Читать книгу "Байки грустного пони (сборник)"

Дресс-код и гроб от Луи Вюиттон

Девушка Лена – как бы модель, как бы содержанка с легким налетом проституции.

Съемная квартира в Филевской пойме с подружкой, полунищая жизнь с ежедневной беготней по кастингам и показам за жалкие 30—50 долларов, спонсорские ужины и постоянные «разводы» мужиков, оплачивающих кто квартиру, кто телефон, кто карточку на фитнес.

В их жизни, которую они считают приличной, ничего хорошего нет: постоянная поза Каштанки, стоящей на задних лапах перед каждым кобелем, который даст кусочек мяска, а хочется все и сразу.

Быть всегда надо в форме, днем и ночью: вдруг увидят, позовут или предложат мифический контракт – быть лицом фирмы. Но чаще приходится вставать раком и садиться потом на свою жопу.

Хочется перевести дух, пожить с каким-нибудь дядькой – куклой для утех, отдохнуть в его тереме, – вдруг удастся запутать или развести на что-нибудь крупное (машинку или шопинг на весь сезон).

Терпеть их заморочки – жесткач, а что делать! Девочке без поддержки дома родного не пробиться, вот и приходится терпеть в ожидании исторического шанса встретить вариант с венчанием. За это время умные успевают выучиться, что-то нарулить или развести на салончик или бутик на свое имя. Можно и без перспективы тупо сидеть дома, делать процедуры с утра до вечера и молиться, чтобы он сдох и все оставил, или шарить по другим, которые покруче, побогаче, постарше, а значит, непокладистее.

С такими мыслями наша Лена нырнула в бассейн «Чайка» и вынырнула в объятия молодого коррупционера из сырьевого министерства, работающего в ведомстве на маленькой должности чиновника, оформляющего лицензии на новые месторождения.

Должность маленькая, а кормила хорошо: домик на «Калужской» в поселке бизнес-класса, денежка от барина и еще сбоку – за информацию, когда, что и почем.

Вот такой мальчик рыбку поймал в бассейне, мальчик-чайка клюнул, да так грамотно рыбка все обставила, что он подвоха и не заметил.

Потусовались осень, а потом, ближе к зиме, предложение сделал после сдачи анализов на плохие болезни: все по-взрослому, с венчанием и свадьбой в русском колорите.

Мальчик государственником был, как его барин.

Сценарий брачной ночи заказали в агентстве для состоятельных господ, и агентство возглавлял бывший сотрудник «Артека», он хорошо понимал художественные запросы новой аристократии, они любили все старое, но с другим шампанским, им нравился «Кристалл».

Пришел сценарист с папочкой кожаной и разложил их по концепциям: «Антоний и Клеопатра», «Дафнис и Хлоя», «Ромео и Джульетта до отравления».

Первых двоих отвергли по причине исторического невежества невесты: она не знала этих людей. Читала «Vogue», «Cosmo», а там про них не было: про Ромео она и слушать не хотела – был в ее жизни один Ромео из Сухуми, чуть не убил прошлым летом.

Вторая группа сценариев – полный экстрим: в Мавзолее, в ногах у Ленина, на Воробьевых горах на параплане, в бассейне «Чайка», на платформе-кровати в окружении чемпионок мира по синхронному плаванию.

В третьей группе нашлось подходящее решение: романтическая ночь в президентском люксе гостиницы «Балчуг» планировалась после свадебного ужина – жених несет невесту на руках, перед дверью на именном коврике «Лена + Вася = любовь» лежит черно-бордовая роза, невеста сбрасывает туфли и наступает на шипы юной розы. Капля крови, пиротехника, распахивается дверь – и весь пол усеян золотыми апельсинами. Молодоженам понравилось: показалось ярко, символично, с глубоким смыслом.

Все остальные приготовления прошли без особых извращений.

Жених, как человек государственный, социально ориентированный, попросил обойтись без излишеств – чай, не олигархи безродные.

Свадьбу решили сыграть в Коломенском, без звезд и разгула, скромно, достойно, в жанре петровской ассамблеи. Венчались в Елоховской, потом в шатрах на свежем воздухе свадьба пела и плясала, люди за столами все приятные, с положением и с перспективой, – цвет нации, надежда и опора режима.

Только подружки невесты, увидевшие это великолепие, были немножко зажаты, но глазами шарили по контингенту.

Пришло время невесте букет бросать – на счастье следующей пары. Она прицелилась в сторону подружек, но ветер судьбы спутал планы…

Здесь автор просит читателя сделать выбор: если вам нравится вариант, что букет поймала левретка, спящая на руках жены замминистра, то следует читать дальше, если кому-то ближе вариант, что букет поймал карлик из оркестра, – следует пропустить страницу.

Вариант 1:

Итак, букет попал к левретке, сделавшей прыжок в сторону своего счастья.

Всем, кроме невесты и собачки, стало весело, так как расчет у них оказался противоположным.

Собачка по годам была пенсионеркой и замуж не собиралась, последний кобелек был у нее давно, и она уже не помнила, чем это пахнет.

Хозяйка собачки тоже занервничала, но букет требовал действий.

На следующий день из клуба привезли кобелька, который по молодости перестарался и затрахал животное так, что ночью оно околело в сладких судорогах. Ночь брачная у людей была менее драматичной: жених оказался крепким молодцом, но неожиданно у него развилась аллергия на апельсины, и к утру он опух до неузнаваемости. Невеста, проснувшись, не узнала его.

С того дня у них не заладилось: после трех дней и ночей с опухшим и ноющим мужиком они разругались вдрызг, девушка вернулась в Филевскую пойму на старый диван.

Погоревав до вечера, она собралась и поехала в клуб «Лето» на поиски охотника на свою дичь. Что-то в эту ночь в облике было не то: дресс-код и фейс-контроль она не прошла (эти иностранные слова придумали геи, чтобы унижать натуралов и мстить им с помощью этих штучек).

Она вернулась в свой Волгоград, где и работает до сих пор в магазине «Ткани», по выходным посещает тир «Динамо», где с упоением стреляет по мишеням из журнала «Forbs».

У жениха все сложилось иначе: после смерти собачки жены замминистра умер и сам хозяин, а он женился на вдове и теперь у него другой горизонт.

Вариант 2:

Карлик, играющий на литаврах в оркестре, букет не ловил. Он был уже немолод, и надежд устроить свою жизнь у него не было.

В молодости он был женат на арфистке, крупной, как ее инструмент, но звучала она совсем не арфой, а визжала, как сломанная флейта из ДК. Жизнь их не сложилась из-за несовместимости и отсутствия гармонии.

Дуэт арфы и литавров еще не сочинил ни один композитор.

Букет карлику был ни к чему – он привык жить в тишине, это единственное, что он любил после своих барабанов.

Он поймал букет и решил незаметно перебросить его дальше, но по закону бумеранга букет попал к арфистке. Круг замкнулся, в этом варианте все счастливы, и гроб от Луи Вюиттон остался для другой истории.

Зарецкий (Попытка эмиграции)

В 96-м году выбирали больного Ельцина, шансов у него было мало, вариант, что коммунисты придут всерьез и надолго, брезжил на горизонте. Зарецкий, бизнесмен, торгующий дорогостоящими эмоциями (он продавал произведения искусства и антиквариат), чувствовал задним умом, то есть жопой, что его клиенты при большевиках уедут к другим антикварам в Европу и дальше или поедут на Колыму, где Куинджи и Машков им понадобятся меньше, чем теплые носки.

Сам Зарецкий коммуняк не боялся: он их знал хорошо и был уверен, что с его опытом организации выставок их достижений он не пропадет, но входить еще раз в эту речку-вонючку не хотелось – нынешние клиенты тоже говно, но платят и не воспитывают.

В марте, перед выборами, он пошел в немецкое посольство, заполнил анкету и подал на ПМЖ в Германию как жертва нацизма. Подал и забыл – в памяти остался только один эпизод на собеседовании в немецком консульстве.

Их, человек двадцать, собрали в комнате, где вместе с выходцами из Средней Азии, Молдовы и Украины он слушал инструкции сотрудника консульства – молодого человека, заложившего руки за спину и раскачивающегося с пятки на носок, выкрикивая команды:

– Эмигрант обязан то, обязан это…

Этому типу не хватало только начищенных сапог, пенсне и хлыста. Зарецкому на миг показалось, что перед ним не потомок Вагнера и Гегеля, а внук ветерана рейха, инструктирующего население на оккупированной территории. У Зарецкого подло зазвонил телефон, он поймал взгляд немецкого друга, полный ненависти и презрения. «Почему этот господин с телефоном и пальто за две тысячи у. е. пытается выехать в фатерланд и обирать немецких налогоплательщиков?» – читалось в этом взгляде.

Зарецкий взгляд выдержал и мысленно послал гуманиста далеко-далеко в долины Рейна с членом наперевес. Сдав документы, он обо всем забыл и стал жить в условиях развитой демократии. Ельцина выбрали, голосуя сердцем, а сердце у народа доброе – пожалели пожилого человека: чего менять шило на мыло – так и до веревки к мылу недолго.

Бизнес воспрянул, еще больше стали покупать Айвазовского и Климта, мели все подряд, такой тяги к искусству не было со времен раннего кватроченто. У людей, воспитанных на иллюстрациях в журнале «Огонек», появились деньги, они покупали старых мастеров и особенно салонную живопись XIX века: пейзажики с домиками и коровками на горизонте.

Аукционы и антикварные салоны собирали толпы людей, хватающих все подряд, дела шли хорошо, и тут грянул миллениум, в тот год все сошли с ума: одни ждали конца света, другие – Золотой век, не понимая, что все уже случилось и у тех, и у других.

31 декабря в почтовом ящике Зарецкий нашел письмо из немецкого посольства, где торжественно и официально сообщалось, что правительство Германии принимает Зарецкого и его семью на ПМЖ.

Жена, прочитав письмо из посольства, стала склонять Зарецкого покинуть родину ради детей. Их было двое: девочка, студентка МГУ, не желавшая ездить на «девятке» на учебу, и сын семи лет, малолетний рокер, слушающий гитарные рифы Д. Хендрикса и Ван Халена. Мама желала ему добра, водила его в театры и на выставки, где он вежливо молчал, слушая плейер на «Щелкунчике». В Большом театре он пукнул так, что балерина сбилась с ноги, и его больше не водили из-за полного отсутствия интереса к святому искусству.

Последней каплей стало посещение ТЮЗа, где давали «Незнайку», хит сезона. Мальчик так смеялся над противными дядьками и тетками, притворяющимися детьми, так визжал и хрюкал, потеряв всякий стыд, что его вернули к Симпсонам с Бивисом и Батхедом. Зарецкий подсовывал наследнику своих любимых Жюль Вернов и Куперов, а сынок шпилил в «Коптрстрайк», шарил по порносайтам в рискованных чатах, разговаривал с людьми, используя не язык Пушкина и Гоголя, а слова, которые приличные дети не употребляют. Вот такого мальчика мама хотела увезти в Германию и дать ему классическое образование в закрытой школе, где ему выбьют из головы этот мусор с немецкой основательностью.

К октябрю формальности завершились, и семья Зарецких двинулась на тучные германские нивы. Дочь не поехала, отказалась менять Москву на провинциальный Штутгарт, где ей делать, как она считала, нечего. Зарецкий-папа тоже так считал, но жена настаивала: надо иметь открытую дверь на Запад, если на родине станет невмоготу.

Зарецкий помнил семидесятые, когда люди уезжали навсегда, как на смерть, – сколько раз он провожал в Шереметьеве семьи друзей и наблюдал это отчаяние, но сейчас все было буднично, без надрыва, пограничник пожелал счастливого пути без ненависти и интереса. Всего десять лет прошло, а все стало другим.

В городе Карлсруэ, где находился центр временного содержания приезжающих на ПМЖ, Зарецкий поселил семью в отель и поехал оформлять документы.

Центр представлял собой огромную территорию, как пионерлагерь завода-орденоносца с корпусами А, В, С, D. Весь центр окружал забор, на входе была охрана, население центра – люди всех цветов и рас, отдыхающие в ожидании документов на проживание в ФРГ.

Весь этот интернационал бродил по двору, сидел на корточках и стоял в бесконечных очередях за всем: за талонами на еду, телефонными карточками, сигаретами и туалетной бумагой.

Зарецкий прошел в офис, где чиновник, вынужденный говорить на всех языках мира, дал ему ваучер на комнату в блоке D и отправил на склад получать постельное белье и предметы первой и второй необходимости. Зарецкий прошел сквозь строй людей и получил все с инструкцией по применению на всех языках, в том числе правила пользования зубочисткой и туалетной бумагой.

Нагруженный инвентарем, он пришел в блок D, постучал в комнату 2Е, ему открыла ветхая, но милая старушка и пригласила пройти. Зарецкий бросил свой скарб на двухъярусную кровать и сел на металлический стул – больше мебели не наблюдалось, удобства в блоке были на две семьи. Зарецкому как-то расхотелось справлять нужду в присутствии бабушки. Бабушка оказалась профессором из Ленинграда, она приехала с дочерью и внучкой искать лучшей доли, неудобства ее не смущали: она пережила блокаду, съела двух своих любимых котов и канарейку и была готова ко всему. Она утешила Зарецкого, что это всего несколько дней, а потом будет отдельная комната, даже с кухней на курсах по изучению языка в месте временного пребывания.

Зарецкий уехал в отель к своей семье и за ужином выпил больше обычного, сраженный горестной картиной исхода на общих основаниях.

На следующий день они поехали в Баден-Баден, где среди буржуазной роскоши провели день, полный неги и беззаботного веселья. Зарецкий даже зашел в старое казино, где Федор Михайлович проиграл зимнее пальто своей жены. Он даже поставил пару раз, но судьба Достоевского ему не грозила – его жена пальто не носила, а на шубу он играть не стал, жаба задушила.

Утром, приказав всем одеться поскромнее, он повез свою семью на собеседование, они получили документы и направление в деревню – для проживания и приобщения к языку Шиллера и Гете.

Сговорившись на вокзале с пакистанцем, хозяином «Мерседеса»-такси, они двинулись к месту дислокации. Пятичасовой путь в чуде немецкого автопрома по просторам Германии утомил однообразием спланированного и ухоженного немецкого рая.

Пунктом назначения оказался маленький городок, тысяч на пять, сонный и благостный, весь в цветах и с запахом навоза, удобряющего цветочные грядки. За вокзалом, в зоне отчуждения, стоял двухэтажный барак, где в маленьких комнатках-блоках со всеми удобствами располагались искатели счастья. Они стояли на террасе и во дворе, наблюдая за странными пассажирами на роскошном авто.

Жена Зарецкого, увидев это великолепие, отказывалась выходить из машины и начинать жизнь вместе с братьями пяти континентов, отгороженных от немецких налогоплательщиков металлической сеткой и овчарками.

Зарецкий предвидел такую реакцию собственной жены и успокоил ее: они здесь не останутся, но формальности надо соблюсти.

Он прошел в офис, протянул начальнику бумаги и заявление об отказе от материальной помощи немецкого правительства, и официальная Германия в тот же момент потеряла к нему интерес.

Ночь пришлось провести в комнате над кафе на вокзальной площади – гостиницы в деревне не было, хозяин кафе сдавал комнаты девушкам легкого поведения из стран, сбросивших ярмо социализма, а теперь примеряющих хомут свободного общества.

Под крики гастарбайтеров и девушек из Чехии и Румынии прошла ночь искателей счастья на земле Баден-Вюртемберг.

Рано утром Зарецкий пошел в магистрат получить регистрацию. В очереди, состоящей из трех персон – его самого, вьетнамца и афганца из Джелалабада, – он чувствовал себя своим, все прошло быстро, и только когда чиновник попросил уточнить, где находится лагпункт 37, показывая паспорт российского немца, приехавшего на ПМЖ, Зарецкий не смог этого сделать: его немецкий не позволял так глубоко касаться истории его родины.

Получив необходимые бумаги, они приехали в Штутгарт и начали новую жизнь: нашлась квартира, Зарецкий за два дня зарядил ее всем необходимым, еще два дня потребовалось, чтобы решить со школой – строгой и очень частной, там родителям не разрешалось носить детям портфель и писать за них рефераты. Мама Зарецкая плакала и стояла под школой часами, выслеживая сына, приобщающегося к немецкому порядку.

Зарецкий уехал домой в Россию – работать. В Германии он себя не видел, ему предлагали открыть русское кафе или публичный дом, но это не привлекало художественную натуру Зарецкого, ему в этой стране было скучно и однообразно, а кое-что даже сильно раздражало. Раздельный сбор мусора в три разных контейнера убивал рациональностью, он не мог, стоя на кухне, решить, куда бросить бутылку: хотелось в окно, но порядок требовал, а душа его не хотела.

Второе наиболее сильное препятствие состояло в полном отсутствии интереса к аборигенам: можно было не общаться, но видеть рядом людей другого темперамента и культуры было невыносимо, дело не в языке – пропасть на уровне подсознания.

Он уехал и только в Химках осознал, как он соскучился по этому серому пейзажу и плохому освещению местного автобана. На «Войковской» он зашел в какой-то бар, выпил, и ему стало так хорошо, что все рядом стали почти братьями, вкус, цвет и запах вернулись.

Всего три недели его не было, а устал от европейцев на год вперед. Жена звонила каждый день и спрашивала, когда он приедет, он отговаривался, но в пятницу она убеждала его, и он, скрипя зубами, ехал в Шереметьево, три часа летел, потом на скором поезде ехал в Штутгарт и через пять часов оказывался в сонной Германии, чистенькой, в цветочках и с хорошим запахом в общественных местах.

Утром жена накрывала ему в садике завтрак, потом они шли в центр, где он, пройдясь три раза, знал все трещинки на брусчатке, и так до воскресенья, когда он улетал ночным рейсом домой, туда, где в подъезде пахло кошками и можно было получить по голове даже днем.

Сын в школе создал интернационал из себя, югослава и японца, они бились на переменах с гражданами Евросоюза за свои права, используя приемы якудзы, КГБ и песни югославских партизан.

Все закончилось под Новый год, перед каникулами: группа учеников некоренной национальности принесла в школу петарды и решила поздравить с Рождеством местное население. На футбольном поле ось Токио – Москва – Белград устроила фейерверк, напомнив местным налеты союзников. Всех троих, обвинив в терроризме, исключили из школы, повода жить в Германии не осталось, Зарецкий забрал семью домой, и теперь, когда прошло уже пять лет, он иногда вспоминает полгода полетов в цивилизованную Европу, и его слегка передергивает.

И корабль плывет…

В банке каждый год в горячем июле проводили корпоративный праздник. По установившейся традиции его устраивали на арендованном корабле.

С пятницы до воскресенья с помощью водки и других напитков крепили корпоративный дух топ-менеджеры, курьеры, бухгалтеры и операционистки.

С мая народ начинал готовиться: женщины худели, покупали новые купальники, мужчины качали пресс и бицепсы, присматривались к девушкам и намечали подходящие жертвы сексуальных притязаний.

Готовились все, но особенно тщательно собиралась барышня из департамента корпоративного управления. Она ставила на эту поездку многое, она мечтала завалиться в постель к хозяину и изменить свою судьбу. Она тщательно эпилировалась, купила в «Дикой орхидее» белье красного цвета, просидела на майские в Египте десять дней, загорела, истратив в салоне двести долларов, и сделала все процедуры – от головы до пят. Финальным аккордом было тату на копчике в виде дракона с лилией, как у Миледи в фильме про мушкетеров. Она выглядела как Ксения Собчак каждый день и была готова к бою за место под солнцем. Предыдущие двадцать два года она боролась за свое место достойными средствами: училась до посинения, занималась спортом и танцами, делала все, чтобы быть везде первой, выучилась, осталась в Москве, единственный раз переступив через себя, дала декану за направление на стажировку в Сорбонну, где сумела получить МБА, так необходимый для работы в данном банке.

Хозяин, сорокалетний мужчина, преуспевающий и в хорошей спортивной форме, каждый год приезжал на катере на плывущий трехдневный рай для своих сотрудников: он любил кино, и корабль ассоциировался в его сознании с кораблем Феллини, которого он высоко ценил. Но больше великого итальянца он любил одарить какую-нибудь сотрудницу, которые каждый год выстраивались перед его каютой в очередь, как в поликлинике на прием к гинекологу с подозрением на залет от нежелательной беременности.

Он приезжал поздно, ближе к ночи выходил на палубу, пел с группой прихвостней хиты восьмидесятых, жадно ел корабельную еду: гурманом он не был, хотя в рестораны ходил каждый день, – мешало прошлое. Больше всего на свете он любил холодные котлеты с пюре со сковороды, стоя на кухне, не раздеваясь, в пальто.

Корабль шумел и зажигал, как «Титаник» до роковой встречи с айсбергом, курьер ласкал главного бухгалтера, топ-менеджер на корме душил в объятиях операционистку, чувствуя в эту ночь себя Томом Крузом.

Открывались такие бездны и пропасти, что даже старожилы – две женщины из протокола – были удивлены, увидев, что новая сотрудница международного отдела, женщина с виду приличная и в возрасте, приглашенная развивать связи с зарубежными филиалами, тут же открыла на корабле передвижной семинар по лесбийской любви, рекрутировав сотрудницу кадрового управления, которая до этого даже с мужем спала в пижаме и ни разу не занималась сексом днем и без освещения, а тут прорвало.

На палубе начался конкурс «Мисс и Мистер Корабль».

Конкурсы «Жаркие танцы» и «Баллада возлюбленных» не выявили победителей, объявили для определения лучших, как в футболе по пенальти, конкурс «Мой первый сексуальный опыт». Два первых рассказа поразили своей неискренностью и откровенным враньем.

Один сотрудник пересказал рассказ Бунина, не сославшись на автора, пьяная женщина из филиала, забыв об условиях конкурса, рассказала о последней поездке в Египет, где ее поразил инструктор по дайвингу, лишив ее девственности после четвертой операции по восстановлению девственной плевы: она готовилась к пятому браку с пожилым состоятельным импотентом.

Поехала в Египет потренироваться на местных, наслушавшись подруг, что они работают как звери. Это было правдой: инструктор был неистов, как динамомашина, и для него бухгалтер была первой женщиной: до нее он тренировался на домашних животных и прочей живности. Он выцыганил у нее корпоративный мобильный телефон, а она написала, что его украли у нее в метро вместе с пропуском. Неприятности с администрацией компенсировались жаркими воспоминаниями о подводном сексе.

Особо яркой оказалась искренняя и непритязательная история охранника из центрального офиса, который рассказал, как жаркой июльской ночью в деревне под Воронежем после свадьбы троюродного брата он был изнасилован его матерью, своей теткой.

Все были потрясены этой античной трагедией, он получил звание «Мистер Корабль», кофемолку с логотипом банка и благосклонность референта по ценным бумагам, женщины тонкой и любящей людей из народа.

У дверей VIP-зала разыгрывалась своя драма: хозяин отсмотрел уже девять претенденток на роль пленительной рабыни, но все никак не мог определиться. Девушки, предлагавшие себя, были разными, но в их глазах он читал всего одну фразу: «Хочу денег – и все!»

Это оскорбляло его эстетическое чувство художника межличностных отношений, он хотел иллюзии, и он ее получил, выходя из туалета, предварительно проверенного охраной, – в прошлом году был прецедент: там спряталась одна пьяная девушка и набросилась на хозяина, напугав его до смерти. Так вот, на выходе из места облегчения он увидел нашу героиню во всем шике и блеске и запал сразу и бесповоротно. Он подошел, она представилась, и пьеса, сыгранная уже не раз, развернулась во всех нюансах.

Они прошли в его каюту-люкс, где все было готово для пленительной ночи с незнакомкой, – хозяин любил Блока, мог прочесть много стихов поэтов Серебряного века, но времени тратить не стал: до утра оставалось несколько часов, утром он должен был быть в правительстве. Делу время, а потеха сидела рядом и дрожала от волнения.

– Съешь что-нибудь, – сказал он ей, аккуратно снимая брюки. Потом, не обременяя себя ласками и словами, он взял ее, не заметив титанических усилий по подготовке этой судьбоносной ночи, умилившись лишь дракончику на попке – поза позволяла рассмотреть его в деталях. На финише зазвонил телефон, и он, сдерживая возбуждение, ответил жене, что у него все хорошо – это было правдой. Оттолкнув использованное тело, он ушел в душ, где под шум струй меланхолически подумал: «Как же все это скучно!»

Не прощаясь, он закрыл дверь, легко и пружинисто прыгнул в катер и собранно и четко принялся думать о сегодняшних терках, которые принесут ему еще пару сотен лимонов, которые он никогда не сумеет потратить.

Девушка осталась лежать в номере, оглушенная и оплеванная произошедшим. Ей никогда до этого не было так противно, она еще не знала, что завтра ей принесут на рабочий стол конверт, где будут лежать пятьсот долларов и письмо из кадров: «Банк в Ваших услугах не нуждается, спасибо за сотрудничество».