поехать, да все находила отговорки: не на кого, мол, хозяйство оставить.

– Кольку как оставишь без присмотра… – говорила она Акиму.

– А я на что? Ты что, меня за родню не считаешь? – обиделся старик.

– Вот что, родная, в понедельник поедешь с Семеном, завгаром, он в город собрался за подшипниками к тракторам, я с ним уже давеча говорил, он тебя подкинет до города.

– Хорошо, пап, на ферме мне надо Клавдию предупредить, – тихо прошептала Катерина.

– За день-то я не обернусь, пусть Колька после школы к тебе придет, или, может, ты к нам на это время переберешься?

– Разберемся, Катя, ты, главное, поезжай, покажись врачам, вид у тебя больно болезненный.

Колька ходил уже в седьмой класс, мальчишка был способный и учился неплохо. Мать, как и обещала Акиму, в понедельник с завгаром уехала в район. Аким ближе к обеду, в это время Колька обычно возвращался из школы, направился к дому своего Григория. Дом был неплохой и довольно свежий. Он помогал Гришке строить этот дом. Войдя в избу и увидев на стене портрет сына и Катерины, это фото было сделано в день их свадьбы, Аким замер, несколько минут простоял у порога, не двигаясь. Затем медленно опустился на табуретку у печи, глаза старика блестели от слез. Колька еще не вернулся со школы. Аким прикоснулся к печи, она была еще теплой. Катерина, видимо, перед уходом набросала в нее дровишек. Он открыл печную дверцу, горячие угли еще тлели в ней. Старик подкинул пару березовых пален, которые тут же загорелись, слегка потрескивая. На столе на большой тарелке лежали аккуратно уложенные пироги.

«Молодец, Катерина, все успела, даже пирогов напекла», – думал Аким, вздыхая, жалко было старику невестку.

«Молода ведь еще, живет одна, и хозяйство все на ней, и Колька. Видно, что очень хворая, хоть бы ничего серьезного», – старик перекрестился.

– Сохрани ее, Боже! – почти шепотом произнес Аким.

Он подошел к иконкам, которые стояли на полочке в углу и, кланяясь трижды, перекрестился. В это время скрипнула дверь, в избу влетел румяный от мороза Колька.

– Дед, ты сегодня у меня ночуешь? – с улыбкой спросил он.

– У тебя, у тебя, – ухмыльнулся старик. – Есть, небось, хочешь, мать-то твоя молодчина, смотри сколько пирогов напекла, да тут еще щи, – сказал Аким, приподняв крышку у кастрюли, которая стояла на плите.

– Давай пообедаем да двор в порядок приведем, смотрю, совсем запустил его, снегом все занесено.

– Вчера только чистил, – оправдывался Колька.

– Видишь, как метет, это каждый день делать надо, – сказал дед, наливая щи в тарелки.

Колька схватил табуретку и быстро сел к столу.

– Вот что, мил друг, давай в выходной на мою новую заимку сходим. Не близко это, однако, поэтому придется пораньше выйти.

– Хоть ночью готов, – радостно крикнул Колька. – Дед, ты серьезно?

– А то, – улыбаясь, ответил Аким.

Колька, радуясь предстоящему походу в тайгу, с улыбкой на лице один за другим уплетал пироги и весело поглядывал на деда.

– После обеда часок позанимайся снегом во дворе и садись за уроки. Я схожу домой, а вечером к тебе приду, ночевать вместе будем, да и убери посуду, – доев щи, сказал Аким и встал из-за стола.

Подбросив еще несколько дровишек в печь, он одел полушубок, шапку, валенки и, скрипнув дверью, вышел. Какая-то тяжесть у него была на душе, а вот отчего, понять Аким не мог. Уже дойдя до своего дома, он вдруг подумал о Катерине.

«Вот откуда эта тяжесть», – думал старик, представляя болезненный вид невестки.

Катерина за последний месяц увядала прямо на глазах. Она очень похудела, ела мало, щеки впали, лицо было бледным.

«Серьезная, видать, хворь у нее», – беспокоился старик. Вечером, возвращаясь к Кольке, Аким зашел к завгару.

– Положили твою невестку на обследование в районную больницу, – сообщил Семен, как только старик вошел в избу.

– Вот тебе телефон главврача, – протянул он Акиму бумажку. – Завтра к вечеру позвони от Крошина, диагноз, может, тебе скажет. Больна она, Аким, всю дорогу постанывала, что-то ее серьезно беспокоит.

Завгар замолчал.

– Спасибо, Семен, – сказал старик, взял бумажку с номером телефона и вышел.

Уже смеркалось, и Аким, подняв воротник полушубка, ускорил шаг, направляясь к внуку.

– Что хмурый такой, дед? – спросил Колька, когда тот вошел в избу.

– Уроки сделал? – сменил тему разговора Аким.

– Давно сделал, дед, я еще и снег во дворе убрал, ты что, не заметил?

– Заметил, Колька, заметил, молодец ты у меня!

Аким старался отогнать тревожные мысли о Катерине и даже изобразил что-то наподобие улыбки.

– Давай, дорогой внук, поужинаем, сейчас я мигом пироги да щи разогрею, щей-то огромная кастрюля у нас с тобой.

Аким открыл дверцу печи, угли в ней еще тлели, видимо, без него Колька дровишки подбрасывал. Дед тоже нес пару полешек, бросил в печь и закрыл дверцу, налил в алюминиевые тарелки щи и поставил их на печную плиту. Затем несколько пирогов положил на сковороду и поставил рядом с тарелками.

– Хлебушек режь, – сказал Аким, обращаясь к Кольке.

– Дед, а ведь послезавтра воскресенье, надо бы подготовиться, – озабоченно сказал внук, садясь за стол.

– Ты, главное, все свои уроки сделай, вернемся, скорее всего, поздно. То, что нужно, я сам все подготовлю, ты не переживай.

В эту ночь Аким очень плохо спал, неспокойно было у него на душе. Редко Катерина вот так уезжала с села, обычно к вечеру, когда ездила в район, она всегда возвращалась. Очень переживал старик, что и говорить, за невестку свою. Колька же крепко спал у печи на своей кровати, не подавая и звука.

Шести часов не было, а Аким уже встал, он растопил печь, затем оделся и вышел во двор. За ночь прилично намело снега. Он скрипел под его валенками, чувствовался неслабый мороз. Дед застегнул полушубок на все пуговицы, нахлобучил почти до самых глаз ушанку, затем надел на руки меховые рукавицы и принялся убирать снег. Уже через несколько минут его седые усы покрылись прозрачными сосульками. Аким, кряхтя, ловко орудовал лопатой.

«Немало снега-то за ночь намело, ведь Колька только вечером убрал двор», – думал дед.

Из будки выскочил огромный мохнатый пес Шалун, увидев старика, взвизгнул и завилял хвостом.

– Поздно что-то ты среагировал, шельма, – недовольным тоном сказал старик. – Да я тоже хорош, подожди, голубчик, – чуть помедлив, добавил он.

Аким поставил у забора лопату и пошел в избу. Вернулся он со старым чугунком, содержимое которого вылил в пустую миску Шалуна.

– Ты уж прости старика, совсем про тебя забыл, – извинялся перед псом Аким.

Покончив со снегом, он с поленницы набрал дров и понес в избу. Колька еще крепко спал, хотя уже ему было пора вставать и собираться в школу. Дед глянул на часы, висящие на стене, и подумал: «Пусть еще минут пятнадцать поспит, а я успею завтрак сделать».

Он достал чугунную сковороду, поставил ее на уже горячую печную плиту и набросал в нее мелко нарезанные кусочки сала. Через некоторое время сковорода тихо затрещала, брызгая растопленным салом. Аким, орудуя ножом, ловко разбивал яйца, выливая их содержимое в сковороду.

– Колька, пора вставать! – громко скомандовал дед.

– Дед, ты что там жаришь? Так вкусно пахнет! – спросил, потягиваясь, мальчишка.

– Давай одевайся, приводи себя в порядок – и за стол.