Читать книгу "Байки грустного пони (сборник)"

День, которого еще не было

«Жить с одной женой двадцать лет непросто даже в Швейцарии, а в России вообще невозможно!» – так подумал Хариков, проснувшись субботним утром после вчерашнего веселья.

Ночью ему приснился певец Муслим Магомаев. Понять, что бы это значило, Хариков не мог, но беспокойство осталось.

Организм сообщил, что вчера выпили много, на десерт пообщались с гейшами молдавского разлива. Гейши говорили мало, но массаж ступней делали неплохо. Хариков чувствовал себя неловко: знал бы – носки надел свежие.

От всего остались интоксикация и душевный гепатит.

Хариков не любил Азию, Дальний и Ближний Восток, особую нелюбовь он испытывал к Новой Зеландии, он был только в Китае в командировке ровно пять дней. Удивило его в Поднебесной огромное количество людей и английский, на котором они говорили.

Сами говорили и сами понимали себя, удивляясь, что чужие их не понимают.

Харикова звали на Великую стену, но он вспомнил тушенку с одноименным названием и не поехал – переел ее в годы нестабильности и товарного дефицита.

Звали его и в мавзолей Мао, но покойников он не любил – он и живых любил не сильно: родителей и детей своих, вот и весь список.

Тяга к другим цивилизациям закончилась у Харикова в 75-м году в молодежном лагере «Спутник» под Казанью, когда болгарская комсомолка отказала ему во взаимности на вечере интернациональной дружбы. «Дружба дружбой, а в кровать – с капиталистом», – с горечью вспоминал Хариков, разочаровавшийся с тех пор в идеях социализма.

Он лежал с закрытыми глазами, удивляясь глобальным мыслям, блуждающим в нем.

Зазвонил телефон, он услышал голос своего товарища, соратника по вчерашнему отдыху. У них традиция была – проверять друг друга утром после ночных полетов: жив ли товарищ, не сел ли на запасной аэродром?

– Как дела? – услышал Хариков, и этот невинный вопрос вызвал у него сильнейшее раздражение: ну какие, бляха, дела, если расстались под утро?

– Дела? Иллюстрирую Борхеса и насвистываю Губайдуллину.

На другом конце провода товарищ хрюкнул – он понимал, что вопрос бестактный, но его бабушка, народная артистка, которая первой разделась догола в советском кино, учила внука интересоваться здоровьем, особенно после пьянки. Второй вопрос поверг Харикова в ступор.

– Что делаешь?

Ну что может делать мужчина после загула по случаю отъезда жены в Швейцарию? В холодильнике нет ни хера, вещи от входных дверей до кровати лежат на полу в творческом хаосе.

– Лежу и думаю: или зубы почистить, или повеситься, в голове стучит «Бухенвальдский набат» (привет Магомаева из сна), в кармане ни копейки, последние деньги потратил на букет случайной девушке у метро. За двести долларов сто роз. – Хариков закончил отчет.

– Ну и что, дала тебе Мисс метро «Белорусская»?

– Я не просил, хотел сделать человеку праздник, – ответил Хариков.

– Не думаю, – отозвался товарищ. – Лучше бы денег дал, может, ей кушать не на что?

– Я не Красный Крест, я хотел праздника, а пропитание пусть добывает сама.

– Вот весь ты в этом эгоизме и самодовольстве: человеку жрать нечего, а вы лезете к нему с цветами и ликером. Накормите девушку – вот что главное. Все у вас, у нерусских, наперекосяк! – громыхал товарищ в трубку.

– Ты очень русский, – сказал Хариков, знающий, какой микст представляет его товарищ – убийственный коктейль из цыган, татар, карелов и легкой пенки из русской и еврейской крови.

Эта смесь позволяла ему везде чувствовать себя своим. В зависимости от национального состава компании он извлекал из своей родословной нужную и предъявлял, как проездной.

Товарищ Харикова был замечательный человек во всех смыслах, только раздражал иногда абсолютным позитивом. Если он попадал в аварию, то радовался, что не на самолете, когда силовое ведомство отобрало у него пансионат, купленный по дешевке, радовался, что не надо платить налог на недвижимость.

В любом, самом мелком случае, даже с женами, которых у него было шесть, он ладил и находил одни плюсы: первая считала ему налоги, вторая лечила его домашних животных, с третьей он иногда спал, а с остальными перезванивался.

Разговор по инициативе Харикова иссяк. Последней каплей оказалась новость, что Москва завалена дешевыми попугаями. Он не сразу понял, что имелось в виду, но позже осознал сюрреализм информационной политики, когда говорить больше не о чем.

В голове Харикова загорелась лампочка «Внимание». Он вспомнил, что у жены день рождения и надо бы ее поздравить.

Он не отмечал свои праздники, так и не сумев убедить жену, что ход времени и числа на календаре – это не одно и то же. В дни своего рождения он выключал телефон, не принимал подарков и поздравлений, мотивируя тем, что роды его были тяжелыми и в этот день, день рождения, он испытывает родовые муки и веселье неуместно.

В первые годы жена плакала, не понимая, почему он такой, потом привыкла к его закидонам, но подарков ждать не перестала.

Хариков еще полежал полчаса, пытаясь заснуть и проснуться здоровым, но обмануть организм не удалось, плоть требовала чаю и супа, а голос плоти сильнее голоса разума.

Он решительно встал, пошел в ванную и увидел свое лицо. Это существительное было большим преувеличением: в отражении зеркала торчала морда, старая, жеваная, красная и мятая, как сарафан девушки, изнасилованной казачьим эскадроном.

«Да, – подумал Хариков, – как надо любить деньги, чтобы спать с такой рожей!» Эта мысль настроения не улучшила, но на место его поставила, как вчера в ночном клубе, где на писсуаре был наклеен стикер: «Не льсти себе, подойди поближе».

Душ смыл все сомнения, чай и суп открыли глаза, и в них забрезжил свет в середине тоннеля.

Он позвонил в фирму «Интерфлора» и попросил послать жене в отель цветочную композицию. Менеджеры обещали прислать в течение часа. Хариков решил вспомнить молодость и написать жене послание в стихах – раньше он писал их тоннами, пылая страстью.

Взяв бумагу и ручку, он напряг воображение, но первое, что пришло в голову – «Я вам пишу», – оказалось знакомым, однако, кроме песни Киркорова «Единственная моя», ничего не приходило в голову. Он врать не стал, вспомнив вчерашнее, и стихи отбросил. Муза ушла, видимо, к другому мужику – если женщина уже дала, тут не до стихов. «Добавим денег на подарок», – утешил себя Хариков.

Позвонили в дверь, на пороге стояла симпатичная девушка, очень похожая на вчерашнюю гейшу. Он приятно удивился, что на пороге трепетная лань, а не старая сука с лицом работницы дэза, – бывало, зайдешь в поезде в вагон СВ и ждешь, что в купе зайдет девушка, а заходит мужик с кривой рожей, тоже ожидавший увидеть вместо тебя что-нибудь менее противное.

Лань зашла с альбомом, цепким глазом оценила обстановку и поняла, что здесь можно рассчитывать не только на чаевые, но и на более серьезные бонусы, если фишка ляжет.

Прикинув возраст клиента и стоимость квадратного метра, она решила прилечь только за триста и внутренне собралась, концентрируя обаяние.

Хариков в альбом не смотрел – он разглядывал девушку, она заметила, расстегнула две пуговки на фирменной рубашке, и декольте открыло взору Харикова картину «Утро в сосновом бору». Он почувствовал себя медведем, собирающим малину, и в его ушах зазвучала песня «Ягода малина нас к себе манила…».

Девушка заволновалась: платить за квартиру нужно было еще вчера, осень не за горами, а сапоги надо менять. «Скажу четыреста, дядька вроде бы нормальный», – решила она.

Хариков готов был включиться в эту игру, но, вспомнив свои мысли в душе и отражение в венецианском стекле, решил, что ничего не будет. Он решил уйти из секса на заслуженный отдых, сам, как Кафельников из «Большого шлема», вовремя зачехлив ракетку.

Девушка поняла, что сапоги пролетели мимо и голубь надежды унес в Америку дензнаки Федеральной резервной системы. Если сапоги отдать в ремонт и нашить на них стразы, можно продержаться до весны, а там, слава богу, босоножки и Турция, где возможны варианты.

Они расстались недовольные друг другом: Хариков тем, что принял жесткое и непопулярное решение, она еще раз убедилась, что все мужики козлы и жадные.

На берегу Женевского озера в отеле плакала женщина, глядя на букет из далекого прошлого, когда Хариков умел писать стихи и дарил одну розу, согревая ее на груди, в рваном пальто, в холодном подъезде чужого дома, где они встречались, не зная своего будущего.

Аз есмь человек?

Хариков сидел в пятницу дома трезвый и злой, не находя себе места. Жена с дочкой уехали на дачу, и образовался выходной, суббота, который он планировал провести с одной девушкой, трепетной ланью из отдела маркетинга. Связь их была вялотекущая, она хотела его пять раз в неделю, а он готов был отдать себя раз в месяц – и все. Желательно было сделать это на работе в пятницу, в своем кабинете, без прелюдии, но с выпивкой, а-ля фуршет. Вино у него было – осталось после новогодней корпоративной пьянки, фрукты и конфеты ему и так приносили из буфета раз в неделю, как руководителю второго корпоративного круга, – первый круг получал еще и бутерброды, но Хариков пока еще не дорос до таких высот. «Какие твои годы!» – говорил ему руководитель департамента, бывший директор НИИ, а ныне член совета директоров корпорации «Инвест-гарант», симпатичный старикан, продавший свой НИИ в обмен на пожизненные привилегии. Годы Харикова перевалили за сорок, он считал себя мудрым и достойным человеком с маленькими слабостями, но с высокой самооценкой.

Хариков днем послал лани эсэмэс с предложением слиться в экстазе на рабочем месте, но получил отказ – девушка хотела по полной программе: ресторан, караоке, отель, пришла на работу в новой шубе и сапогах со стразами, а в предложенном сценарии этого не предполагалось. Она надулась, отказала Харикову, и его план рухнул: он не хотел в ресторан – дорого и можно нарваться на знакомых, караоке он просто презирал как член клуба самодеятельной песни, его колотило, когда на пьянках сотрудники выли под телевизор песни про Чебурашку и «А нам все равно!». Ему было не все равно, он вырос на Окуджаве и Галиче и переступить через себя не мог. С отелем он тоже смириться не мог – зачем, если пыл его ограничивался часом, а минимальная оплата взималась за семь часов? Вообще он не любил ночевать не дома, а проснуться с чужим человеком с утра для него было и вовсе невыносимо. Он с утра себя ненавидел, а чужих просто не переносил.

Отказ его огорошил, он позвонил лани, послушал ее лепет: «Мы нигде не бываем», – обозвал ее неблагодарной свиньей, намекая на бонус перед Новым годом, и в сердцах послал ее туда, откуда она, поломав его план, спрыгнула.

Делать было нечего, он посмотрел в Интернете «Досуг», понял, что о нем там нет ни слова, и поехал в пустую квартиру, переполненный и нереализованный.

«Вот суки, – думал он, кувыркаясь в дорожных пробках, – чего надумали!» – и вспоминал благодатное время пятнадцатилетней давности, в период застоя, когда девушки были другими.

Выпьешь с ними вина венгерского «Токай», песенку споешь про виноградную косточку, и все – любовь в фотолаборатории под красным фонарем или в ротапринтной в условиях антисанитарных, под страхом, что начальник застанет. Вот это любовь! А что сейчас? Одна корысть и бездуховность, кроссворд не с кем разгадать. Раньше любой младший техник во сне мог ответить: «Приток Иртыша?», «Роман Помяловского?»

На работу как на праздник ходили. Главное – ко времени успеть. Пришел, на стул упал, потом чай, обмен мнениями: что читали, как Смоктуновский во МХАТе, Фолкнер, Воннегут? Не успеешь обсудить – обед, потом настольный теннис – и в кабинет, поспишь с закрытыми глазами, упершись локтями в щеки, типа думаешь, а тут буфет в три часа откроют, опять тусовка, чай, пончики и незаметно пять часов, домой.

Конфликты были: кому какой заказ положен, кому с красной рыбой, а кому балык, – это в понедельник. А в пятницу – грильяж, «Мишка», вафли «Лесная быль» и карамельки.

Когда делили дубленки и детские комбинезоны, войны разгорались нешуточные, ветераны все забирали, остальным говорили, как и теперь: «Какие ваши годы!» Вот и годы пришли, дети выросли, дубленки 24 часа в сутки, а счастья нет.

Так думал Хариков по дороге домой, слушая по радио, что на выборах отменили графу «Против всех». Он на выборы не ходил с третьего класса средней школы, когда его прокатили, не выбрав звеньевым в пионерском отряде, а дали жалкую должность санитара звездочки. Он запомнил и в демократию больше не верил. Люди по радио орали, что это наступление на права человека, имея в виду себя, но Харикова это развеселило. Он по телевизору смотрел только «Новости» вместо юмора и сатиры. «Новости» заменяли ему все жанры, он смотрел их без звука и смеялся, как подорванный, придумывая свой текст.

Дома было тихо, он лег и стал листать телефонную книгу, чтобы найти какое-нибудь животное вместо лани, дабы совершить задуманное.

Он решил сыграть и провернул справочник номеров закрытыми глазами, выпала К. Он давно не видел ее, они познакомились в подмосковном пансионате на семинаре личностного роста, куда Харикова послала корпорация. К. тоже была там как потенциальный кадр на повышение в своей компании.

Они ходили на лекции и тесты, участвовали в деловых играх и пили вечерами, поднимая корпоративный дух. Все это сборище напоминало Харикову школы комсомольского актива, где тоже читали лекции и где предавалась разврату передовая советская молодежь.

К., сверстница Харикова, привлекла его своей естественностью и полным отсутствием пошлого жеманства и желания поиметь его и развести на отношения. Он узнал, что она не замужем – муж бросил ее год назад, стремительно разбогатев, ушел от своего прошлого в светлое настоящее, где ему никто не напомнит с упреком, кем он был, а станут аплодировать тому, кем он стал. Он ушел и оставил ей их первую квартиру в Марьино и дочь. В новой жизни они стали помехой, в новой жизни все должно быть новое – и дом, и жена, и дети.

К. отпустила его, не спорила, внутренне собралась и замерла, ничего уже не ожидая: ей в жизни приходилось терпеть, в детстве она жила с отчимом и с десяти лет мылась в ванной в темноте: он любил подсматривать из окна в кухне, а в 16 лет она уехала в Москву со своим бывшим мужем, где они пережили много всего, и вот он ушел, а она осталась.

Харикову ее одиссея была интересна, как книга, – он перестал читать, как только их стало огромное количество, а читать нечего, многое он прочитал в прошлые годы. Он помнил, как потерял сознание в туристической поездке в Болгарию в 85-м году. Он увидел и купил все, что увидел, и пер чемодан с Булгаковым и Пастернаком, чем очень удивил тещу, которая ждала люрекс и кримплен, но ничего не получила.

Целую неделю Хариков и К. провели вместе. На заключительном банкете Хариков перебрал и совершил необдуманный поступок: позвал К. к себе в номер, и она пошла. Сумбурная ночь утолила буйные фантазии Харикова, и он позволил себе все, о чем дома помыслить не мог. Покладистая и умевшая терпеть К. спровоцировала Харикова: он заставил ее стать в эту ночь Клеопатрой и портовой шлюхой, такого свинства он себе до этого никогда не позволял, и ему понравилось. К. утром ушла, и на завтраке Хариков встретил ее не без робости и легкого мандража. Ему было неловко за свои фантазии, но К. вела себя ровно, и Хариков порадовался, что объясняться не потребовалось, взял телефон и уехал.

К. не очень удивилась поведению Харикова ночью, она знала за собой этот грех, муж тоже вел себя подобно Харикову, – видимо, она невольно провоцировала мужчин на такое поведение. Сначала ее это расстраивало, но потом она и сама стала находить в этом удовольствие. Она хотела сказать Харикову, чтобы он не парился по этому поводу, но не смогла. Ночь ушла, и вместе с ней растаяли, как сон, ее зыбкие надежды на продолжение этой связи. «Так бывает, – думала К., – у других и этого нет».

Хариков набрал номер и услышал ее голос, ровный и бесстрастный. Они поговорили о пустяках. Прошло полгода после их встречи в пансионате, но с каждой новой, ничего не значащей фразой у Харикова возникало непреодолимое желание вернуться в ту ночь.

К. не требовала объяснений полугодовому молчанию и на его предложение приехать спокойно ответила, что не против, и продиктовала адрес.

Хариков ехал в Марьино долго, напряженный и распаленный воспоминаниями, он летел, как снаряд, начиненный порохом желаний.

Он вошел в квартиру, там была кромешная темнота. К., взяв его за руку, привела в спальню, завязала ему глаза и раздела. Он опять стал тем, кем хотел, поняв в конце концов, кем был в прошлой жизни. Он чувствовал себя хищником, рвущим косулю в далекой стране, которую видел в любимой «Национальной географии».

Все закончилось под утро, стремительно и без слов. Он уехал домой, ошеломленный новым знанием о себе, заехал в ночное кафе, набрал гору еды и ел жадно, как солдат после боя.

Он давно потерял аппетит юных лет, когда влетал в дом после дворового хоккея и метал все подряд, не глядя в тарелку.

Он был пуст и одновременно полон, его голова была чиста, никаких сомнений и рефлексии. Он приехал домой, упал на кровать не раздеваясь и заснул. Проснулся он вечером к программе «Максимум», где показали сюжеты, которые не испугали. Он засмеялся, глядя на ведущего, которому, видимо, давно не давали.

Когда Тамаре исполнилось сорок лет…

Когда Тамаре исполнилось 40 лет, с ней что-то случилось. Муж ее, ровесник и приличный парень, был, на зависть знакомым, всем хорош, не страдал пороками, работал и выполнял супружеский долг с удовольствием. Сын, ее радость и солнце, учился и не беспокоил маму кризисами самоидентификации. В общем, жаловаться было не на что, но навалились смертная тоска и ощущение, что жизнь остановилась. Подруг Тамара не имела, выйдя замуж в двадцать лет, нашла все ответы в семье, и потребности излить душу постороннему человеку не было. Родственников из далекого города не привечала – не хотела обременять мужа людьми, ей чужими, а ему тем более. Ей хватало денег, любви, маленькой квартиры и лифчиков из ларька в подземном переходе. Нет, нельзя сказать, что она была непритязательна, но принцип необходимости и достаточности ее полностью удовлетворял. Она не читала журналы «Караван» и «Cosmo», не интересовалась, как бил Валерию бывший муж и что ест на завтрак Алла П., – ей дела до них не было. По старой советской привычке она читала книжки не новые, а те, которые печатали в толстых журналах в ее юности и в ее мире, нежном и яростном. Новое время ее не испугало, она не поддалась новым соблазнам, сохранила лицо и душу в опоре на собственные силы.

Ее раздражал вой ровесников, что все плохо, а у Абрамовича хорошо, она, глядя на него, не думала, что у него так о’кей, она вообще не думала о нем, а заодно и о Буше, и принцессе Диане, и Николае Караченцове, который ей когда-то нравился в «Юноне».

Ее маленький мир из мужа и сына, их заботы и здоровье – вот что занимало ее двадцать лет, и ей этого хватало. А теперь что-то случилось: она стала думать об этом и ничего не придумала.

С весны она перестала ездить с семьей на дачу, оставаясь дома, лежала в постели в жуткой тоске и депрессии. По новой моде она пошла к психоаналитику, но, увидев толстую несчастную женщину, которая за шестьсот рублей в час выслушает рассказы о чужих неприятностях, поняла, что неизвестно, кто кому должен помогать, и ушла, заплатив психологине за ее желание купаться в чужом дерьме.

В ту же ночь она быстро собралась, оглядев себя в зеркале, увидела в отражении стройную молодую женщину, еще без признаков разрушения и вполне милую. Она приехала в клуб эконом-класса, где все было как у больших, зато без понтов и узнаваемых лиц.

Музыка ей была незнакома, но она пошла на танцпол без стеснения: она посещала занятия по шейпингу и чувствовала себя неплохо. В перерыве возле стойки к ней подошел юноша в возрасте ее сына и заговорил с ней, как с девочкой: в темноватой атмосфере клуба он принял ее за объект и пытался ее обаять. Она сказала мальчику, что она тетя и он ошибся, но он настаивал и очень развеселил ее неуклюжими действиями, которые ей были приятны. Он проводил ее домой, взял телефон и вечером забомбил ее эсэмэсками, что хочет ее, и другими милыми глупостями, которые она не слышала двадцать лет.

В течение всего вечера она играла с мальчиком в игры, правила которых сама устанавливала, он рассказывал ей про свои желания, она смеялась, он снова звонил, и к ночи она позволила себя уговорить на свидание в кафе, которых стало видимо-невидимо. Они сидели в кафе уже третий час, и она не решалась пойти с ним в гостиницу, проигрывая в голове, что ее там ждет. Она, собираясь на встречу, после душа придирчиво осмотрела себя в ванной, видимых причин для беспокойства не нашла, но трусы новые надела на всякий случай, и вот он наступил, этот случай. Она решилась и сказала:

– Ну, пошли в твой придуманный рай!

Мальчик обрадовался, слегка занервничал, но старался держать себя в руках – с ногами он не справился, она заметила, что они у него дрожат.

В гостинице, где время для любви продают по часам, ей стало неудобно перед администратором, глядевшей на нее с презрением и сожалением, она читала в ее глазах: «Что же ты, всю совесть потеряла?» Было неприятно, но объяснять, что это в первый раз, не хотелось, да и стерва эта за стойкой ей бы не поверила, повидала, видимо, здесь немало таких. Сама администратор, женщина семейная и порядочная, такого блядства не понимала, она по производственной необходимости иногда давала людям из налоговой и милиции, но это бизнес, ничего личного.

Тамара в номере кувыркалась с мальчиком недолго, неловкость ситуации она исправила, выпив в мини-баре несколько порций виски. Малыш пыхтел, стараясь удивить тетю приемами, освоенными по Интернету, но небо в алмазах она не увидела: мешали потеки на потолке от протечек. В перерывах оказалось, что говорить с ним не о чем, пришлось смотреть телевизор. Показывали сериал, где менты расследовали какое-то убийство. Мальчик смотрел так увлеченно, что чуть не забыл, зачем пришел, а потом вообще заснул от волнения и засопел, как сын на даче после футбольной баталии.

Тамара тихо собралась, укрыла юного совратителя и поехала домой.

В голове ее рассеялся туман, и все приобрело цвет, вкус и запах. Она решительно пошла на кухню готовить ужин для своих мужчин. Они приехали поздно вечером, шумные и веселые, обняли ее, съели весь холодильник, а она сидела напротив них и не могла отвести глаз.