Читать книгу "Дыхание тайги. Избранное"

Обреченная Лучиха

Лето в тот год стояло теплым. Солнце землю прогревало, и дожди ее в меру поливали. По всему было видно, быть богатому урожаю в этом году. Только вот в деревне мало кто этому радовался. Деревня Лучиха располагалась у самого берега Ангары и как раз попадала в зону затопления. Еще весной в деревню приехали уполномоченные с Иркутска и оповестили жителей Лучихи о том, что до пятнадцатого августа необходимо всем покинуть деревню. Семьям переселенцев, которые разбирали и перевозили свои дома, государством выплачивалась денежная компенсация, а тем, у кого дома были ветхие, предоставлялось новое жилье.

Только вот никакая денежная компенсация и никакое новое жилье не покроет все то, что свалилось на головы переселенцев. Больше половины деревенских домов уже перевезли в соседнюю деревню, которая находилась от Лучихи на расстоянии более тридцати километров и не попадала в зону затопления. Дома разбирали на бревна и потихоньку перевозили. Везли не только разобранные дома, но и все то, что было нажито нелегким крестьянским трудом. Перевозили лошадьми, запряженными в телеги. Привязанная к телегам скотина шла следом. Кудахтали куры, взлетая на кочках, лаяли собаки, подгоняя коров. Грустная то была картина. Уезжали со слезами на глазах, осознавая, что покидают навсегда родные сердцу места и вернуться сюда они уже не смогут.

Повозки одна за другой медленно покидали Лучиху. Одна из них отстала и стояла у самой окраины деревни. В телеге на куче пожиток сидели пожилой мужик Никифор и его жена Дарья, державшая в руках рыжую пушистую кошку. Слышно было кудахтанье кур, они тоже находились в телеге в больших сплетенных из ивы корзинах, прикрытых рогожей. По всему было видно, люди прощались с родным сердцу местом, тяжело им было покидать деревню. Никифор грустными глазами смотрел поверх Лучихи на Ангару, а Дарья утирала слезы, глядя на дом, где прошла вся их жизнь, и приговаривала:

– Как же это? Что же это делается-то, Никифор?

Никифор молчал, он смотрел на Ангару и думал о своем прошлом. Дом этот был построен его дедом и был уже довольно старым, но он простоял бы еще немало лет, служа им верой и правдой. Конечно, пришлось бы кое-что в нем подлатать, да ведь то не трудно, и сделал бы он это с радостью, если бы не эта беда, грозившая Лучихе. Разбирать и перевозить дом он не стал, да и сил у него таких не было. В Мильхитуе, куда они перебирались, государство построило несколько домов, похожих один на другой для таких, как семья Никифора.

– Ну что сидишь-то? Погоняй! – услышал он голос жены.

Никифор глянул на Дарью глазами полными слез и громко крикнул, обращаясь к лошади:

– Но… но… но, родная!

Лошадь резко дернулась, телегу тряхнуло, одна из кур с кудахтаньем взлетела над телегой, приземлилась в метре от нее и как ошпаренная понеслась к дому. Никифор остановил лошадь, соскочил с телеги и было уже побежал за ней, да вдруг остановился.

– Домой ведь побежала рябая, – тихо произнес он и добавил: – Сам бы сейчас убежал.

Сев рядом с Дарьей, Никифор слегка ударил лошадь вожжами. Телега тронулась, увозя их навсегда с родной деревни. В душах переселенцев было тяжелое чувство, муж с женой осознавали, что они теряют до боли близкое и дорогое, незаменимое ничем и никогда. Дарья что-то шептала и всхлипывала, а Никифор, повернув голову, смотрел на удаляющуюся родную деревню, свой дом, который уже был едва виден. Невыносимое это дело – прощаться навсегда со своим родным домом. По щекам неизбалованного жизнью мужчины текли слезы. Он уже и не помнил, когда последний раз плакал, а сейчас так защемило на душе, что сдержать этих слез Никифор уже не мог, они до краев наполнили его глаза и покатились по щекам. Вдруг, спохватившись и косясь на жену, он выпрямился, вытер быстро рукавом мокрые глаза и крикнул:

– Но, но, но, окаянная! – и ударил сильно лошадь вожжами.

Лошадь рванулась. Дарья от неожиданности повалилась спиной на узлы с пожитками.

– Полегче, пожалей животину-то. По што так хлесташь невинную? – громко крикнула она мужу.

Никифор, услышав жену, слегка потянул вожжи. Лошадь снова пошла медленным ровным шагом. Впереди виднелись еще несколько подвод, идущих одна за другой. Ехали молча. Многие женщины, сидящие на телегах, утирали платками слезы. У мужиков вид был угрюмый.

– Как от немца бежим, бросили Лучиху, дома отцов своих. Нехорошо все это, – громко произнес старик Афанасий, сидящий с зятем да с дочкой на впереди идущей телеге. Никто ему не ответил, все молчали, только и слышно было, как скрипели колеса.

– Это ж надо – додумались, чтоб им пусто было, – не унимался старик.

– На дне будет Лучиха наша, ведь надо ж было именно ее выбрать. Там ведь не только избы, там ведь могилки родных наших. Придумать такое могли только нехристи! – после короткого молчания произнес он.

На подводах молчали, а мысли были те же, что у старого Афанасия, только он их выражал вслух.

– Сжигать будуть все после нас, избы наши. Нехристи! Знают ведь, у нас-то на это рука не подымется, родной-то дом палить, ГЭСы затеяли, тьфу, – старик смачно плюнул и замолчал.

Повозки медленно двигались, коровы, привязанные к телегам, шли рядом, мыча и отгоняя хвостами назойливых оводов. Вдруг собаки сворой с лаем ринулись вперед. Навстречу им неслась лошадь с телегой, в которой сидели два человека.

– Корневы, Иван с Сенькой, сын да внук Данилы, – отметил старик Афанасий, когда лошадь с телегой с грохотом пронеслась мимо, обдавая их пылью.

– За Данилой, видать, молодежь помчалась. А он-то, старый хрыч, что удумал, остался ведь в Лучихе один, решил никуда не уезжать, утопнуть вместе с деревней решил, старый дурак, – добавил старик Афанасий и замолчал.

А телега Корневых, оставляя после себя столб пыли, быстро удалялась, приближаясь к Лучихе. Деревня была пуста, почти все выехали. Она была не похожа на себя. Лучиха доживала свои последние дни. Все добротные дома ее были разобраны и вывезены. На месте их зияли только ямы, когда-то служившие людям погребами, на месте заборов кое-где торчали оставленные подгнившие столбы. Пустые ветхие дома сиротливо стояли то там, то тут среди всего этого беспорядка. Никакой живности, ни людей не было видать. Лучиха вымерла. На все село осталось два доживающих свой век человека, дома которых находились в разных концах деревни. Это почти совсем глухая бабка Нюра, которую должна была забрать дочь в Иркутск, да старый Данила, решивший не покидать Лучиху. Старик сидел на лавочке у своего ветхого дома у самой Ангары и угрюмо смотрел на реку, думая о чем-то своем. Даниле этим летом уж девяностый год пошел. Старик немало повидал за свою жизнь. Вся его жизнь была связана с Лучихой. Здесь он родился, здесь встретил свою любовь, красавицу Марию, которая родила ему четверых сыновей. Отсюда ушел на войну, сюда вернулся, награжденный за храбрость крестами. Здесь похоронены его предки, да и Марьина могилка здесь. Здесь в самом начале войны с немцами получил одну за другой похоронки на трех своих сыновей. Красавица Ангара всегда рядом несла свои воды. Никогда в мыслях у Данилы не было, что эти воды заберут родную Лучиху. Перебираться в другое место старик даже и не думал. Было предчувствие у старого Данилы, что век его кончится вместе с Лучихой.

– Другого конца и не надо, – думалось ему.

Топот копыт и стук телеги, мчавшейся к его дому, отвлекли старика от его тяжелых раздумий.

– Здорово, дед, – услышал он голос внука Семки.

– Что ж мерина-то не жалеешь, смотри, как взмылен, – недовольным голосом произнес Данила.

– Здравствуй, бать, – сказал Иван, присаживаясь с отцом рядом.

– Ну что, собрался? Мы за тобой, – спросил он отца.

– А я, родные мои, давно уже собрался, только вот жду, когда река Лучиху приберет, глядишь, Бог и меня захватит.

– Старый, ну ты совсем из ума выжил, что говоришь-то, – растерянно произнес Иван.

– А ты молод ешо меня уму разуму учить-то, – крикнул старик. – Говорю, знать знаю, что говорю. Никуды я отсель не поеду. Здесь помру, – тихо сказал Данила. – И вот об чем вас прошу: похороните меня на Волчьей горе.

– Вот придумал, – разозлился Семка и добавил: – Живого, что ль, тебя похоронить?

– Тихо ты, – произнес Иван, обращаясь к Семке.

– Недолго мне осталось, в аккурат успею, – продолжал старик. – А вот насчет Волчьей горы, так это мое последнее слово. Не затопит ее, думаю я, вода туды не дойдет.

– Так там скала, дед, – вставил Семка.

– Ну и вы не слабаки, в аккурат справитесь, – ответил Данила.

Иван с Семкой переглянулись и одновременно посмотрели в сторону Волчьей горы. Гора эта находилась в двадцати километрах от Лучихи. Гора была довольно высокая, а верхушка ее скалистая. Когда-то эту гору облюбовали волки, говорят, там жила целая стая. По ночам даже до деревни доносился волчий вой. Люди боялись этой горы и обходили ее стороной. Со временем часть волков истребили, а часть их покинула гору. С тех пор ту гору и прозвали Волчьей.

– Нельзя ведь там хоронить, не спросивши, – тихо сказал Иван.

– А оне нас спросили, когда Лучиху затоплять решили, спросили, говорю? Вот и их нечего спрашивать. Ванька, ты по што такой-то? Я сказал же вам, что это мое последнее слово, а последнее слово человека хошь не хошь, а выполнять надо, – разозлился на сына Данила.

– Дед, не рано ли ты умирать собрался? – улыбаясь, спросил Семка.

– Цыц, малец, еще материнское молоко на губах не обсохло, а тоже туда же, мне видней, когда помирать. Ваше дело мое последнее желание исполнить, – резко оборвал его дед.

На следующий день Иван с Семкой уехали ни с чем сильно озабоченные. Обоим понятно было, не шутил старый Данила. Через пару дней в Лучиху приехала бабки Нюры дочка Нина с Иркутска. Приехала утром, а уехала с матерью уже вечером. Нина на ночь побоялась оставаться в мертвой обезлюдевшей Лучихе.

Остался старик совсем один в родной деревне, твердо решив не покидать ее. Умер Данила в конце августа. До этого дня Иван каждый вечер ездил к отцу в Лучиху, не теряя надежды увезти его. Но старик остался непреклонен. Умер он, сидя на лавочке у своего дома, прислонившись спиной к избе. Похоронили Данилу на Волчьей горе, на самой вершине. Сверху Лучиха была как на ладони, примостившись на самом берегу Ангары. А еще через несколько дней это была уже не Лучиха, а страшное пепелище. Уже ничего не напоминало о том, что еще несколько месяцев назад здесь жизнь била ключом. После проведенной, так сказать, санобработки, грустная до слез была та картина.

В сентябре 1961 года была пущена Братская ГЭС, перегородившая Ангару. Были затоплены более ста ангарских деревень, располагавшихся по берегам реки. Это деревни Арефьево, Громы, Зерма, Лучиха, Мока, Налюры, Большая и Малая Мамырь, Малышовка. На месте этих деревень сейчас Братское море. Под воду ушли необыкновенной красоты места, были затоплены самые плодородные земли.

Волею судьбы мне пришлось быть очевидцем и участником этих событий. Тогда я был еще мальчишкой и до конца не понимал, что переживали в тот момент мои дед с бабушкой. А пережить это было не так просто, когда самые родные обжитые места оставляешь навсегда и знаешь, что ты больше сюда не вернешься и никогда уже их не увидишь.

К Волчьей горе вода подошла вплотную и остановилась. С ее скалистой верхушки, на которой была могилка старого Данилы, было видно то место, где когда-то красовалась Лучиха с ее стройными кудрявыми березками, плодородными полями, богатыми сочной травой лугами. Где когда-то жили люди, на лугах пасся скот. Здесь влюблялись, справляли свадьбы, здесь рожали и крестили детей. И вдруг в одночасье и совсем не по воле Божьей деревня канула под воду навсегда, как будто и не было никогда ангарской деревни Лучихи.

Пацаны

Стоял жаркий июльский день. На голубом небе не было ни единого облачка. Только иногда легким ветерком прохлада доносилась с реки. Лошадь с телегой медленно двигалась по проселочной дороге, идущей вдоль свекольных полей, на которых работали женщины. На телеге рядом с металлической бочкой с водой сидели два мальчугана лет десяти да старый дед, которого в деревне звали Макар-водовоз. Бабы, увидев водовоза, потянулись ему на встречу.

– Семеныч, спаситель наш, давай быстрей, родной, помираю, – крикнула молодая краснощекая девка Варвара, улыбаясь и смахивая ладонью пот со лба.

Она первой подошла к телеге и, сняв привязанный к бочке ковш, набрала в него воды. Напившись, Варвара передала ковш другим женщинам, сказав при этом:

– Хороша водица ангарская! Что бы мы без тебя делали, Семеныч?!

– А-а, померли бы все тут на поле от жажды, – ответил дед, улыбаясь, и добавил:

– Пейте, бабоньки, пока водица холодненькая.

Один из мальчишек, тот, который был посветлей, встал на телегу во весь рост, взял ковш и, зачерпнув его полным воды, подал женщинам.

– Молодец, Петька! – подбодрил его дед Макар.

Второй мальчишка, звали его Ванька, видя, что некоторые женщины, работая на поле, не заметили, как они подъехали, крикнул:

– Вода, вода! Подходи, кто хочет.

– Ну, пацаны, вы сами справитесь, а я пока разомнусь, – сказал водовоз, спрыгнув с телеги.

Он пошел по полю, на котором только что работали женщины. Увидев свеклу, Семеныч наклонился, рассматривая ее, ковырнул двумя пальцами мягкую землю и произнес:

– Будет нынче хороший урожай, свеколка – красавица.

– Конечно, будет, дед, не зря же мы здесь паримся, – раздался звонкий голос Варвары.

– Вы только, пока мы тут полем, не забывайте нас водицей поить, – добавила рыжеволосая Антонина.

– Ну, за это, бабоньки, мы ручаемся, – сказал старик и, глядя на мальчишек, добавил:

– Не подведем ведь, пацаны?!

– Не подведем, – хором заверили Ванька с Петькой.

Утолив жажду, женщины снова принялись за прополку.

– Петровна, давай какие есть у вас ведра, водой наполним, – обратился дед Макар к пожилой женщине в красном платке.

Петровна, держась за поясницу и морщась, выпрямилась, огляделась вокруг и, увидев пустые ведра, сказала, обращаясь к мальчишкам:

– Ребятки, вон ведра у дороги стоят.

– Живее, пацаны, нам еще на морковку воду везти, – скомандовал дед.

Наполнив несколько пустых ведер до краев холодной водой, водовозы отправились на морковное поле. Старая кобыла по кличке Купчиха медленным шагом двигалась по пыльной дороге, идущей вдоль колхозных полей. Дед Макар любил Купчиху и сильно ее никогда не погонял. Кобыла шла медленно, слышно было, как поскрипывала телега, в бочке плескалась вода, иногда брызгами вылетая наружу. С полей доносился неповторимый запах, запах земли и букета разных трав. Громко стрекотали кузнечики; большие стрекозы, шелестя крыльями, летали над бочкой. Купчиха, не обращая ни на кого внимания, не останавливаясь, прямо на дороге справляла свою нужду, при этом слегка приподняв хвост.

– Как же не быть урожаю, когда и кобыла старается, землю удобряет, – констатировал дед.

– Лучшего удобрения нет, – добавил он.

Мальчишки переглянулись и рассмеялись.

– Зря смеетесь, а то будто сами не знаете.

Знали про это Ванька с Петькой, а смешно им было другое. Дед Макар, поучая мальчишек, с наслаждением вдыхал запах конского удобрения, как будто цветы нюхал.

– Воды-то хватит нам морковников напоить? – спросил старик ребят.

– Хватит, еще и останется, – ответил Петька.

– Да тут еще больше половины, – добавил Ванька, заглянув внутрь бочки.

– Ну, вот и мы с вами, пацаны, подсобили колхозному урожаю, – тихо сказал Семеныч.

– Какая в такую жару работа без воды? – добавил он, немного помолчав.

Солнце припекало. На морковном поле женщины их уже ждали.

– Притомились, родные мои? Пейте, бабоньки, пока вода холодненькая, – крикнул водовоз, чтобы всем было слышно.

Теперь на раздачу воды встал Ванька. Шустро черпая ковшом воду, он с улыбкой подавал его женщинам.

– Макар, помощники-то у тебя какие славные, – отметила седоволосая женщина лет пятидесяти, глядя на мальчишек, и добавила, обращаясь к ним:

– Там, в кустах, фляга пустая стоит, налейте в нее водицы, пожалуйста, а то нам тут еще до заката траву полоть.

– Сделаем, Клава, мы за тем сюда и приехали, – заверил ее дед.

От морковного поля до деревни было километров семь. Кобыла шла медленным шагом, оставляя на пыльной дороге четкий след от копыт. Дед Макар сидел молча, приспустив вожжи, задумавшись о чем-то своем. Мальчишки некоторое время тоже молчали.

– А ты был на старом кладбище? – вдруг спросил Ваньку Петька.

– Был.

– А ты, когда стемнеет, туда сходи, – не унимался Петька.

– Ну и схожу.

– Побоишься.

– Спорим?! – разозлился Ванька.

– Спорим.

Мальчишки сцепились мизинцами, быстро отдернув руки.

– Пойдем сегодня, когда стемнеет, – вдруг предложил Петька.

– Пацаны, куда это вы собрались, неужто на кладбище? – вмешался Дед Макар.

– И что это там, дурная голова, в темноте-то делать? – спросил он Петьку.

– А там рядом с кладбищем боярка растет, ее там полным-полно, мы ее собирали.

– Говоришь, когда стемнело, сквозь кладбище проходил? – прищурив глаза, спросил дед.

Петька замялся, потупил голову и тихо ответил:

– Я по дороге проходил.

– По дороге? Так она ведь по окраине кладбища идет, – усомнился Семеныч и добавил:

– Нечего вам, пацаны, там делать. Это мне уже поближе к кладбищу надо, а вам это ни к чему.

Водовоз замолчал, некоторое время ехали молча.

– На кладбище, знаете, своя жизнь, там тишина и покой, лучше на реку на рыбалку сбегайте, – заключил дед.

– На кладбище ночью мертвецы ходят, – вдруг вставил Петька.

– С чего ты это взял, неужто сам видел? – спросил дед Макар, удивленно глядя на него.

– Я не видел, я слышал.

– Почудилось тебе со страху-то.

– Со страху не только услышать, но и увидеть черт-те что можно, – добавил дед.

Ванька молча слушал разговор деда с Петькой. С поля пахнуло только что скошенной травой. Недавно прошел трактор с косилкой, слышен был удаляющийся шум его мотора. Впереди показалась деревня.

– Ну что, пацаны, вы со мной на конюшню или по домам?

– На конюшню, – ответил Ванька.

– Мы с тобой, дед, – добавил Петька.

Мальчишкам повезло. У конюшни, привязанный к столбу, стоял вороной жеребец по кличке Резвый. Старый конюх Аким расчесывал ему гриву, нежно его поглаживая.

– Красавец-то, какой! – оценил коня Семеныч, глядя на жеребца.

– Аким, дай пацанам прокатиться на Резвом, – обратился он к конюху, остановив лошадь у конюшни.

Мальчишки переглянулись, улыбаясь. Резвого в деревне все любили. Это был быстрый и очень красивый жеребец. Каждый деревенский мальчишка мечтал на нем прокатиться.

– Это каким еще пацанам, Макар? – спросил конюх.

– Да вот моим помощникам, Ваньке с Петькой.

Аким посмотрел на улыбающихся пацанов и сказал:

– Ну, разве что по кругу и под твоим присмотром.

Радостные мальчишки соскочили с телеги и побежали к Резвому.

– Давайте по очереди, – наставлял водовоз, помогая Ваньке забраться на коня.

– Ванька, смотри, с ним поаккуратней, Резвый он и есть резвый.

Жеребец легким царственным шагом пронес Ваньку вокруг конюшни.

– Слазь, теперь я, – закричал Петька, сгорая от нетерпения.

Но Ванька никого и ничего не слышал. Резвый заканчивал уже второй круг. Было приятно ощущать себя верхом на таком коне. От жеребца исходил запах, этот запах нравился Ваньке. Кожаное сиденье было очень удобно, мальчишка чувствовал себя настоящим всадником.

– Ванька, ты что, оглох? – вдруг услышал он голос деда Макара. – Дай Петьке прокатиться.

Ванька натянул вожжи, Резвый остановился. Мальчик нехотя стал слезать с коня. Водовоз слегка придержал его. Настала Петькина очередь.

– Я тоже несколько кругов, – шепнул он водовозу, когда тот его подсаживал на коня.

– Ладно уж, – не возражал добродушный Семеныч.

Все то время, которое Петька находился верхом на Резвом, улыбка не сходила с лица паренька.

– Класс! – сжав кулак и подняв большой палец вверх, подытожил он, улыбаясь, когда сделал несколько кругов вокруг конюшни.

– Ну, хватит, хорошего помаленьку, – сказал конюх Аким. – Мне Резвого привести в порядок надо и лошадей кормить пора. Дед Макар привязал жеребца к столбу и сказал:

– Ну, пацаны, на сегодня все, давайте по домам, небось, проголодались уже.

– Спасибо! – один за другим поблагодарили довольные мальчишки, глядя на конюха и деда Макара.

– Чего уж там, – поскромничал Аким.

Уже по дороге домой Петька спросил Ваньку:

– Ну что, вечером на кладбище идем?

Ванька утвердительно кивнул головой. Уже подходя к Ванькиному дому, мальчишки услышали шум во дворе. Зайдя во двор, они увидели мокрого Сашку, Ванькиного младшего брата. Тот сидел на стуле посреди двора, укутанный в полотенце. Его мокрые волосы торчали во все стороны.

– Я не хотел, – стал оправдываться Сашка, всхлипывая.

– Чего ведь удумал, – всплеснула руками тетя Нина, мать Ваньки с Сашкой. – По крыше лазать. А если бы о край бочки ударился, что бы было?!

Мальчишки, ничего не понимая, смотрели то на Сашку, то на мать, взмахивающую руками.

– Мам, а что случилось? – спросил Ванька, так ничего и не поняв.

– С крыши свалился наш Санька. Крыша-то покатистая, вот он и не удержался, поехал на заднице и угодил прямо в бочку с дождевой водой. Напугался, хорошо еще дождей давно не было и воды в бочке мало было, – пояснила мать.

Сашка, заметив мелькнувшую улыбку на лице матери, тоже заулыбался.

– Вон еще и улыбается. Я тебе!.. – грозя Сашке кулаком, сказала она.

Сашка снова захныкал.

– Ладно, пока, я пошел, вечером ко мне заходи, – попрощался Петька, поняв, что самое интересное уже позади.

Солнце стало уже садиться, когда мальчишки встретились.

– Ну что, на кладбище идем? – спросил друга Петька.

– Идем.

Рядом с деревней было два кладбища: одно старое, заброшенное, где уже не хоронили людей, и новое, в трех километрах от деревни. Старое кладбище, на которое мальчишки как раз и собрались, находилось недалеко от деревни, вытянувшись вдоль обрывистого берега реки. Рядом с ним начинался лес. Вдоль дороги, которая шла по краю кладбища, росла «боярышня». Ягоды было много, видно, никто ее здесь не рвал.

– Она вкуснее осенью: когда подмороженная, намного слаще, – со знанием дела говорил Петька, сорвав гроздь ягод.

Солнце к тому времени уже зашло, стали сгущаться сумерки. Ветра не было. Листья на березах как будто замерли, стояла никем не нарушаемая тишина. Слышно было, как шуршали крылышки у рядом летающих стрекоз, иногда доносился лай собак с деревни.

– Совсем темно стало, – тихим голосом произнес Ванька.

Мальчишки остановились у дороги посреди кладбища. Казалось, что-то пряталось и таилось вокруг. Покосившиеся деревянные кресты и металлические памятники в темноте создавали очень мрачную картину.

– Давай лучше вдвоем пройдем через кладбище, – шепотом предложил Петька.

– Давай, – тоже шепотом ответил Ванька.

Мальчишки, осторожно ступая, двинулись сквозь кладбище. То и дело оборачиваясь, они старались идти быстрее. Оттого, что рядом находились могилки, было жутковато.

– Тихо, – вдруг произнес еле слышно Ванька, приложив указательный палец к губам.

– Слышал, как ветка хрустнула? Петька испуганно молчал.

– Может, бегом быстрее будет?

В этот момент над кладбищем отчетливо пронеслось:

– У-у-у-у…

Друзья, как по команде, что было мочи ринулись вперед. Слышно было, как кто-то над ними пролетел, издавая странные звуки. Страх придал друзьям еще большей скорости. Уже выбившись из сил и находясь почти у самой деревни, мальчишки остановились.

– Что это было? – задыхаясь от бега, с трудом вымолвил Петька.

– Не знаю, – дрожащим голосом ответил Ванька.

До самой деревни они молчали и, не говоря ни слова, разошлись по домам. Утро следующего дня было солнечным. День снова обещал быть жарким.

– Ну, что, пацаны, поедем за водой? – спросил дед Макар, увидев друзей у конюшни.

– Сегодня вы будете управлять Купчихой, – добавил водовоз.

Мальчишки радостно уместились впереди телеги.

– Только по очереди: туда один, обратно другой. Договорились?

– Договорились, – улыбаясь, ответили друзья.

С реки тянуло свежестью и прохладой. Дед Макар загнал телегу в реку, так что колеса ее оказались полностью в воде. Мальчишки встали на телегу, готовясь набирать воду.

– Не торопитесь набирать, – крикнул водовоз. – Дайте песочку осесть.

Вода вокруг телеги на глазах становилась прозрачной. Было видно множество мелких рыбешек, которые всюду сновали в реке.

– Наполняйте полней, день будет жарким, – сказал дед. Друзья быстро наполняли бочку водой, черпая ее ведрами.

– Полнехонька, – крикнул Петька.

– Тогда вперед, – дал команду водовоз.

– Но… но… но-о-о, – подгонял Ванька, слегка ударив Купчиху вожжами.

Лошадь, выбравшись с реки, пошла по дороге, ведущей на колхозные поля.

– Дед, а кто на кладбище по ночам бродит? – вдруг спросил Петька, когда они были уже за деревней.

– Так кто, кроме вас, дурачков, там бродит в темноте-то, – незлобно ответил водовоз после минутной паузы, улыбаясь про себя.

– Надо же, все-таки ведь были на кладбище, – удивлялся он. – Ну и кого вы там видели, пацаны?!

– Кто-то там был точно, – уверял Ванька.

– С чего ты взял?

– Кто-то очень страшно кричал, кричал так: «У-у-у…» – изобразил Петька.

На телеге все замолчали. Некоторое время ехали молча. Тишину нарушил водовоз.

– Ха-ха-ха… – заливисто смеялся он.

Мальчишки удивленно смотрели на него, не понимая, над чем старик так заразительно хохочет.

– Вот глупые, то же филин был, его вы, небось, за покойника и приняли. Честно скажите, пацаны, испугались здорово? – продолжал веселиться дед.

– Еще ветка хрустнула, – тихо пояснил Петька.

– А потом что было? – расспрашивал дотошный дед Макар.

– Потом мы побежали, – опустив глаза, тихо признался Ванька.

– Штаны-то хоть сухими сохранили? – не унимался Семеныч.

– Сохранили.

– Будете знать, как по ночам по кладбищу шастать, со страху-то много напридумывали чего… Ну, хорошо хоть штаны сухими остались, – примирительно заключил дед.

– А что филин там делал? – спросил Ванька.

– Ну, филин – птица ночная, где хочет там ночью и летает.

– Бежали-то быстро?

– Быстро – хором выпалили мальчишки.

– Шибко быстро, – добавил Ванька. Все дружно рассмеялись.

«Вот неугомонные пацаны, это же надо было ночью на кладбище податься! – думал про себя дед Макар, улыбаясь и по-доброму глядя на мальчишек. – Все еще у них впереди, впереди вся жизнь, и в жизни той много чего еще будет…» Лошадь тихим шагом двигалась по проселочной дороге, по обе стороны которой тянулись колхозные поля. Мальчишки азартно о чем-то спорили, а старый водовоз сидел молча, слушал их и с улыбкой качал седой головой.