Читать книгу "Дыхание тайги. Избранное"

Любаша

Дождь лил уже третий день подряд. Во дворе и у самого дома образовались пузырящиеся лужи. Любаша, с трудом обходя их, похлопывая рукой корову по спине, приговаривала:

– Давай, Чернушка, быстрей, милая.

Приоткрыв ворота, она звонко шлепнула корову ладошкой. Чернушка побежала догонять стадо, которое быстро пополнялось коровами, подгоняемыми женщинами со дворов. В селе то там, то тут слышно было мычание коров, доносились звуки хлыста и покрикивание пастуха.

– Любаша, управишься – зайди ко мне, дело есть, – услышала женщина голос за соседским забором.

– Ты, что ли, Андреевна?

– Ну а то кто же, – раздался голос с соседнего двора.

Андреевна жила по соседству, жила она вдвоем с сыном. Петру, сыну ее, было лет сорок пять, примерно столько, сколько и Любаше. Своей семьи у Петра не было, как-то не сложилось, вот и жили они вдвоем с матерью.

– Ладно, – ответила Любаша, – зайду попозже.

О чем будет разговор с Андреевной, она догадывалась. Соседка уже не раз ей намекала, мол, почему бы тебе не жить с Петром, мол, ты молодая еще, нехорошо женщине жить одной.

– Ты хорошая хозяйка, он у меня мастер на все руки, вот и жили бы вместе, все было бы легче, – говорила она.

Любаша, нахлебавшись досыта прошлой замужней жизни, молчала, не говорила ни да ни нет. А замужняя жизнь ее действительно не удалась. За двадцать лет совместной жизни с мужем Николаем только первые несколько месяцев она была счастлива. С развалом СССР развалился и совхоз. Люди остались без работы. До Иркутска триста с лишним верст, да и никто их там не ждал.

Николай, как и многие мужики на селе, выпивал, а как потерял работу – запил. Денег не было, заработать их негде было. Выжить можно было только за счет своего хозяйства. Будучи беременной, она с раннего утра до позднего вечера не покладая рук трудилась на огороде и управлялась со скотиной. Ребенок родился слабым и больным. Несмотря на бессонные ночи, Любаша успевала и с ребенком, и по дому, и по хозяйству. Вторым больным ребенком стал для нее муж, которого тоже нужно было накормить и обстирать. Но она не роптала на свою судьбу, видела, что всем на селе было несладко, каждый выживал как мог. Николай за каких-то три года пьянства из здорового парня превратился в больного, жалкого, озлобленного на весь окружающий мир человека. Любаше было жалко мужа, но и помочь ему она была не в силах. Из тридцати деревенских дворов половина мужиков нигде не работали и пьянствовали. Годы летели один за другим, а улучшений в деревне не было, жить становилось все труднее. Несмотря на все трудности, благодаря стараниям Любаши, сын ее окреп и быстро пошел на поправку и в дальнейшем стал незаменимым помощником по хозяйству. А вот Николай совсем спился, возвращался домой поздно и всегда пьяным, бывало, возвращался и под утро. В заботах о хлебе насущном для семьи да в каждодневных пьяных скандалах пролетали лучшие годы Любаши.

Однажды – это было поздней осенью, по ночам уже были морозы – Николай не вернулся и к утру с очередной гулянки. Любаша, чувствуя неладное, пошла по селу искать мужа. Все собутыльники его с Николаем расстались вечером, и никто из них не знал, где он сейчас.

– Что-то случилось… – думала она, возвращаясь домой.

– Любка, там на берегу реки нашли твоего Кольку.

Любаша обернулась, ее догоняла бабка Воробьиха. Ноги так и подкосились, все поплыло вокруг, уши заложило.

– Замерз он… – добавила она.

Любаша, не чувствуя ног под собой, побежала к реке. На берегу вокруг лежащего на песке человека толпились односельчане. Любаша растолкала их, увидев мертвого Николая, упала рядом с ним на колени. Слезы брызнули из ее глаз. Она закрыла лицо руками и зарыдала.

– Надо же, до дому не дошел, видать, сильно пьян был, – услышала она за спиной.

– Господи, за что же это? – произнесла Любаша.

В день похорон шел сильный снег. Похоронив Николая, односельчане медленно двинулись в деревню. У могилки остались плачущая Любаша и всхлипывающий ее сын Степка. Снег покрыл белым одеялом свежую могилу Николая.

Степан после смерти отца очень изменился, казалось, сразу повзрослел на несколько лет. Видя, как мать старается и выбивается из сил, чтобы прокормиться да одеться, он старался самую тяжелую работу по хозяйству взять на себя. Любаша же, в свою очередь, думала только о сыне, главное для нее было, чтобы Степан был сыт, обут, одет. Благо, с Иркутска приезжали закупщики мяса да овощей. Вот таким способом она и добывала кой-какие деньги. Глядишь, сыну из одежды что-то новенькое и справит. Мальчишка, несмотря на то, что рос без отца, уже к пятнадцати годам стал настоящим хозяином. Завалившийся при отце забор Степан сам починил, дрова на зиму сам заготавливал и колол, складывая их в ровные поленницы у забора. Во дворе он навел порядок, даже в снежные сибирские зимы подъезд к дому и двор всегда были убраны от снега. Любаша в окно любовалась, как ладно сын орудовал лопатой, расчищая снег.

Степана в деревне любили. Мужики, видя деловитость и старательность мальчишки, относились к нему как к взрослому. Появилась и невеста у Степана. Смуглая, с большими выразительными глазами Аленка с соседней улицы. Любаша замечала, как менялся сын в присутствии девушки. По всему было видно, нравилась она Степану. У матери, замечающей все это, поначалу даже зародилось незнакомое ей чувство ревности к молодой невесте сына. А в день проводов Степана в армию Любаша поняла, что Аленка стала ей близким и родным человеком. Степан попал в десантные войска. А через полгода Любаша узнала, что часть, в которой служил сын, была переброшена в Чечню, где проходили военные действия. Каждый день она молилась богу, просила его, чтобы он сохранил ей сына, очень боялась потерять Степана.

Наступила весна, прошел год, как его забрали в армию. Несколько месяцев от сына не было писем. Любаша не находила себе места. С утра до ночи, где бы она ни находилась, дома или в огороде, все мысли были о Степане. Худое предчувствовало материнское сердце. В тот день, когда принесли письмо, ей стало плохо. Сердце защемило, в глазах потемнело, когда она увидела на конверте чужой почерк, почерк не ее сына. Цинковый гроб, в котором находилось тело ее сына, привезли в деревню через несколько дней после этого письма. Хоронили Степана в солнечный майский день, перед Днем Победы. Хоронили со всеми военными почестями, все жители села в тот день пришли проститься с земляком.

– Господи, за что же это? – плача и поправляя рукой поднятые ветром поседевшие за несколько последних дней волосы, произнесла Любаша.

Она медленно опустилась на колени перед могилой сына, смотря вниз на цинковый гроб. Солдаты лопатами бросали землю на его крышку. Кто-то из сельчан, видя, как Любаша наклоняется вперед, сзади обхватил ее руками, боясь, как бы она не упала вниз, в могилу. Видя состояние убитой горем матери, молодой лейтенант, который командовал солдатами, приказал после похорон отвезти ее домой на машине. Мать Любаши и ее сестра, которая была на два года старше ее, приехавшие с соседней деревни на похороны, уложили ее в кровать. Сама она двигаться не могла. Силы покинули ее, Любаша уже не плакала, лежа на кровати, смотрела безразличным взглядом в потолок.

«Почему это случилось именно с моим сыном? Ради кого жила, кого всем сердцем любила. И вот этого самого родного человека в один момент не стало. Страшнее нет горя, чем похоронить свое дитя. Как дальше жить и зачем?» – мысленно спрашивала себя она.

Целый месяц Любаша ни с кем не разговаривала, почти ничего не ела, лежала с закрытыми глазами, как будто хотела умереть. Мать, видя это, находилась с ней рядом. Отправив старшую дочь, у которой была большая семья, домой, почти все лето она провела с убитой горем дочерью. Любаша очень сильно изменилась. Взгляд ее был полон тоски и казался пустым. На голове появились пряди седых волос. Любаша замкнулась в себе и почти ни с кем не общалась. Последнее время целый день она проводила в работе по хозяйству, а вечером поздно ложилась и неподвижно лежала, глядя в потолок. Страшная душевная рана не заживала и беспокоила ее. Мать уехала уже в сентябре, когда Любаша стала понемногу восстанавливаться. В этот же день она почувствовала страшное одиночество. От осознания этого у нее перехватило даже дыхание. Вся жизнь за мгновение промелькнула в памяти. Она в подробностях вспомнила моменты их свадьбы с Николаем. Его новый костюм, свое в цветочках ситцевое платье, лица радостных гостей, кричащих: «Горько!»

Она вспоминала даже свое состояние тогда. Состояние ощущения счастья, которое, казалось, ждало ее впереди. И вдруг эта картина резко сменяется другой. Осеннее утро, первый выпавший снег, берег реки и мертвый муж, лежащий лицом вниз на припорошенном снегом песке. Затем Любаша видит Степку с красными от мороза щеками, разгребающего лопатой снег во дворе. И вот перед глазами встает цинковый гроб.

«Зачем жить, ради кого и чего?» – думала Любаша.

Всю свою жизнь она о ком-то заботилась, отдавала всю себя что сыну, что мужу, это в тяжелые моменты давало ей силы, в этом был смысл ее жизни. И вдруг этот смысл потерялся.

Вот так вот в одиночестве Любаша прожила два года. Соседка Андреевна, видя горе и состояние еще довольно молодой женщины, старалась ее подбодрить и иногда просто заходила к ней о чем-нибудь посудачить. Нравилась ей Люба, она видела, что это работящая и добрейшей души женщина. Вот и сватала ей своего сына Петра, заранее зная, что лучше женщины для него в селе не найти. Тем более что Петру соседка очень нравилась. Но не суждено было в тот день Любаше зайти к Андреевне. К ней приехала сестра, приехала она с плохими известиями. Два дня назад случился инсульт у ее матери.

– Говорить плохо может, и у нее отнялись ноги, – сообщила сестра Любаше.

– Сейчас где она, в больнице?

– Да, в районе.

В двери постучали. Любаша поднялась и пошла к двери.

– Люба, случилось, что ль, чего? – спросила Андреевна, заходя в избу.

Она увидела машину, на которой приехала сестра, стоящую у дома, и решила зайти к соседке. Редко кто приезжал на машине к молодой соседке. Видать, что-то случилось, подумала она.

– Ехать надо, Андреевна, ты пригляди за домом, не знаю, когда вернусь.

– Не беспокойся, Люба, поезжайте, конечно, – сказала женщина.

В пятиместной палате кровать матери стояла почти у входа. Любаша подошла и присела рядом на стул. Мать открыла глаза, на ее лице появилась улыбка, рот приоткрылся, и губы беззвучно задвигались. По губам Любаша поняла, что мать произнесла ее имя. Мать улыбалась, глаза ее наполнились слезами, слезы скользнули по щекам на подушку.

– Успокойся, мама, – сказала Любаша, сама с трудом сдерживая слезы.

Мать в ответ, плача, кивала головой.

– Все пройдет, ты поправишься, правда, Надя.

– Ну конечно, мама, – поддержала сестру Надежда.

Мать кивала головой, а у самой из глаз бежали слезы. Пролежала она в больнице почти месяц, состояние ее мало улучшилось.

– Может, я ее к себе заберу? – спросила Любаша у сестры, когда лечащий врач сказал, что завтра мать выпишут.

– У нас до этого жила, пусть и сейчас живет, – ответила Надежда.

– Но ведь до этого она тебе с детьми помогала, а теперь ей самой помощь нужна, а я совсем одна живу, – Любаша замолчала.

– Ну ладно, там посмотрим – ответила сестра.

После больницы мать все же отвезли к Наде. Каждые выходные Любаша ездила в район навестить ее. Улучшений видимых не было, ходить она не могла и с трудом говорила. Приехала как-то Любаша в очередной раз к Надежде и видит в доме что-то неладное. Сестра выглядела очень усталой, а ее муж Семен показался ей неприветливым и очень раздражительным.

– Собирай мать, я заберу ее к себе, – сказала сестре Любаша, видя обстановку в доме.

– Да, Люба, мы отвезем ее к тебе, – согласилась Надя.

– Тесно у нас, да и Семен злится, – добавила она.

– Что-то он не злился, когда она здоровая была и помогала вам по хозяйству, – нарочно громко сказала Любаша.

В тот же день мать отвезли к Любаше.

– Вот и кровать пригодилась, – уже дома говорила она матери.

– Все думала, зачем две стоят, а сама не разбирала, все кого-то ждала и дождалась, – улыбаясь, говорила она, обращаясь к матери.

– Вдвоем-то, все веселей, правда, мам? – добавила она и посмотрела на мать.

На старческом лице светилась улыбка, влажные глаза были полны нежности, губы беззвучно задвигались. Любаша поняла, что мать пыталась произнести ее имя. Самой бы не разрыдаться, сдерживая слезы, подумала она и отошла от кровати, чтобы мать не заметила ее мокрых глаз. Быстро смахнув слезу со щеки, она как можно более ровным голосом произнесла:

– Мы еще с тобой танцевать вместе будем, дорогая моя.

К вечеру, хлопоча на кухне, она присела на табуретку у стола, глядя на спящую в комнате мать, задумалась:

– Мать беспомощна, и она сейчас полностью зависит от меня. Я должна сделать все, чтобы ей стало лучше.

Любаша вновь ощутила себя нужной, нужной родному человеку, который очень нуждается в ее помощи. Она всегда жила в заботах о ближних. Без этого она не могла, это придавало ей силы. В этом был смысл всей ее жизни. Со временем, благодаря Любаше, мать понемногу стала передвигаться сама и говорить она стала получше.

Соседка же, Андреевна, видя, как Любаша озабочена здоровьем матери, больше не напоминала ей о Петре. Правда, Петр сам к ней несколько раз заходил. Заметил как-то он, что калитка в заборе у дома Любаши с петли слетела. Починил он ее и не уходит, все на дверь косится, ждет, когда та выйдет, а она видела его в окно и улыбалась. А как-то уже под вечер пришел Петр с букетом цветов, видать, пришел свататься, а как увидел Любашу с матерью за столом, замер, потоптался с минуту у порога, затем положил букет цветов на стол и молча вышел.

– Хороший мужик сохнет по тебе, – произнесла мать.

Любаша знала, что Петр хороший человек, замечала она и что нравится ему. Увидев ее, Петр всегда робел. Подойдет, встретив ее у дома, и стоит рядом, молчит. Бывало, стоит, пока она не закроет за собой калитку. Потом медленно уходит восвояси.

– Вот из-за этой своей робости до сих пор и один, – говорила возмущенно Андреевна.

Как-то ранней весной, по ночам еще стояли крепкие морозы, Любаша зашла к соседке навестить ее. У Андреевны в последнее время болели ноги, и женщина с трудом передвигалась.

– Любаша, хорошо, что зашла, милая, – сказала она, сидя на кровати.

– Петра нет уже вторые сутки, не было никогда такого, Любочка. Сходи в правление, дорогая, узнай, может, чего случилось.

Петр работал шофером и часто ездил в район, но к вечеру всегда возвращался, не было случая, чтобы он не ночевал дома, о чем и твердила взволнованная Андреевна.

В правлении Петра ждали еще вчера к вечеру и уже послали трактор в том направлении, греша на распутицу. Любаша, как могла, успокоила Андреевну, сказав ей, что сейчас дорога очень плохая и что за ним послали трактор.

– К вечеру приедет, – успокаивала она соседку.

Ночью Любаша проснулась от рокота мотора у дома, услышала, как скрипнула калитка Андреевны.

– Слава тебе господи, – шепотом произнесла она.

Рано утром, зайдя к соседям, Любаша увидела Петра, лежащего на кровати, на лбу его было мокрое полотенце.

– Жар у него, Люба, – сказала Андреевна.

– Машина Степана, милая, сломалась, – она замолчала.

– Продрог, видать, ночью-то, – добавила она, украдкой утирая слезы.

– Да как же это, врача надо вызывать.

– Уже вызвали, механик с правления приезжал, – сказала соседка.

– Сильное переохлаждение, – констатировал доктор, осмотрев Петра.

– Температура высокая, поэтому я поставил ему жаропонижающий укол, – добавил он и протянул Любаше рецепт на лекарства.

– Андреевна, я сейчас маму к тебе приведу, пусть она посидит у вас, а я быстренько смотаюсь в район за лекарствами, – сказала Любаша, когда доктор уехал. Несколько дней температура у Петра держалась под сорок, потом стала спадать, ему стало лучше.

– Кризис миновал, – крестясь, сказала Андреевна, встречая утром соседку.

Любаша прошла в комнату, где лежал Петр. Он улыбнулся ей. Женщина села на краю кровати рядом с Петром.

– Ну как ты? – спросила Любаша, положив свою руку на его широкую ладонь.

Петр сжал пальцы, и ее ладошка оказалась в кулаке Петра.

– Спасибо тебе, Люба! – улыбаясь, произнес он.

Увидев это, у Андреевны по щекам потекли слезы. Любаша смотрела на него и радовалась, что кризис миновал, что Степан выздоравливает. Она была счастлива, что и она смогла чем-то помочь ему. Любаше было приятно сидеть рядом с этим сильным молчаливым мужчиной, который крепко держал ее руку. Спустя неделю Петр уже сам зашел к соседке с букетом красивых цветов.

– Люба, выходи за меня замуж, – тихо произнес он, подавая ей букет.

Любаша подошла к нему, взяла цветы. На ее лице светилась счастливая улыбка. В этот момент в дверь постучали, затем дверь приоткрылась, и на пороге показалась Андреевна. Она тут же сообразила, в чем дело. Любаша смотрела на всех и улыбалась, в эту минуту она поняла, что она не одинока, рядом с ней были близкие и родные ей люди.

– Давно бы так, – громко сказала Андреевна, глядя на Петра.

Темный чулан

В избе было душно. Колька, мальчик лет девяти от роду, долго не мог уснуть. Кроме духоты, мешал еще уснуть страшный храп, который доносился из соседней комнаты. Храпел отчим, храпел он громко, со свистом, казалось, весь дом содрогался от его храпа. Колька бы давно заснул, он уже научился не обращать внимания на этот противный храп и спал бы сейчас, как спит рядом его младший брат Витька, широко раскинув руки, но болели коленки, и эта боль не давала ему уснуть. Колька лежал и думал.

Отчима он не любил, а иной раз даже ненавидел, и было за что. Отца своего мальчик плохо помнил: мать о нем мало рассказывала, а соседи говорили, что он их бросил. Отчим в их семье появился год назад и поставил в доме все так, чтобы уважали и боялись его. Деньги на продукты он матери давал, но требовал строгий отчет до копейки. Как-то вечером он громко выяснял у матери, куда она потратила пятьдесят копеек. C тех пор мать каждый вечер отчитывалась перед ним. На листочке школьной тетрадки в клеточку она писала

1. Хлеб – 16 копеек, 1булка.

2. Молоко – 24 копейки, 1литр.

3. Сахар – 78 копеек, 1 кг.

Итого: 1 рубль 18 копеек.

Оставшиеся деньги она возвращала ему вместе с листочком. Тот внимательно изучал список и забирал сдачу. Да считал он каждую копейку. Но все-таки не за это Колька невзлюбил этого человека. А прежде всего за то, что тот стал распускать руки на мать и при этом грязно ругался матерными словами. Как-то вечером Колька, возвратившись с Витькой с улицы, застал мать плачущую, рядом стоял отчим и громко кричал на нее, она в испуге закрывалась от него руками, по всему было понятно, что он ее ударил. Колька, поняв это, ринулся в комнату и оттолкнул от матери обидчика. В этот же момент мальчик почувствовал, как его пальто сдавило ему горло: отчим схватил Кольку за воротник и швырнул на пол.

– Щенок, я тебе покажу, – со злобой крикнул он.

Мать подбежала к сыну, подняла его и сильно разрыдалась. Колька сам с трудом сдерживал слезы, с нескрываемым гневом взглянул на своего обидчика и выскочил на улицу.

– Коля, вернись, – услышал он за спиной голос матери.

Уже оказавшись во дворе, мальчишка дал волю своим чувствам. По щекам потекли слезы, и мальчик заплакал навзрыд. Такое у него было впервые, никто и никогда с ним так не обращался. Внутри кипела обида из-за своего бессилия и злоба на отчима. Вообще с приходом этого человека в их дом мать очень изменилась, и Колька это замечал. Раньше она была жизнерадостной женщиной, часто улыбалась; работая по дому, пела песни. С ним мать стала другой, чувствовалось, что она зависела от него и его боялась. Она перестала петь, стала задумчивой, во всем старалась ему угодить. Вечерами, когда он после ужина ложился с газетой на диван отдохнуть, в доме воцарялась тишина, мать мальчишкам грозила пальцем, если они громко разговаривали. И не дай бог помешать отдыхать отчиму – в этот момент можно оказаться в темном чулане. Вначале, правда, он за любую провинность мальчишкам раздавал оплеухи, но видя, что этот метод воспитания мало помогает, Кольку стал закрывать в темном чулане. Чулан был действительно темным: окон там не было, а свет отчим выключал. Отсидеть там, в темноте, нужно было минимум полчаса, а затем попросить прощения, тогда он выпускал.

Поначалу Кольке в темном чулане было страшновато. Там лежали разные старые вещи да стояли два мешка: один с мукой, другой с зерном. Мыши чувствовали себя там как дома, иногда даже пробегали по Колькиным ногам, отчего становилось жутко, и он тихо бормотал:

– Простите, я больше так не буду.

– Не слышу, говори громче, – требовал отчим.

– Я больше так не буду, – уже громче повторял Колька.

Некоторое время помедлив, тот разрешал:

– Выходи, будешь знать.

Постепенно Колька привык к чулану и чувствовал себя там неплохо. Глаза быстро привыкали к темноте, мыши поняли, что они теперь не одни в чулане и уже обходили его стороной, скреблись где-то по углам. Колька мог и час, и два спокойно высидеть в чулане, прощения просить не хотелось. Он сам тихо выходил с чулана, услышав храп, и ложился спать. Тогда отчим решил ужесточить наказание.

Как-то осенью вечером в дверь постучали. Все были в это время дома, отчим тоже уже вернулся с работы. Мать открыла дверь. В избу зашел хромой сосед, звали его Петрович.

– Милая, ты своего Кольку прижучь, – начал он, обращаясь к матери.

– Пацаны ягоду из огорода у меня воруют, Колька твой там тоже средь них был. Догнать его не мог. Накажи его, милая, кусты малины мне сломали, – поведал сосед и вышел.

Отчим все это слышал. Схватив Кольку за ухо, он потащил его в чулан. В чулане, взяв горсть зерна из мешка, рассыпал его на пол.

– Становись на колени, – крикнул злобно он.

Ухо у Кольки горело, от боли из глаз потекли слезы. Мальчик, зажмурив глаза, опустился коленями на зерно, лишь бы этот варвар отпустил его ухо. А варвар громко захлопнул дверь в чулане, и как всегда выключил свет. Наступила кромешная темнота, ухо горело, боль с уха опустилась вниз, в колени. Теперь колени горели, было больно, но прощения просить язык у Кольки не поворачивался. Вдруг дверь в чулане приоткрылась, отчим проверял, не встал ли Колька с колен.

– Коль, попроси прощения, – посоветовала почти шепотом мать. Ей было жалко сына.

Прошло около часа, мальчишка понял, что если не двигаться на зерне, стоять можно.

Дверь в чулан приоткрылась.

– Коля, иди ложись, – тихо произнесла мать.

Слышно было, как храпел Колькин истязатель. Мальчик встал с колен, почувствовав при этом боль. Стряхнул зерна с коленок, некоторые зернышки остались. Мать аккуратно их убрала, на месте зерен остались небольшие красные ямочки.

– Ложись спать, – повторила она тихо.

И вот уже лежа рядом с Витькой и ощущая, как ноют коленки, Колька впервые серьезно задумался: почему их родной отец не с ними, почему он их бросил?! Был бы он рядом, было бы все по-другому.

«Вырасту, я этому извергу все припомню», – со злостью думал мальчишка, лежа с открытыми глазами.

Не знал тогда Колька, что пройдет десять с небольшим лет, и Бог совсем по-другому распорядится за него по отношению к этому человеку, и ненависть к отчиму куда-то исчезнет, останется только жалость.

Когда Николай служил в армии, у отчима случился инсульт, и его парализовало: левая рука и нога его не двигались, лицо перекосило. Передвигался он с трудом, и то с помощью матери, говорил очень плохо.

После демобилизации, вернувшись домой и увидев совсем беспомощного человека, вся обида и зло, накопившиеся в детские годы, у парня куда-то подевались. Николаю даже стало жалко его, видя с каким трудом тот передвигается, парень понял, что простил ему и подзатыльники, и темный чулан.

Уже через год работы на заводе в Иркутске, куда устроился после армии, он где-то приобрел отчиму инвалидную коляску.

– Сам теперь можешь передвигаться, – сказал Николай, привезя ее и усадив больного в коляску.

Тот вдруг весь затрясся и зарыдал, вытирая слезы действующей рукой, он с трудом выговорил:

– Прости меня, Колька!

Николай кивнул. Рядом стояла мать, по щекам которой текли слезы.