Читать книгу "Байки грустного пони (сборник)"

Секс по телефону

Много нового принес капитализм в нашу жизнь. Если раньше чего-нибудь хотелось в пять часов утра: ну выпить там или девушку, – то решить эту проблему было архитрудно. Выпить можно было у таксистов или в ресторане Шереметьева. А вот любовь в пять часов утра – это только по месту жительства, и то если жена дома, а не на ночной смене на швейной фабрике. А если жену не хочешь? Телефоны у людей были, а секса не было. Два этих понятия соединились только после падения Берлинской стены. Позвонить по телефону, услышать пленительный голос и сказать чужому человеку все, в чем самому себе признаться стыдно… Конечно, русскому человеку говорить об этом менее интересно, чем делать. Мы любим сначала сделать, а потом поговорить, наоборот – это извращение. Но услуга была, и люди звонили в основном из любопытства попробовать, как мохнатый заморский, а потом, как всегда, яблочко родное из сада укусить и свою родимую оприходовать без лишних слов.

Хариков не звонил много лет, повода не было, но однажды пришлось – судьба так распорядилась. День стоял яркий, теплый. Лето, все на дачах, мужчины свободны от оков семейных с мая по сентябрь. Начинается свободное падение. Вот такой понедельник свел Харикова и группу товарищей, которые выпили на завтрак. Потом был обед, переходящий в ужин, а закончились игры – все по домам.

С первыми лучами солнца приходят желания. Любви неземной хочется, а платная любовь в России в часы предрассветные имеет специфическую особенность. В это время все спят, кроме желающих: девушки, охранники, диспетчеры. Найти кого-нибудь в это время невозможно за любые деньги – спать хочется. А кому не хочется – пусть думают заранее. Мы не немцы. Кто из нас днем будет думать, что ему захочется утром? Хариков звонил уже сорок минут по всем известным адресам, чтобы купить любовь. «Нельзя купить любовь», – пели мальчики из Ливерпуля и были правы. Хариков позвонил в платную справочную службу и попросил дать номер «секса по телефону». Оператор-информатор брезгливым голосом ответила, что у них таких номеров нет. «И вообще, мужчина, посмотрите на часы. Шестой час, как вам не стыдно!»

Хариков был удивлен высокоморальными принципами и подумал, почему вместо номера ему дают советы и ставят оценки. Делать было нечего, спать не хотелось, желания рвались наружу, как партизаны из горящей избы.

Время тогда было доинтернетовское, и газеты покупались пачками. Пролистав их все, Хариков не нашел заветного номера. Инстинктивным движением он подобрал с пола клочок газеты «Знамя демократии», и – о чудо! – в углу, около рецепта маски из мочи суслика, горел призывно заветный номер: «Секс по телефону для состоятельных господ». Денег у Харикова с вечера не было – проиграл в казино, мудак, но делать нечего, надо платить по счетам. Номер был длинный, с кодом – то ли Гондураса, то ли Гвинеи-Бисау. На самом деле блондинка с пленительным голосом жила в Тушине с мамой, собакой и зарплатой бюджетницы. В детстве она посещала театральную студию при Дворце пионеров, была звездой, очень органично топилась в пруду, играя Катерину из «Грозы» Островского.

Навыки актерские помогли при найме в данную службу, где она прошла кастинг, надела наушники и стала тянуть лямку секс-рабыни за десять рублей в минуту. Ее удивляло, что в школе, где она сеяла доброе и вечное, ей платили эти деньги за сорок пять минут.

Рынок есть рынок, а на рынок она ходить любила. С ее зарплатой она могла только смотреть. А так хочется всего, вот и приходится слушать эти речи похотливых козлов в часы предрассветные. Хариков набрал номер, долго соединяли под музыку из фильма «Девять с половиной недель». Он видел его в видеосалоне МЭИ на Энергетической улице двадцать лет назад. Голос из далекого Гондураса ответил: «Слушаю, милый».

Хариков слегка оторопел. Что говорить, он не придумал и тупо сказал: «Здрасте!» Он подумал, что это глупо и надо все прекратить, но на другом конце провода зажурчал хриплый и задушевный голос, который попросил: «Опиши себя».

Хариков думал о себе хорошо, но не настолько, чтобы представлять себя Полом Ньюменом, которого он не видел, а вот фамилию запомнил – она ему просто нравилась на слух.

Он решил не врать и сказал, что он карлик из Подольска, ему пятьдесят семь лет, временно не работающий, что было правдой. Он два дня пил и на работу не ходил, хотел сказать, что он без вредных привычек, но, вспомнив вчерашнее, не смог. Во рту был сушняк, описывать свои физические кондиции он не стал – не гордился он своей дельтовидной. Он даже не знал, в какой части тела она находится. Возникла пауза, и она стала описывать себя подробно, как на глобусе, – где выпуклости и впадины, где леса и пустыни. Все это отрепетировано для увеличения трафика и, соответственно, гонорара.

Описание прелестей не убедило, все оказалось лоховской разводкой, а этого Хариков не любил.

Он решил поломать сценарий услуги. Когда его наложница в удаленном доступе запыхтела с придыханиями и дрожащим, с тренированными интонациями нетерпения голосом сказала: «Войди в меня!» – Хариков ответил: «Стоп! Я надену презерватив!» На том конце провода повисла пауза, реальная, видно, что-то упало. Потом совершенно другой голос произнес: «Спасибо, какой ты заботливый!» Хариков с ужасом узнал голос классной руководительницы своей дочери, преподающей литературу и язык. Он нажал отбой и тупо сидел несколько минут, переваривая произошедшее. Переварив, он почувствовал неловкость за спектакль, устроенный из-за блажи и дурости своей. Он представил учительницу, заработок которой за год он бездарно проиграл. Он пошел в душ, долго стоял там, потом вышел из дома, выпил водки, съел суп. Неприятности отступали по мере наступления винных паров, решение пришло мгновенно, как таблица Менделееву: надо перевести дочь в другую школу, а то там научат!

Ночь 63-го года

1 января Хариков, как всегда объевшийся и разочарованный, не находил себе места. Он вернулся из клуба, где жена заставила его встречать Новый год в компании не менее тысячи идиотов и их детей, изображающих радость от того, что еще на год приблизились к смерти – охуенный повод радоваться под бой курантов с бокалом в руке.

Хариков мрачно взирал на это безумие и не понимал, что заставляет этих людей сбиваться в толпу и бить копытами до утра под музыку и взрывы петард.

Он много лет назад понял, что праздники выдумали люди, которым неинтересно с собой каждый день, – вот и придумали десять дней в году веселиться. На каждый день придумать себе повод непросто, да и не надо, надо уметь жить скучно – это требует большей выдумки.

Он вспомнил свой первый Новый год в седьмом классе, когда две сестры-одноклассницы пригласили к себе домой весь класс встретить праздник по-взрослому, с вином и с танцами.

Эти две девочки выделялись крупными формами и прославились тем, что их мама, одинокая женщина, тренировала им походку и учила прочим методам обольщения. Хариков подслушал, как они рассказывали одноклассницам, что надо ходить так, чтобы жопа выписывала восьмерки. Они советовали зажимать карандаш между ягодицами и идти так, чтобы карандаш описывал воображаемую восьмерку, или, точнее, знак бесконечности.

Много лет спустя у Харикова была знакомая модель, рассказавшая ему по секрету тайну своей головокружительной походки: их учили зажимать в то место маслинку. Хариков тогда восхитился своими одноклассницами и их мамой, которая не желала дочерям своей одинокой доли. Она была пионером в этой сфере в далеком 63-м году в Калуге, а в Париже об этом тогда не знала даже Коко Шанель.

Хариков сдал деньги на новогодний ужин, не спросив маму: он боялся, что она его не пустит в ночное, но он хотел и рискнул, разбил копилку типа «свинья» и сдал накопленное на складчину (это в далекое советское время означало праздник, где все платят свою долю, сейчас многие норовят уйти из-за стола до расчета – вот такой у них расчет, особенно у тех, кто во многом преуспел).

Из класса деньги сдали семь девочек и пять мальчиков, остальные не были готовы к взрослой жизни. Группа заговорщиков сразу повысила свой рейтинг, независимо от успеваемости и положения в пионерской дружине.

Кирик и Абазовский купили вина, мама сестер сварила холодец и настругала винегрет, еще обещали на десерт мусс из клюквы – деликатес, которого сегодня не найдешь.

Харикову поручили найти пластинки для танцев. Дома у него было две пластинки – А. Райкин и оркестр Камчатской филармонии с песнями о рыбаках. Больше в его фонотеке ничего не было, но он нашел у соседа, взял в аренду «Мелодии зарубежной эстрады» и гибкие пластинки из журнала «Кругозор». Пришлось заложить перочинный нож с крестиком – самую дорогую вещь у Харикова в седьмом классе.

31 декабря он подошел к маме и поставил ее перед фактом: он сдал деньги и надо идти. Мама повела себя странно: отпустила, получив от него слово, что он останется до утра и не будет пить.

Хариков через много лет никак не мог понять ее мотивы: он сам был дважды отцом и отпустил свою дочь на ночь из дома только в 21 год и не спал до утра, рисуя страшные картины группового изнасилования на турбазе «Связист». Сына он вообще не отпускал из дома до армии. На их доводы: «А ты сам почему в четырнадцать лет ушел?» – он им говорил: «Другое время было, ребята». Однако понимал, что врет, просто трясся над ними – вот и все.

В семь часов вечера Хариков стоял у дверей дома, где планировалась новогодняя феерия в исполнении группы пионеров средней школы с биологическим уклоном.

Дверь открыли две сестры. Хариков их не узнал – они выглядели как девушки из фильма «Человек-амфибия», а Хариков – как персонаж книги «Витя Малеев в школе и дома». Его послали на кухню резать хлеб. Пока он это делал, пришла двоечница Чернобаева в капроновых чулках и в губной помаде, над губой у нее чернела мушка. Хариков даже испугался за нее: ему показалось, что она сошла с ума, но она была весела и совершенно не переживала по поводу своей успеваемости.

К восьми подтянулись все, мама-хозяйка накрыла на стол и ушла, пожелав им счастья и мирного неба.

Хариков менял пластинки и никак не мог решить, пить ему или не пить. Решил не пить.

Все остальные выпили красненького, из девочек пили Чернобаева и сестры Бэрри – так Хариков их стал называть, он слышал эту пластинку, на конверте которой была фотография двух девушек, похожих на одноклассниц, таких же ярких и недоступных. Начались танцы. Звездой была Чернобаева: она крутила задом покруче сестер, видимо, отсутствие успехов в школе компенсировала навыками, приобретенными в общежитии, где жила с мамой в окружении настоящих мужчин. Она собиралась после седьмого класса в ПТУ и готовилась к взрослой жизни основательно.

Кирик и Абазовский, главные кавалеры класса, шли нарасхват, были пьяные и здоровые. Хариков заведовал пластинками, а Василевский и Шаров не отходили от стола: они ели холодец и винегрет, а потом сели за шахматы и играли на торт, который стоял на подоконнике и ждал, когда Шаров грохнет Василевского в пяти партиях.

Остальные девочки, кому не достались кавалеры, делали вид, что им очень весело, и шептались, поглядывая на чулки Чернобаевой и бюстгальтеры сестер, которые те нагло демонстрировали под прозрачными блузками. Остальным в те годы показать было нечего, и они осуждали этих бесстыжих дур и ходили в кухню поправлять бантики и рейтузы, чтобы не выпирали во время танцев.

Хариков тоже волновался за свой внешний вид: мама заставила надеть кальсоны, но он их снял в подъезде и теперь боялся, что они выскочат из рукава пальто, которое валялось в куче в коридоре.

Он менял пластинки и смотрел во все глаза на Чернобаеву, которую недооценил. Она блистала во всех номинациях. Когда она кружилась в своей короткой плиссированной юбке, он увидел, что она без трусов. Он не поверил своим глазам, но это было так – видимо, трусы были, но он еще таких не видел. Чернобаева заметила его взгляды и продолжала эпатировать классную общественность, потом все пошли на кухню и стали курить. Хариков решил здесь не отставать и тоже закурил; курили болгарские сигареты «Джебал», маленькие, с белым фильтром и очень противные, они пахли осенними листьями и лосьоном «Свежесть». Свежесть была такая, что хотелось на воздух, чтобы не задохнуться.

После двенадцати вышли на улицу и катались на санках. Кирик и Абазовский катали сестер и падали с ними в снег надолго и, по-видимому, с конкретной целью. Хариков стал ишаком у Чернобаевой, но она с ним не падала в снег – он затаскивал санки на гору, а запрыгнуть на ходу не успевал, так и не вышло у него цыганского веселья.

Без кальсон стало холодно, и Хариков вернулся в дом, где Шаров окончательно разбил Василевского в шахматы. Они ели торт и собирались домой, получив от праздника все, что хотели.

Девочки в рейтузах и без лифчиков тоже стали собираться домой – их время еще не наступило.

Остались сестры Бэрри и Чернобаева, мужчин тоже было трое: Хариков и два орла. Пьяные и решительные, они выключили свет, и танцы стали медленными. Хариков понял настроение аудитории, но решил не дергаться: непонятна была ситуация, кто с кем, и он надеялся, что и ему в конце концов что-нибудь обломится, но не обломилось.

Сестры захватили двух лучших, а Чернобаева, оценив расклад, выпила вина и, помычав недолго, заснула на кровати, задрав юбку на радость Харикову.

Хариков ставил музыку, пары сопели и пыхтели, Чернобаева лежала во всей красе, и вид ее будоражил Харикова, но стали слипаться глаза, и он лег рядом с ней на пионерском расстоянии и скоро заснул. Его время тоже не наступило.

Часы

Я никогда не любил носить часы, не мечтал о них, не было у меня необходимости считать свое время таким важным, чтобы контролировать его с точностью до минут.

С детства приходилось жить по чужим часам: в школу будила мама, и там были часы, на заводе часы тоже висели на всех углах, то есть многие годы чужие часы отсчитывали мое время. Потом я узнал, что есть часы биологические, я их чувствовал, но они шли как-то не в ногу с часами на Спасской башне. Я не любил праздники и дни рождения, потому что мой календарь, записанный в другом месте, давал мне другие числа для радости и веселья.

Собственный календарь приносил много неудобства: я помню, когда-то в институте, на похоронах нашего преподавателя, захлебнувшегося блевотиной после пьянки, познакомился с чудесной девушкой. Нас послали на панихиду, мы с девушкой несли крышку гроба, и в нашем календаре был праздник. Мне никогда не нравился Новый год, елка мне тоже не нравилась, хотелось подарка, но у взрослых были часы, по которым выдавали подарки. Измученный ожиданием, ты получал пакет, сразу запускал туда руку и пытался выловить самое ценное: мандарины, а потом шоколадные конфеты, – брезгуя в этот момент карамелью и вафлями.

Детское ощущение обожравшегося на празднике человека живет до сих пор. С годами к этому добавились тяжелое похмелье и глупости, сказанные или совершенные. Пример остановившегося времени – 1 января Нового года.

В этот день вся страна лежит на диванах с больной головой, не понимая, день на дворе или ночь, и смотрит тупо «Голубой огонек», где любимые артисты веселятся в ноябре, изображая бездарно натужное веселье с заранее записанными аплодисментами.

Первые часы появились у меня перед уходом в армию. Мама решила, что они мне понадобятся, и купила простенькую «Победу» в надежде, что их не украдут.

Часы, как золотые зубы на Востоке, – последняя ценность на случай, если ничего уже не осталось. Их можно продать и спасти себя от голодной смерти или откупиться от других напастей. Такой день однажды наступил в Северном Казахстане, где я завершал службу в Советской армии. Август в Казахстане – это последние дни перед наступающим холодом, и в такой яркий солнечный день мой календарь назначил праздник – так захотелось человеческой еды, что я продал солдату Байкову свою «Победу» за три рубля. Цена, предложенная мной, привлекла хозяйственного Байкова, он выдал мне три рубля и почувствовал себя на десятом небе.

Время остановилось в кафе возле рынка. Я купил себе две порции мант и три пива марки «Жигулевское». Первую выпил, открыв зубами, и, пока ждал манты, купил газету и стал читать. Манты, пиво и газета с тех пор – определение счастья для юноши, мечтающего о вольной жизни без сапог и погон. Этот день отмечен в моем календаре красным цветом.

В моей собственной жизни получалось, что часы появлялись у меня только тогда, когда надо переждать время до момента, когда они не нужны. Только в такие редкие случаи полного затмения наступала радость и время останавливалось. Прибор мучительного ожидания исчезал физически из моей жизни. Если на душе хорошо, я всегда снимаю часы и забываю о времени.

Я знал способ проверить свое отношение к женщине, лежащей рядом. Если ваше чувство больше, чем желание получить по инстинкту, то посмотрите на ноги и руки.

Если вы не сняли часы и носки – это не любовь, и то, что вы без трусов, ничего не значит. «Так природа захотела», – поется в известной песне.

Снимать часы приходится все реже и реже. Сейчас я ношу дорогие часы с турбийоном, где много циферблатов и стрелок, есть вечный календарь и номер, говорящий, что ты записан в число людей, время которых наиболее ценно. Но все-таки без часов-наручников лучше, они держат тебя на привязи и заставляют ждать, когда весь этот механизм отсчитает твой путь всеми своими циферблатами во всех часовых поясах.

Полупроводник

У П.П. сегодня было два мероприятия: свадьба и поминки. В зале ресторана накрыли стол для поминок, людей ждали к трем, к шести в том же зале ждали свадьбу. Меню было таким же, только на поминках поставили кутью, а так все то же. П.П. пришел на поминки с открытия памятника, где продрог на ветру, и выпил рюмку за свое здоровье. Одет он был строго: пиджак типа блейзер и черная бабочка для скорби, одежда была универсальной и для балета, и для сауны. Подъехали люди с кладбища, молча выпили, потом вспомнили покойника – какой он был великий человек, мастер художественного слова, сама доброта. Никто этому не верил, даже вдова, так как был он дрянь, бездарный писака и тиранил семью до самой смерти. Живой он слова доброго не стоил, а сегодня был его день. После пяти рюмок скорбь куда-то ушла, стали тихо рассказывать анекдоты. Жена сказала: «Пусть, он очень это любил». Потом подали горячее, все сняли пиджаки, образовался гудящий рой с укромным хохотком, и если бы не портрет с рюмкой, то это собрание можно было бы перепутать с юбилеем. К пяти часам все стали уходить, осталась только небольшая группа, которая всегда есть на всех застольях: их невозможно выгнать даже с поминок. П.П. домой перед свадьбой не поехал – да и зачем? Пробки. Бабочку поменял на красную, перешел линию невидимую и сразу оказался за свадебным столом, который уже накрыли. Свадьба вскоре началась, часть гостей он видел на поминках, но виду не подал. Веселья особого не было, но ели хорошо: невеста была немолода, вступала в четвертый брак, в этом же зале год назад она плакала безутешно по оставившему земную юдоль мужу – поэту ниже средней руки, прославившемуся поэмой-пародией «Кому на Руси жить хорошо» с масонской подоплекой. И вот год спустя свадьба с венчанием. Новый муж, отставник из внутренних органов, нашел в ней любовь и музу – он писал детективы с погонями и перестрелками, хотя всю жизнь просидел в кадрах. Муза была прекрасна, как молодая сирень, сделала к свадьбе круговую подтяжку и коррекцию фигуры посредством фуросемида и бисакодила. Платье заказали с корсетом, для особой притягательности с железными обручами, с конским волосом и моржовым усом. Это сооружение стянуло место, где была талия, так что лицо ее стало бордово-пунцовым от недостатка кислорода в нужном месте. Розовая вуаль сменила черную, и ожидания переполняли ее. Первой брачной ночи она не боялась – столько лет провела в писательских объятиях! Молодой автор ее испугать не мог – мастерство не пропьешь. П.П. плотно закусил и выпил, он проголодался после поминок. Невесту он знал с юности, когда-то в далекие семидесятые по пьянке сумел завалить ее в буфетной родного ресторана. Глядя на нее после многолетнего перерыва, он решил повторить, да и невесту он никогда не пробовал – мужчина в настоящее время он был с деньгами и положением и приглашен был как свадебный генерал. Он подсел к новобрачным, сказал ничего не значащие слова. Вышло весомо и многозначительно. Он обнял невесту за вновь образовавшуюся талию, шепнул ей в ухо, позвал в буфетную – войти в ту же реку второй раз и опровергнуть эту сраную философию, из-за которой его выгнали из университета много лет назад. Невеста вздрогнула, напряглась, но не сильно. Корсет мешал. Она решила, что легкая разминка перед боем не помешает, даже наоборот. Вернувшись из подсобки, она обняла жениха и поцеловала его в седую плешь. Все закричали: «Горько!» – а ей, разгоряченной воспоминаниями, было сладко. Тамада, старый мудак из Москонцерта, стал рассказывать мохнатый монолог голосом Левитана о том, что сегодня в космосе соединились два корабля – «Жених» и «Невеста», бортовые системы работают нормально, стыковка произойдет по адресу метро «Аэропорт». Все смеялись старой шутке времен Белки и Стрелки, первых космических пассажиров. Потом невеста бросила букет, все ловили, сбивая посуду. Он достался собачке, хозяйка которой была лютой подругой невесты. Собачка бегала по залу в поисках кобелька, но не находила. Старая была собачка, слепая уже, но шанс свой упустить не желала. П.П. посадил невесту к себе на колени, как много лет назад, но сидеть ей было неудобно. Корсет давил, да и неловко было перед женихом. П.П. гладил ее и говорил жениху, что он ему завидует, но это было неправдой. Жених верил значительному человеку, он уважал всех, кого видел по телевизору. Окосев окончательно, П.П. открыл ежедневник – еще нужно было заехать на премьеру в Большой, выйти на поклоны с Жизелью в качестве спонсора, потом ночной просмотр фильма с Де Ниро и съемка с ним для сайта. Маэстро объяснили, что он местный как бы дон, а это он понимал. Приглашение в клуб для тех, у кого за пятьдесят (лимонов), он порвал еще утром, зная, что там, кроме проституток и визажистов, никого не будет. Он никуда больше не поехал, зашел в бельевую подсобку, рухнул замертво на мешки с грязными скатертями, как много лет назад, ожидая, когда откроют метро.