Читать книгу "Байки грустного пони (сборник)"

Полет шмеля

Писатель проснулся рано, в голове шумело, к этому прибавилась досада за вчерашний вечер, проведенный в клубе-казино, где он развлекал игроков в VIP-зале.

Бред произошедшего состоял в том, что там собирались самые азартные люди и, кроме игры, их не интересовало ничего; даже девушки, сидящие в баре, до конца игры не позволяли себе подходить к игрокам, а тут писатель! Ну известный, ну из телевизора! Да хоть Достоевский! Никто не нужен, кроме фарта.

Арт-директор, старый товарищ, звонил много раз, зазывал писателя: «Приди, выступи, тебя ждут». Да и гонорар в тысячу долларов обещал за полчаса. Писатель жопой чувствовал, что идти не надо, но советское воспитание и желание помочь старому товарищу, служившему в казино затейником, преодолеть не смог, согласился на свою голову. Так думал ранним утром известный писатель, потерявший свое лицо в прошлую ночь.

Звали в одиннадцать вечера. Писатель уже поужинал, захотел спать под шелест «Новостей», где целый день показывали сюжет о школьниках, убивших двух бомжей и собаку из экологических соображений, – мальчики хлопали глазами, не понимая, за что их ругают.

Писатель, возмущенный новостью, хотел ринуться к столу и написать статью «Не могу молчать», но снизу позвонили, что приехал «Мерседес» из казино, и пыл его растаял на кожаном диване «шестисотого», мягко летящего мимо еще живых соотечественников и их детей. В окне машины мир не казался таким отвратительным, а даже наоборот.

В сияющий огнями дворец приехали быстро, писатель прошел в VIP-зал, где его ждал управляющий казино и старый друг, поседевший и сгорбленный, но в золотой ливрее, – он был похож на старого слугу из плохого фильма о жизни знати. Бывший режиссер и неплохой актер, он служил, как старая канарейка в богатом доме: выбросить нельзя, но и слушать невозможно.

Оглядевшись, писатель попытался понять, кто его слушатели. Он увидел людей, чьи взгляды были устремлены на столы, где они вертели своей судьбой, не удостоив его даже взглядом.

Друг, заметив его смущение, сказал, чтобы он не беспокоился: встреча будет в ресторане и они придут туда с огромным удовольствием. Писатель, как человек внимательный, подумал, что для того, чтобы доставить удовольствие этим людям, он должен превратиться в шарик и скакать по колесу, попадая в их загаданные цифры. Шариком он быть не хотел и пошел в ресторан готовиться к встрече с читателями.

Из читателей его узнала официантка, подрабатывающая ночами за хорошие чаевые. Будущий филолог, она поняла, что чаевые от него не получишь, метнулась к группе китайцев, входящих в ресторан, и потеряла интерес к его творчеству и личности – она подумала: «Чудеса, завтра расскажу на курсе, никто не поверит!» Пока объявляли по радио о встрече с ним, они пили чай со старым товарищем и тот рассказывал, что у него все хорошо – он все равно не спит, а здесь он среди людей, его здесь все уважают и даже дают бесплатно есть фрукты, но жаль – домой брать нельзя.

Читатели собирались медленно. Кроме китайцев, вошли три девушки из группы поддержки мужского достоинства, пять танцоров из шоу, выступающих после него, и две ростовые куклы в костюмах доллара в цилиндрах, и все. Что говорить этим людям, писатель не знал, но отступать было некуда.

Он вспомнил случай, когда ему вручали крупную премию от мецената, известного своей креативностью. Меценат придумал в церемонии вручения своей премии, чтобы писателя, награждавшего его фаворитку-поэтессу, вынесли в гробу, как у Пушкина: «И, в гроб сходя, благословил». Писатель лежать в гробу отказывался, но за пять тысяч долларов согласился, что его вынесут сидя. Его вынесли и поставили на пол, он выпорхнул из гроба и вручил. Вышло смешно, но, слава богу, это в трансляцию не попало. Также не попал в трансляцию номер, придуманный меценатом, когда в момент выступления известного скрипача меценат подготовил сюрприз: он заказал в Японии радиоуправляемого шмеля за 25 тысяч долларов и запустил его во время финальной пьесы. «Полет шмеля!» Зал взревел от восторга, а скрипач чуть не сошел с ума и перестал выступать в Москве.

Писателю захотелось превратиться в шмеля и улететь домой, но его уже представили, и он подошел к микрофону. Жидкие аплодисменты проституток заставили китайцев прекратить есть. Они ничего не понимали, но уважение оказали. Писатель пожалел в тот момент, что не написал о Мао. Он начал говорить о своих пудовых романах, об империях и тиранах, голос его взлетал и парил. Услышав знакомый по телевизору голос, в зал заглянули два горячих парня и стали фотографировать его на телефон, чтобы завтра похвастаться на рынке. Лучше всех слушали китайцы и одна ростовая кукла, в глубине которой оказался настоящий ценитель писательского дара: чтобы лучше слышать, он снял с головы часть костюма, и писатель увидел глаза, вдохновленные его речью. Он вспомнил, как великий режиссер говорил ему: «Если в зале есть хотя бы один человек, который вас слышит, значит, вы уже не зря вышли на сцену». «Старый мудак, – подумал писатель, – чувствую себя босиком на асфальте в слякоть».

Глаза куклы пропали, когда управляющий казино сделал ей замечание, велев поправить костюм.

– Ты на работе, сынок, давай встречай гостей, – сказал он, показывая на публику, собирающуюся на розыгрыш лотереи, где их ждала машина, которую всегда выигрывает родственник акционеров.

После цитаты из романа о Наполеоне фотограф, нанятый казино для снимков в галерею почетных гостей, спросил его о его жене, с которой он не жил уже лет сорок. Выступление завершилось, и началась лотерея. Ведущий, как попугай, выкрикивал номера билетов, выигравших призы, люди выходили, им хлопали, а писатель, узнав, что там десятки тысяч, загрустил окончательно – собственный гонорар показался ему жалким, и он почувствовал себя маленьким на фоне этого блеска и гибельного веселья.

Старый друг поблагодарил, предложил поужинать и выпить коньяку за две тысячи бокал, но писатель пить не стал, проклиная себя за неумение отказывать, за стыд, который он испытал.

Он вернулся домой, налил себе водки, выпил, закусил «Докторской» колбасой с майонезом, потом выпил еще и пошел спать. Во сне к нему пришли Сталин, Наполеон и Бисмарк и смотрели на своего автора жестко и безжалостно, в их глазах он читал немой укор.

Он терпеть не стал, пробормотал:

– Идите на хер, тираны! – Повернулся на бок и захрапел.

Последняя гастроль

Я помню случай, когда заказали кучу артистов на день рождения хозяйского лабрадора. Он лежал возле сцены, и ведущий, заслуженный артист, обращался к нему с тостами, а артисты пели и поздравляли собаку, как спонсоров на «Песне года».

На фоне этого разгула и культурного роста населения в конце 90-х пришел однажды человек из провинции, он занимался строительством, что-то заработал и по рекомендации местных аналитиков, пораженный доходами западных звезд, решил направить свои инвестиции в шоу-бизнес.

Он пришел и сказал, что хочет фестиваль в своем городе, мечтает удивить республику и получить у местного руководства лицензию на продажу стратегического сырья, производимого в закрытом городе.

Он был молод, кудряв, и деньги, упавшие с неба, жгли ему ляжку. Он решил, и мы ему обещали звездную феерию с фонтанами и водопадами.

Удивлять закрытый город, в котором до этого, кроме Ольги Воронец в 64-м году, из звезд не выступал никто, оказалось несложно.

Предложили три ключевых компонента шоу: певицу Сабрину, основным достоинством которой была немаленькая грудь, ананасы на банкет, которые в этом городе пробовал только мэр, и на десерт стриптиз – как достижение свободы и демократии.

К этим трем хитам прилагалась стая новых звезд, от Сергея Крылова до Азизы.

Заказчик платил за декорации и технику и скучнел день за днем: деньги у него заканчивались, он заложил две оставшиеся квартиры и автосалон, надеясь на чудо.

Приплел день фестиваля, с утра на стадионе пели звезды пожиже, основной удар был назначен на вечер, во Дворце спорта, заказчик ожидал звездного часа.

Стриптизерша, выписанная нами из клуба «Арлекино», приехала на день раньше, понравилась нашему спонсору, он повысил ее статус и сделал наложницей до приезда Сабрины, которую он тоже желал – даже выучил для этого несколько фраз, чтобы быть на уровне.

Уровень его упал в тот момент, когда он не смог оплатить банкет и гонорар артистов, все имущество в залоге, но «шоу должно продолжаться», как пел его любимый Фредди.

Я позвонил жене в Москву, приказал выехать в город-праздник с деньгами на ночном поезде. Купюры тогда ходили мелкие – трешки, пятерки, десятки, баул оказался объемистым, в купе жена легла на него, охраняя наличность.

На противоположной полке лежал мужчина, из тех, кто в любой поездке мечтает кого-нибудь оприходовать. Жена моя после Сочи выглядела соблазнительно, и охотник с верхней полки пошел на контакт. Но она в ту ночь была инкассатором, и мужчина, получив отпор по линии физической близости, стал заниматься эксгибиционизмом, переходящим в онанизм.

Бросить баул и выйти из купе было нельзя, и моя жена отвернулась.

Но ему в его пьесе не хватало зрителей, и он требовал не отвлекаться на пустяки и смотреть его пьесу. Он будил ее время от времени и вовлекал в действие.

После двенадцати актов, к утру, он затих, и пьеса на соседней полке закончилась.

Утром деньги были доставлены, я оценил подвиг жены-инкассатора, но выругал за пассивное участие в грязном спектакле.

– А что было делать? – спросила жена.

– Не надо провоцировать, – ответил я.

Вечером Дворец спорта трещал от желающих приобщиться к европейской цивилизации. Сабрина убила всех своей грудью и слабым голосом. В правительственной ложе сидел спонсор с руководством республики и стриптизершей. Он запретил ей выступать перед публикой, жаждавшей после груди Сабрины увидеть жопу королевы шеста.

По согласованию с местным руководством он решил, что население еще не доросло до этого искусства, да и девушка сказала ему:

– Зачем? У нас отношения, я с этим покончила.

На фуршете горящие ананасы произвели фурор, все быстро напились и разобрали остатки ананасов, чтобы показать родственникам.

Шоу закончилось фейерверком, вместе с падающей с неба пиротехникой сгорела репутация спонсора. Лицензию он не получил, Сабрину тоже, она даже не поняла, чего хочет этот милый русский.

Он жил какое-то время со стриптизершей в съемной квартире, потом его арестовали, он прыгнул с пятого этажа прокуратуры, сломав все, что можно, выжил, сел в тюрьму.

В тюрьме стал мистиком, придумал учение, как лечить от всех болезней керосином. Вышел через три года.

Мечтая о Книге Гиннесса, он пил керосин ведрами и однажды, не рассчитав дозы дизтоплива, которое хотел сделать лекарством от СПИДа, умер.

Люди его забыли, только Сабрина, в очередной раз приезжая в Москву, всегда вспоминает его – такого прикольного, но очень странного русского.

Судьба барабанщика

Мой одноклассник Петляков был из неблагополучной семьи. Неблагополучными были его мама, уборщица в нашей школе, сам Петляков и его бабушка, ударница первых пятилеток.

У Петлякова имелось всего пять пальцев: два на одной руке и три на другой. Худой, плохо одетый инвалид в нашей образцово-показательной школе считался пятном на ее репутации.

Его мерзкое поведение состояло в том, что он плохо писал прописи, без выражения читал стихи и на физкультуре нечетко выполнял упражнение «Прыжок через козла».

Он мог не ходить на физкультуру, но желал быть как все, однако все не очень этого хотели.

Он мечтал быть барабанщиком, я учил его в пионерской комнате, и он выбивал дробь часами, но его выгнали: он не был пионером, в стране не нашлось красного куска тряпки для Петлякова, позорившего своим видом и поведением строй юных ленинцев.

В четырнадцать лет он понял, что со здоровой частью общества ему не по пути – он немного хромал и шел строем не в ногу.

Петляков сдался, нашел себе друзей в санатории, где два раза в год проходил освидетельствование на предмет своего родового увечья: а не выросли вдруг новые пальцы? Заодно он имел возможность там подкормиться.

В санатории его товарищи по несчастьям давно поняли, что их место за забором, подальше от глаз. Их вид омрачал светлый образ советского школьника, и их собрали вместе, чтобы никто никому не завидовал.

Петляков быстро научился пить, курить и даже попробовал вкус пионерского тела девочки, страдающей жестоким полиомиелитом.

С нового учебного года в нашем классе появился законченный негодяй Петляков.

Его титанические усилия быть как все в нормальной школе оказались тщетны, и он стал таким, каким его сделали добрые руки педколлектива.

Пару раз он попал в милицию за курение, а за плевок в физрука, осмеявшего его игру в настольный теннис, его исключили из школы, несмотря на слезы его матери, а также то обстоятельство, что она стирала белье директору школы.

Он перестал портить успеваемость и мозолить глаза своими скрюченными пальцами, родительский комитет и районо вздохнули с облегчением.

Он поступил работать в артель инвалидов, где штамповал какую-то пластмассу, зарабатывал и гордился, что помогает семье. Иногда он приходил к школе пьяный, стоял с папироской у входа, пугая учителей. Нам он рассказывал о тайнах взрослой жизни, такой неведомой и страшной.

В шестнадцать лет он для домашних надобностей украл на работе зубило и молоток, и его посадили. Он пришел ко мне через год совершенно седым и рассказал, что в колонии работал на железобетонном заводе, таскал носилки с раствором на своих руках, которые не могли держать даже карандаш.

Ему сделали лямки с крючками, и он на плечах носил бетон в двух ведрах каждый день.

Пить он стал еще больше, начал играть в карты, ловко обыгрывая других. Он даже женился, родил ребенка, как-то воспрянул на какое-то время, обрадовался, что ребенок родился здоровым, с полным комплектом пальцев, – он проверил сразу, развернув конверт у роддома. Петляков выглядел вполне счастливым.

Когда в нашем гастрономе ограбили винный отдел, участковый арестовал его как рецидивиста и держал в отделении три дня. Потом разобрались, его выпустили, но он сошел с круга.

Вынести такое бремя нелюбви целого света к одному человеку невозможно, вот и Петляков не смог, он столько раз пытался найти свое место, свой маленький плот, но не вышло.

Он прыгнул птицей с крыши нашего дома, улетел из мира, где ему с самого рождения не было места.

Телепортация Харикова в Жулебино и обратно

Хариков жил в своей семье последний месяц в состоянии полного отсутствия. Он и раньше существовал в ней только одним полушарием головного мозга, которое отвечало за инстинкты. Дома он только жрал, спал и отправлял естественные надобности. Исполнял он лишь супружеские обязанности, но с ленцой и раз в квартал. Детей своих Хариков любил, но наблюдал за ними периферическим зрением, то есть он их видел, но как-то издалека и нечетко.

Он не всегда был таким – когда-то он был нежным и трепетным, дарил жене цветы после какой-нибудь гадости, учиненной по молодости лет, но потом закалился в семейных ристалищах и перестал себя укорять за несоответствие литературным образам настоящих мужчин и просто граждан, у которых работало второе полушарие, отвечающее за совесть.

Мысли Харикова уже целый месяц находились в Жулебине в однокомнатной квартире на восьмом этаже, где жила Жанна – женщина из фирмы половой доски, с которой он познакомился на рабочем месте, она впаривала гражданам шведский продукт с гарантией на шесть лет. Харикову не нужны были ее гарантии, он хотел ее без гарантий и предварительных условий, пер на нее, и его пакет предложений был безупречен. Он предлагал ей любовь по месту жительства, и желательно сразу, без прелюдий, объяснив, что женат и времени у него немного.

Жанна с возмущением отвергла его предложение, несмотря на нынешнее одиночество по причине краха семейной жизни с гражданином США, который взял ее в жены по Интернету и чуть не убил на почве сексуальных домогательств в извращенной форме (он любил душить женщин). Она сначала с пониманием относилась к его странностям, но его сестра рассказала ей, пожалев, что она вторая, первую жену он удавил.

Она сбежала на Родину, как только пришла в себя и решила, что больше никогда не ляжет в постель с представителями отряда приматов. Хариков не знал ее грустного экспиренса и поменял тактику.

Он названивал ей целую неделю и рассказывал про армию и анекдоты из Интернета, дышал в трубку, изображая печаль, и напирал на то, что он страдает от неразделенной любви. Он сломил ее оборону, послав ей эсэмэс с котиком и рингтоп с песней «Останусь пеплом на губах».

Такого не могла выдержать любая Жанна, и она поддалась. Хариков достиг желаемого и ушел домой. На супружеском ложе он долго размышлял, почему она в апогей наслаждения грязно ругалась на иностранном языке. Что-то здесь было не так. Хариков не стал ждать до утра, прокрался в ванную и позвонил ей под шум сливного бачка. Без предисловия он спросил:

– А что бы это значило?

Жанна ответила, что это пагубное влияние американского брака, муж вынуждал ее, вскормленную Тютчевым и Пушкиным, говорить эти мерзкие слова. Она уже любит Харикова, а привычка осталась на уровне подсознания.

Хариков на этом уровне тоже любил это, но попросил впредь использовать великий и могучий, а к словам претензий нет – он любил, когда женщина выражается. «Пусть говорят», – шутил он и смеялся при этом, как жеребец, глядя на ведущего этой передачи. Он ему не верил, подозревая, что тот носит под костюмом стринги с кружавчиками.

Роман его с Жанной набирал обороты, каждую пятницу Хариков встречался с ней в караоке-баре, кормил ее и себя не забывал, потом они пели по три номера песни советских композиторов. Хариков пел плохо, но с большим желанием всегда одни и те же песни, Жанна тоже любила это дело, она всегда заканчивала песней Пугачевой «Не отрекаются, любя» и срывала аплодисменты у постоянных посетителей. Из особо отличившихся там было четыре персонажа: бывший начальник уголовного розыска из Тамбова на пенсии, он пел всегда одну песню про уток и всего один куплет, потом звучала только фонограмма. Что ему сделали утки из второго куплета, Харикову было непонятно, но он в душу не лез – здесь это было не по понятиям. Вторая группа исполнителей из двух человек, находящихся в федеральном розыске уже шесть лет, пела дуэтом «Написала Зойка мне письмо» и песню «Про музыкантов и воров, и участковый будь здоров». Они пели и улыбались ветерану МВД.

Самым загадочным был певец весь в черном. Хариков знал его по телевизору: он был депутат, очень русский патриот, но пел всегда странную песню «Скрипач аидиш Моня». Эта песня Шуфутинского не оставляла сомнения, к какому народу она адресована. Что находил в ней депутат, одному богу известно, а вот кому он молился – большой вопрос.

После обязательной программы пения в Жулебине начиналась произвольная. Хариков, утомленный монотонностью супружеской жизни, склонял Жанну на балконе под страхом сбросить на газон или просил надеть передник от школьной формы дочери. Вообще развлекался как мог, а мог он уже плохо.

Жанна поощряла его фантазии: после американского импотента родной человек все-таки, так хотелось поддержать отечественного производителя.

В последнюю пятницу месяца он испробовал на ней все, что успел вычитать в Интернете на сайте «Это вы еще не пробовали», и решил применить американскую технологию.

Душил он неумело, но энергично. Жанна поняла, что и на этом полушарии у нее облом, выгнала Харикова, а в следующую пятницу скрепя сердце согласилась на встречу с женщиной из центрального офиса в Стокгольме, обещавшей повышение.

Хариков не расстроился: он теперь ходит в кофейню, где нуждающиеся студентки слушают его херню за оплаченный ужин и иногда душат его самого с предоплатой.

Фиаско

Ведущий модного радио, пухлый мужчина сорока лет, вышел после эфира на улицу и получил по лицу от невзрачного молодого человека, который не был атлетом. Он, видимо, и спортом никогда не занимался, типичный ботаник и на первый взгляд – имеется в виду сегодняшний принцип встречать человека по машинке, часам и ботинкам – добился немногого. Он приехал на метро, встретил звезду эфира, дал в рожу и растворился во Вселенной. Ведущий завизжал, выбежала охрана, план «Перехват» ничего не дал, а на сайте радиостанции появилось сообщение, что нападение на ведущего организовано врагами России.

Ведущему дали охрану, он стал опасаться за свою жизнь и намекать в эфире, что жизнь его висит на волоске. Он сетовал, что не начал жизнь в эпоху «Реал-транс-хайер». Волосы оставили его без сожаления – он их крутил, навивая на палец, и дергал, читая книжки и мечтая покорить весь мир.

Мир, не зная его планов, жил сам по себе и до недавнего времени не мог знать, что где-то в России вспыхнула сверхновая звезда по имени Всеволод – имя, конечно, не простое, со смыслом. Миша сам его придумал для внешних контактов, и вот время пришло.

Есть люди, которым не нравятся собственные имена – они им не соответствуют. Многие проститутки называют себя чужими именами, особенно популярны Стелла, Белла и Анжела, – они желают во время работы поставить кармический заслон на свою гуманитарную деятельность. Наш герой принял новое имя, а старое забыл вместе с папой, старой женой и дочерью от первого брака, начал жить с чистого листа.

Он смолоду хотел славы и признания, пытался петь, танцевать и участвовал в общественной жизни, но Бог, кроме тщеславия и хорошей памяти, ничего не дал, Всеволод (дальше В.) прочитал немало книжек, но усвоил немного. Мог при случае процитировать Пушкина, но прославился знанием наизусть Ильфа и Петрова – цитировать «Золотого теленка» было модно у фарцовщиков, толкающихся на Комсомольском и Садовой-Кудринской, и за это ему разрешали иногда кое-что заработать по мелочи.

В МГИМО его не приняли, а он так завидовал замшевому пиджаку политического обозревателя В. Зорина, стоящего на Тайм-сквер и обличающего звериный оскал капитализма. Ему тоже хотелось обличать, но пиджак хотелось больше.

Пришлось податься в технический вуз после очередной неудачной попытки поступить в театральный, где он срезался на басне Крылова про квартет – комиссия поняла басню буквально и приговор ему вынесла: «Идите, юноша, в народное хозяйство, там от вас меньше вреда будет».

Он не поверил и поступил в Большой театр младшим реквизитором, где сразу получил роль: в костюме третьего слуги подавал меч и кубок с отравленным вином во втором акте Марису Лиепе в спектакле «Спартак». Спектакль шесть раз смотрела мама, и в их коммунальной квартире в Зачатьевском переулке его стали звать Артист.

Его выгнали из Большого, когда он тренировал фуэте, надеясь когда-нибудь заменить звезду. Одно фуэте у него получалось, но он потерял равновесие и случайно задел ногой народную артистку, проходившую мимо. Вышел скандал, и его выперли из Большого как диссидента – так он говорил своим знакомым, показывая пальцем наверх.

После эстетической несовместимости с окостеневшим в догмах Большим он поступил в театр-студию на Юго-Западе, где в овощном магазине играли весь мировой репертуар в новой редакции главного режиссера, творческий метод которого состоял в том, что режиссером может быть каждый, и актером тоже. Тут и талант В. пришелся ко двору: он курил с актерами во дворе, но на сцену его не выпускали, он служил администратором и в этой роли был Гамлетом, королем Лиром и царем Федором.

Учеба хлопот ему не доставляла – при его памяти и толстой жопе он успевал и даже получал повышенную стипендию, но славы громкой в институте не имел, там котировались отъявленные комсомольцы, спортсмены. В команду КВН его не взяли из-за интриг: он хотел быть капитаном, а его брали рядовым, но после Большого идти в кордебалет он не мог.

С девушками у него тоже не все ладилось: ему нравились высокие и красивые, с пышной грудью, как Элизабет Тейлор в «Клеопатре», но им до него дела не было. Сколько ночей он видел себя Марком Антонием – не счесть. Он просыпался с мокрыми трусами, видел в зеркале свои пухлые щеки и с грустью плелся в институт, где все девушки были разобраны, даже косые, кривые и горбатые. Мужской вуз, как армия, – в дело шли все, кто мог ходить, дышать и лежать.

Альтернатива была через дорогу – в текстильном институте, где этого добра было пруд пруди. В. сговорился с товарищем, бойким парнем и охотником, у которого в общежитии текстильного были связи. Тот повел В. искать приключений, и они их нашли на обе свои жопы.

На автобусной остановке возле общаги стояла девушка – одна и с хорошими данными. Бойкий товарищ решил показать В. свое мастерство пикапера-соблазнителя в экстремальных ситуациях. Он заговорил с ней, использовав древний прием уболтать модным тогда текстом: «С точки зрения банальной эрудиции…». Не успев закончить свою тираду, он получил удар под зад крепкой ногой молодого человека, увидевшего, что его девушку домогаются два хмыря. Бойкий упал, а В. пробежал стометровку в стиле Борзова, превысив норматив ГТО на целую секунду. Когда они опять встретились с Бойким через десять минут, тот сказал, потирая жопу, пострадавшую от удара нервного воздыхателя: «Бывают проколы, сынок! Да и телка, скажу тебе, какая-то левая, сейчас я покажу тебе свой гарем».

Бойкий был сыном ответственного работника Моссовета, который на незаметной должности помощника решал вопросы, жизненно необходимые населению, не без пользы для своей семьи. Бойкий ездил в институт на «Жигулях», а это в 80-м году было покруче, чем сейчас на «Бентли». У него было удостоверение оперативного комсомольского отряда, и вахтер отдавал ему честь, как работнику органов.

Гарем располагался на третьем этаже, в комнате жили четыре девушки. Элизабет Тейлор не наблюдалось, но одна была похожа на Удовиченко из фильма «Место встречи изменить нельзя». В. решил, что Манька Облигация для него будет в самый раз.

Их встретили тепло, девушки надеялись выйти замуж за москвича и пробовали разные варианты. Они быстро накрыли на стол, «Удовиченко» достала грелку и налила в стаканы виски домашнего изготовления (самогон, закрашенный корицей).

В. не пил алкоголя, но тут решил для смелости перед грехопадением нарушить заповедь и выпил. Разум его померк, и он очнулся на кровати. За окном была глубокая ночь, Бойкого не было, девушки сидели за столом, пили чай и говорили о своих женских делах: обсуждали проблемы месячных и у кого какой член на курсе. В. стало обидно, что его в расчет не берут, но он молчал, надеясь обрести тайное знание о противоположном поле.

Через час, когда все затихло, он ушел, доехал на поливальной машине до дому. Мысли о несовершенстве мира кружились в его пьяной еще голове, но в эту ночь он решил, что когда-нибудь он, как олимпийский Мишка, поднимется в небо и все будут хлопать ему и плакать, что он улетел.

У подъезда его встречала рвущая на голове волосы мама, он на нетвердых ногах вошел в дом и заснул. Мама решила утром отвести его в любимую Третьяковку, чтобы сын, увидев дивные лики женщин Венецианова и Боровиковского, исцелил свою душу. Но он равнодушно прошел мимо них, остановился возле кустодиевских купчих, восхитился их формами и пожалел о вчерашнем.

В конце 90-х он уехал в Америку, купил замшевый пиджак и пошел на Тайм-сквер, встал на место В. Зорина и сказал в воображаемый микрофон воображаемой аудитории: «Вот я и в Америке», – но его никто не услышал.

Он делал бизнес, продавая на улице канцелярские принадлежности и фальшивые ручки «Монблан», но однажды на улице к нему подошел господин и предложил отправить его представителем от настоящего «Монблана» организовать сеть по продаже в СНГ.

Ему купили билет, дали суточные и на гостиницу, он полетел на историческую родину.

Родина в лице бедной мамы и соседа, подрядившегося встретить его в Шереметьеве, чтобы не переплачивать бандитам, приняла бизнесмена в объятия. Он вез факс и ксерокс для своего офиса с тайной надеждой их продать и заработать.

Прожив целый месяц в Москве, он удивлялся, как поднялись его бывшие товарищи по вузу: Бойкий вообще стал крутым, папа внедрил его в пару-тройку совместных предприятий – иноземцы вложили деньги, а папа Бойкого вложил своего сына, как гарантию безбедной старости, на должность вице-президента.

За месяц ничего не случилось. В. продал оргтехнику, напечатал визитные карточки региональным представителям по странам СНГ и стал ждать руководителя центрального офиса. Собрав своих одноклассников в ресторане в Малом зале Дома композиторов, он накрыл им поляну за двадцать американских долларов и купался в лучах славы. Он всех их назначил представителями в разных странах и раздал визитные карточки.

На следующее утро в его офис в Бескудникове, где были только старый диван и лампочка на потолке без абажура, пришла одноклассница – в школе она числилась первой красавицей, и он о ней даже не мечтал. Она пришла, ослепленная роскошью вчерашнего стола, и бросилась к нему в постель, забыв о муже-однокласснике, назначенном В. старшим вице-президентом по России. Одноклассница не хотела вице, а хотела хозяина и получила его. Она хотела в Америку, и В. обещал ей – не хотел расстраивать. Она уехала в свои Химки готовиться к жизни на Пятой авеню. На худой конец она согласилась бы на Малибу.

Приехал представитель центрального офиса, удивившись лимузином «Москвич-2141», но, узнав, что у машины двигатель от «БМВ» 1961 года, успокоился. В «Пенте», где он жил, устроили встречу региональных представителей. Одноклассники еще раз поели заморских деликатесов, получили по ручке для презентаций и разъехались по домам, предварительно сдав В. ручки на хранение в центральном офисе.

Вечером водитель арендованного «Москвича» привез двух девушек, и представитель компании попал в рай всего за двести долларов – сорок долларов получили девушки, а остальное забрали В. с водителем. Девушкам так понравилось в «Пенте», что они провели в ней три дня и денег больше не попросили. Когда американец уезжал, они искренне плакали. Американец тоже плакал, понимая, что такого он не получит нигде и ни за какие деньги. Красной площади он не увидел, но Россию узнал и полюбил.

Фирма по продаже ручек помахала ему ручкой, расходы списали на нестабильность в странах Восточного блока.

В Америку В. больше не поехал – понял, что здесь он быстрее найдет свое место. Он попробовал вступить в Аграрную партию, но колхозники не поверили в чистоту его помыслов и в список на кресло в Думе не включили, хотя он настаивал, что он внук кулака и папа, которого он не знал, как Павлик Морозов, тоже погиб за правое дело.