Читать книгу "Байки грустного пони (сборник)"

Он начал ходить в Останкино как на работу и посещать все ток-шоу, проявляя бешеную активность. Его лицо стало мелькать в разных передачах, он из массовки перешел в первые ряды, с ним уже здоровались многие ведущие, он обладал чудесным даром быстро, яростно и жарко говорить по любому поводу и понял, что смысл сказанного не имеет значения – нужна энергия, а горящий взгляд он натренировал дома перед зеркалом.

Слава пришла к нему в ларьке на «Октябрьском поле», где он покупал чипсы. Хозяин ларька узнал его по передаче об изменах: он сказал тогда, что мужчине можно, а женщине – никогда. Женщина из Думы заявила, что это гендерный фашизм. Никто не понял, но у него как у фашиста взяла интервью крупная газета, и он прославился.

Его имя в результате этого недоразумения стали упоминать со словами «так называемый фашист». Маме это не нравилось, но он объяснил ей, что это пиар.

Так он оказался управляемым невидимым пастухом в табуне, скачущем с канала на канал, с одной радиостанции на другую.

Здесь он понял, что в этих людях нет никакой тайны, он может не хуже, чем все эти депутаты и эксперты, – они жевали свое сено и слушали свист направляющего хлыста, главное – не сбиться с ноги и не снимать шоры.

Он начал хорошо питаться на кулинарных шоу и вечеринках, куда его стали приглашать как узнаваемое лицо, научился говорить на камеру и позировать прессе, набрал вес, физический и политический, захотелось поскакать самостоятельно, как в песне, но не под седлом и без узды – узды он не боялся, но ему нравился длинный повод, и он ему представился.

Одно модное радио позвало его вести авторскую программу «Про все на свете».

Он стал работать, нес всякую околесицу, пел, хрюкал, визжал в эфире, четко отрабатывая коммерческую рекламу, и народ стал слушать его, чувствуя: он один из нас, он такой же, но они ошибались – такой же, да не такой.

Он втайне презирал свою аудиторию, считая этих людей быдлом. Едущие по утрам в своих «Фокусах» и «Опелях», они были ему неинтересны, он манипулировал ими, навязывал им новые потребности и кредиты, точки зрения коммерческих структур и политических партий – ну, в общем, работал на свою перспективу, и это ему нравилось.

Со временем он совсем оборзел, несогласные с его оценками люди, звонившие ему в эфир, получали хамские комментарии и просто оскорблялись – не всем это нравилось, но ведущему это придавало силы, и безнаказанность распаляла его. Он когда-то вычитал где-то, что буржуазия любит, когда ее оскорбляют, и считал, что добавляет перца в свою передачу. Он трогал и больших людей, но как-то избирательно: одних очень не любил, а другим полировал булки с большим энтузиазмом, зная, что пастух не дремлет.

Кроме простых слушателей, он стал пинать поверженных львов информационного пространства – без них на эфирной поляне он чувствовал себя вольготно, сравнивать его стало не с кем, а люди быстро забывают былых кумиров, им всегда подавай новенькое и не всегда первой свежести. В. как раз был второй свежести, но пахнул резко: новая мода, новые запахи.

Он чувствовал, что стоит на пороге, когда его ракета зависла на старте в большую политику. Он готовился взлететь в другую галактику и там вершить сверху судьбы цивилизаций, но что-то случилось: он узнал, что ему готовят замену в эфире на блондинку, которая удивляла страну своей милой улыбкой и непроходимой тупостью. Цель дирекции была ясна, он ушел в геополитические дали, надоел всем своим назидательным тоном. Решили, что в его эфире продавать услуги офисной публике лучше с блондинкой: каждый будет чувствовать себя умнее ее, а это греет.

Он узнал об этом под Новый год, с первого января он был свободен, телефон его замолчал, все друзья из разных табунов поскакали дальше.

Тридцать первого декабря он поехал к маме в Зачатьевский, съел свои любимые сырники с изюмом и лег спать, как всегда перед новогодней ночью. Проснулся в три часа ночи и понял, что теперь все будет без него – он проспал свое будущее.

Тибетский барабан

Утром позвонил товарищ и доложил, что вернулся из Тибета. Хариков тоже собирался в Лхасу, но жена решительно сказала «нет», он не стал спорить, понял, что духовные искания – не его удел.

Друг горячо убеждал Харикова, что в Тибете его горизонт значительно расширится, но Хариков знал, что это не так, – он давно понял: куда ни поедешь, ничего не изменится, только дорожные неурядицы отравят существование.

Новые правила, когда нужно раздеваться в аэропортах в интересах безопасности, однажды привели Хариков к неприятностям.

Он летел в Самару, три раза отложили вылет, он от ярости выпил в буфете, и когда объявили посадку, он был готов. На спецконтроле, когда предложили снять ботинки и все остальное, он спросил ядовито:

– А трусы не снять? – И стянул их.

Его тут же сняли с рейса, и он хорошо запомнил ночь в отделении транспортной милиции, с бомжами и людьми без документов.

Друг все преодолел, доехал до Тибета и убедился, что Тибет для чужих – это Диснейленд. Монахи превратились в аниматоров, как в турецких отелях: они исполняют для пресыщенных иностранцев программу «В поисках просветления».

Потом эти люди приезжают домой и вещают всем, как они духовно выросли и очистились. Признаться честно, что ты проехал десять тысяч километров и ничего не получил, не каждый может.

Друг Харикова был другим: он выпил и открыто заявил, что ничего не нашел. Единственное, что его потрясло, – это встреча на окраине Лхасы: он встретил соседа по коммунальной квартире в Сокольниках. Он не видел его около двадцати лет, а встретил в Лхасе, с бритой головой, отсутствующим взглядом, в оранжевом облачении монаха.

Товарищ постеснялся спросить у бывшего соседа, как он из райкома нырнул в далекий дацин, какой смысл ищет бывший расхититель партийных взносов и будущий лама.

После литра с Тибетом покончили, перешли к домашним делам, досталось всем: власти, женам и особенно культуре в текущем моменте.

Стали говорить о театре, который оба когда-то любили, сегодня, слава богу, оба туда ни ногой: там кричат и говорят чудовищные тексты, понять, что это классика, невозможно. В театр пришли люди, выросшие на «Ласковом мае», и такие же режиссеры, желающие объяснить новому зрителю, что король Лир – мудак, не знающий, как составить договор дарения, а дочери его – прикольные телки и папа чисто не прав. Они верят, что Басков поет в опере, а Газманов – поэт. «И мы так можем, – думает зритель, – только бабок найти надо».

Хариков сказал пьяному товарищу:

– А ты, брат, сноб, ты свое высокомерие засунь в жопу. Твои Любимов и Захаров на безрыбье тоже морочили голову целому поколению, и что теперь? Под гипнозом ты был?

– Да, манипулировали, согласен, но все же не так грубо, все-таки люди ремеслом владели, – ответил товарищ и упал лицом на стол.

После короткого сна в салате и кинематографу, и всей литературе современной приговор был вынесен однозначный: все говно, аргументы в данной дискуссии не нужны – сердце подсказывает и душа болит.

– Пойдем к бабам, они не подведут, – завыл в голос обманутый товарищ.

Хариков осмотрел товарища и понял, что он до баб не дойдет, а если дойдет, то расстроится еще больше, чем от искусства, и решил отправить несостоявшегося шаолиньского монаха домой в Бескудниково, где его ждала женщина, с которой он жил, ничего не давая взамен.

Сам он тоже чувствовал себя обманутым вкладчиком: столько лет они с другом уважали себя, считая, что они не такие, как все, что у них есть мотив. Они погружались в призрачный рай чужих слов и грез, замирали, с восторгом глядя на экран или сцену, подглядывая чужую жизнь, роняли слезы над чужими судьбами, не заботясь о своей, так бездарно прожитой.

Так и состарились. Все им уже не нравится, и голова назавтра болит, и сыр не такой свежий, как в 82-м году. Эти пьяные разговоры о высоком тоже надоели, как лицо в зеркале каждое утро, которое брить нужно все дольше и дольше.

Хариков по инерции зашел в ночной клуб, где мог за свои деньги услышать, что он совсем еще орел, но понял, что и этот театр ему уже не под силу вынести.

Он ехал домой, где его ждала женщина, не виноватая в том, что он съезжает на обочину и пытается ухватить свое прошлое за чужую задницу.

Водка с пивом как снотворное

Мой товарищ, назовем его Пророков, был неудачником. Нет, формально он жалости не вызывал, все как у всех – жена, дети, дача в Хотькове, оставшаяся от дедушки – врача-вредителя.

Пророков помнил себя с малых лет, в юности он прочитал «Исповедь» Льва Толстого, который написал, что помнит себя с двух лет. Великий писатель описывает эпизод, как его купали в домашнем корыте. Пророков тогда очень удивился: он помнил себя годовалым ребенком на даче, куда его вывезли в составе ясельной группы детского сада.

Представить сегодня ребенка в год без мамы в чужом незнакомом месте невозможно, но тогда это было в порядке вещей: родители работали, а детей, у кого не было бабушек, отдавали в ясли с трех месяцев на целый день, иных на целую неделю, тут не захочешь – повзрослеешь от такого счастливого детства.

Так вот, лето, деревня, свежий воздух, молоко. Целый день дети паслись на веранде, а ночью в группу приходила ночная няня, деревенская девица, толстая и рыжая, всех строем сажала на горшки и требовала результата, кто не успевал – сидел до победного результата, маленького или большого, после этого давалась команда «отбой» и нянька начинала готовиться к свиданию с солдатом воинской части, стоящей в деревне.

Ровно в полночь приходил солдат, и в спальне появлялся запах пота и начищенных ваксой сапог, он садился к няньке на кровать, потом слышались два удара падающих сапог, потом ритмичный хруст ломающейся раскладушки, не предназначенной для таких усилий, и стон двух животных.

Пророков сначала пугался этих стонов, но потом привык и надолго запомнил это, а когда много лет спустя он понял истинный смысл их страданий, восхитился их животной страстью. Когда он созрел, стук падающих сапог давал ему сигнал и призывал к действию. Это воспоминание – первое свидетельство Пророкова в его будущей несокрушимой вере.

Работал он на заводе «50 лет Октября» старшим инженером, но после перестройки попал под локомотив перемен, и вот уже его личный поезд в огне, и вчера в топке сгорела последняя надежда, как партизан Сергей Лазо – жертва японских милитаристов.

С утра у него спиздили в супермаркете бумажник с документами, деньгами и фото одной женщины из Жулебина, которая скрашивала его досуг по четвергам за любовь его неистовую и небольшие деньги, которые он клал на сервант, когда она мылась в душе.

С женщиной из Жулебина он познакомился три месяца назад через сайт «Женщина на вечер», фотография привлекла его своей естественностью и отсутствием прикрас: она снялась на паспорт, и ее же разместила на сайте, на письмо она ответила четко и ясно: «Любви не жду, нужен секс и деньги». Пророков ясность ценил, а ухаживать не любил. Муси-пуси отвергал, когда-то он страстно полюбил, но взаимность прошла, им пренебрегла коллега по работе, отдавшая свою страсть завмагу овощного магазина, золотозубому Ахмеду, за дефицит и мелкие подачки, его зарплата позволяла ему только бутылку вина на свидании в гараже, где он устроил подвал для романтических встреч на старом диване.

Он ездил в Жулебино каждую неделю в четверг после работы, утешался, женщина хвалила его, называла носорогом, а на самом деле он был заурядным ишаком без фантазий. Она жила одиноко. «Лучше ишак, чем никак», – говорила она подруге. После неудачной любви он больше не распускался, чувства свои закрыл в пустой чемодан воспоминаний, хотя жажда страсти в нем полыхала, как сухой хворост, жену свою он ненавидел со второго дня после свадьбы, когда понял, что совершил ошибку, но уйти было некуда, так и жил с посторонним человеком, который еще и квакал не по делу, дети получились тоже не ахти, алчные и завистливые, не уважающие отца за безволие и маленькую зарплату.

Из всех членов семьи он любил только собаку, она понимала его, могла даже ответить ему, но не решалась нарушить статус-кво – пусть считают, что они умнее, думала собака.

На работе, которую он ненавидел, начальник за опоздание в связи с кражей назвал его пидорасом, он ответил, и его уволили без бонуса, который дал бы ему возможность поменять ходовую в потрепанном «Опеле» – любимом и единственном железном друге.

Пророков пришел домой, лег на диван и стал думать, как жить дальше без работы и кошелька.

Много лет назад Пророков сетовал, что никогда не выигрывает в лотерею и не находит бумажник. Мечтать об удачах – любимое занятие нашего героя. В школе он мечтал, чтобы его не вызвали, однажды он проснулся с ощущением, что он сочинил песню, причем и музыку, и слова, он обрадовался и решил не идти в школу, посчитав, что известный композитор и поэт может себе это позволить.

Проспав в звездном сне пару часов, он проснулся и услышал свою песню в передаче «Пионерская зорька»: кто-то украл его творение, – и пришлось идти в школу в полном разочаровании и сетовать на плохую защиту интеллектуальной собственности в тоталитарном государстве.

Следующее разочарование пришло через год в четвертом классе. После фиаско с песней он придумал электрический лобзик, взяв за основу табуретку и швейную машинку с ножным приводом. В те годы вместо компьютера дети развлекались выжиганием картинок на фанере и выпиливанием полочек с узорами и досок для резки овощей. Мальчик он был нерукастый, и электролобзик должен был решить проблему. Испортив швейную машину и табуретку, он понял, что конструктором Королевым ему не быть, и пошел на баян во Дворец пионеров.

Купить баян в 1960 году было непросто, он стоил 120 рублей, но мама купила его в кредит на двенадцать месяцев, она мечтала, чтобы кто-то из детей занимался музыкой, кружок был бесплатным, но инструмент был необходим, учитель показывал на аккордеоне, как играть на баяне, и это немного смущало юного гения. Способности к музыке оказались скромные, Моцартом стать не получилось, и через месяц обучение прекратилось, остались в арсенале гаммы для обеих рук и две невыученные вещи – «Варяг» и «Киевский вальс», но раздельно.

Басы отдельно и голоса отдельно, вместе, синхронно, двумя руками не получалось, не было синхронности, обе руки вместе играли разные песни, мать еще год платила, а баян уехал в комиссионку за полцены. Счастье все-таки однажды повернулось лицом: Пророков нашел кошелек возле школы. Он попал в ловушку. Когда он с волнением нагнулся, чтобы поднять увесистый лопатник, тот уехал от него на пару метров, он догнал его, упал на него грудью и с замиранием сердца открыл его, ожидая чуда, из кошелька пахнуло говном, и тут же раздался гром хохота старшеклассников, развлекающихся в отсутствие денег на папиросы «Огонек» по пять копеек за пачку.

Думал он недолго – пришла жена, кандидат психических наук, подрабатывающая в корпорации малого, очень малого, можно даже сказать, не бизнеса, а так, в лоходроме, школе маркетинга. Она учила домохозяек продавать косметику из алебастра, смешанного с цветными мелками, изготавливаемую в подвале мурманского завода по ремонту торпедных катеров армянами, взятыми в плен местной братвой. Пленные об этом не знали и были рады своей работе и возможности помочь семьям на далекой родине. Узнав новость, жена покрыла Пророкова (далее Пророк) матом за тупость и обозвала всякими словами, включая обидные, про его мать и половой орган. Голову она не ругала, считая, что ругать то, чего нет, неконструктивно. Пророк униженно попросил ужин. Жена ответила, что она не Христос и не может кормить эту прорву отъявленных бездельников. Пророк понимал, что речь идет о нем, так как дети жили отдельно: сын приворовывал на таможне, а дочь находилась на содержании у рыночного бандита, забыв о стыде и приличиях. Съев брошенный на стол ужин, он пошел гулять с собакой в сквер, мечтая заскочить в бар и утешить себя рюмкой-другой, а может быть, и третьей. В баре после третьей стало хорошо, и Пророк увидел по телевизору передачу о вреде мракобесия, сектах, лжепророках и прочих кудесниках, выбивающих из растерянных граждан последние деньги за чудесное исцеление от бед. Показали сеанс целителя, на сеансах лечебного молчания заряжавшего энергией целые стадионы.

Был у Пророкова приятель по институту, способный парень, после вуза попал в оборонку и карьеру сделал, главным конструктором стал в космосе, спроектировал устройство по утилизации отходов жизнедеятельности в кабине МКС, премию получил Государственную по закрытому указу. Так вот, этот товарищ заболел, то ли печень, то ли почки барахлить стали, жена его, женщина энергичная, подняла всех на ноги, все его смотрели, но понять причину не смогли, а мужик все болеет и болеет. Узнала как-то жена его, что под Рязанью мужик живет, знахарь один, лечит нетрадиционно все на свете.

Друг стыдил жену: «Как же ты можешь верить дремучему деду, если профессора не помогают!» Но она твердо настояла, и поехали в ту деревню под Рязань к деду. Дед посмотрел и прямо с дверей по походке диагноз поставил и рецепт дал: утреннее дерьмо, исторгнутое в среду вечером, закопать во дворе в три часа ночи в полную луну.

Ученый посмеялся и поехал домой в хорошем настроении, да и живот перестал болеть.

В среду вечером пришел с работы, стол накрыт как на свадьбу, удивился он, сел, выпил, закусил, и через пару часов организм исправно выдал большой результат, жена вовремя в дверь постучала и произвела забор продукта для последующего исполнения дедушкиного рецепта. Легли спать рано, но будильник стоял на 2.45. По звонку жена встала, разбудила мужа и велела собираться во двор, муж послал ее подальше, но остановить ее было невозможно, у выхода в коридоре лежали саперная лопата и мешок с дерьмом.

Крадущимися шагами они вышли во двор и поняли, что закапывать некуда: весь двор залит асфальтом, нет ни клумбы, ни газона. Это попахивало катастрофой, но жена нашла свежее решение: она послала мужа в гараж за ломом, и он пошел.

Когда он вернулся, было уже без пяти три, время бежало неумолимо.

В третьем подъезде хлопнула дверь, и во двор вышел академик, он собрался на рыбалку. Руководитель института, где работал муж, увидев его, ожесточенно бьющего асфальт, оторопел. Деваться было некуда, ученого посвятили в детали, и он стал свидетелем таинства. Управились к трем, светила полная луна, и двое ученых закурили и обсудили чистоту эксперимента.

Через три дня академик вызвал коллегу к себе и спросил: «Ну как?» – «Помогло», – ответил приятель, скрыв от научного руководителя, что записался на удаление почки в профильный НИИ.

Он вспомнил, как десять лет назад подрабатывал в группе его поддержки в гастрольном туре по югу страны, то исполняя роль калеки, оживающего во втором отделении, то продавая фотографии целителя для домашнего исцеления как зарядное устройство. Однажды в Краснодаре на стадионе он сам видел, как в перерыве после зарядки воды, кремов, очистительного огня из зажигалок и прочих средств целитель обедал в кабинете директора стадиона в компании мэра, начальника милиции и своего директора, мужчины с острым носом и с национальностью, не вызывающей сомнения.

Обед был вкусен и обилен, после закусок и супа ждали горячее, забежал замначальника милиции и выпалил, что перерыв закончился, народ требует чудес и волнуется, надо начинать. Могут быть беспорядки. Хотелось горячего, и тогда директор целителя сказал, что надо выйти и объявить сеанс лечебного молчания, что целитель и сделал. Съели шашлыки, чебуреки и кебабчики. Начальнику милиции позвонила жена и сказала, что долгожданная беременность наступила после вчерашнего сеанса, начальник обрадовался, удивленный новостью: он знал, что от него этого быть не может – ему в разборке в борьбе за местный птицекомбинат отстрелили яйца, а милиционер тендер выиграл, теперь у него было много яиц, но отдельно от его тела. «Чудо», – сказал он целителю, не понимая, что жена нашла другие яйца.

Работать Пророков не любил, он больше склонен был к созерцанию действительности. В юности, начиная с времен стройотрядов, он старался избегать стройплощадки, махать кайлом и класть кирпич он считал низким жанром, а вот агитбригада или на крайний случай завхозом – это он приветствовал. Когда-то он занимался после секции бокса в театральной студии, где получил навыки перевоплощения, хотя талант его был умеренным, дикция и отсутствие природной пластики не давали ему занимать выигрышные роли в спектаклях, ему удавались роли без слов и пение под гитару, на которой он играть не умел, в их группе никто не умел, и из всех неумеющих он был наиболее органичным, изображая Высоцкого и Галича.

Пока отряд строил с утра до ночи коровник, он с комфортом ездил по району и закупал продовольствие, параллельно он слегка расхищал деньги на личные нужды из денег общественных, он рано понял, что такое представительские расходы. Если он числился в агитбригаде, то роли играл маленькие и в основном сосредотачивался на оргработе, организовывая левые концерты за вознаграждение от администрации колхозов, эта роль всегда удавалась ему на бис, он не мог играть чужой текст, а свой шел как песня.

После вуза он работал на заводе в плановом отделе, где до обеда он боролся с голодом, а после обеда со сном, спал он сидя, подперев голову рукой в страшной задумчивости и с открытыми глазами, это было его ноу-хау, он научился этому по книге «Инструкция по выживанию „морских котиков“», которую он выменял на «Графиню де Монсоро» в пятом классе. Так он дотянул до начала перестройки, дорос до должности замначальника, получал в еженедельном заказе красную рыбу и индийский кофе, но до дубленки не дослужился и «Жигули» должен был получить к 2000 году.

Началось время кооперативов, он принял время перемен с воодушевлением и надеждой.

Его тетя съездила в поездку в Канаду, привезла факс на продажу и подарила Пророкову набор пластмассовых безделушек на магнитиках – огурчик, помидорчик и бананчик для украшения холодильника «Бирюса», обшарпанного за долгие годы эксплуатации.

Гениальная мысль пронзила голову предпринимателя в первом поколении, и он надумал организовать производство этого модного аксессуара. Рядом с домом находился завод пластмасс, где делали тазы и доильные аппараты. Он пришел на прием к главному инженеру, изложил задумку и предложил продать идею за 600 рублей – эта сумма ему нравилась своей некруглостью и реальностью. Начальник идею не отверг, но денег дать отказался и потребовал более детально проработать предложение.

Параллельно Пророков работал над проектом изготовления плитки для ванн с рисунками из сказок и изготовления босоножек из пластика по образцу тех, что его жене подарила тетка. Он верил, что какой-то проект выстрелит, работал впервые в жизни на себя.

По плитке он съездил в Дулево, нашел рецепт нанесения рисунка, красители и изобретателя в Бутове, который готов был изготовить печь для обжига. По безделушкам проект тоже шел неплохо, он проник на оборонное предприятие, которое бралось изготовить магниты, потом на базу, которая дала письмо, что готова купить безделушки по три рубля за штуку, не менее миллиона, когда Пророков умножил, он потерял сознание и стал присматривать дом на Малибу.

Хуже всего дела были с босоножками, он показал их в десятке контор, все цокали языками, но делать не брались, он предложил в конце концов купить у него образец за сорок рублей, тоже не вышло. Он вышел на улицу и швырнул их в Москву-реку, и они поплыли из порта пяти морей во Вьетнам, на свою историческую родину; первый блин оказался минусовым проектом, он убил время, ноги и веру в быстрое обогащение, капитализм в первый раз показал свой звериный оскал.

С плиткой получилось лучше, он нашел контору, которая штамповала ее в подвале на «Семеновской», рассказал про свои наработки, они взяли все телефоны в Дулеве и в Бутове для проверки и обещали перезвонить на неделе. Если бы Пророков ждал ответа, то уже бы, наверное, умер, но он быстро понял, что его обокрали, и успокоился, так он не стал плиточным королем.

Остался самый крупный проект – бананчик, лимончик, помидорчик. Встреча на заводе состоялась в кабинете директора, он показал бумаги, они кивали, спросили, сколько он хочет за пакет. Пророков сказал, что две тысячи, понимая, что дом в Малибу должен подождать. Ему предложили пятьсот рублей, он с возмущением отказался, и директор выгнал его из кабинета, запретив навсегда входить в эти стены.

Так закончилась карьера предпринимателя, но подвернулась поездка в Краснодар на сеансы целителя в качестве подсадной утки.

Пророк вспомнил еще кое-какие методы учителя-целителя, выгреб из дырявой памяти свой опыт учебы в театральной студии, и план созрел. Он пришел домой, решительный и жесткий, нагло выпил на глазах изумленной жены еще и пошел в свою комнату составлять бизнес-план по школе-семинару взаимопомощи под условным названием «Найди свою Дорогу». Он так устал от посетивших мыслей и немного от водки, что прилег, надеясь, что план придет к нему сам собой.

Сон пришел тяжелой поступью Командора из «Маленьких трагедий» А.С. Пушкина, с лицом Пророка. Пророк увидел себя в маленьком зале соседнего ДК – он арендовал зал на двести мест у завхоза, который сдавал его разным проходимцам для непонятных нужд. Объявление в бесплатной газете следующего содержания: «Школа-семинар „Найди свою Дорогу“. Первое занятие бесплатно» – собрало всего пятьдесят человек, но Пророк не расстроился: он помнил, что у Учителя было всего двенадцать, а как потом обернулось! В зале сидели десять девушек непонятного возраста, некрасивых, без работы и с прыщами от недостатка гормонов, двадцать старух из соседних домов, предполагавших получить гуманитарную помощь, ненормальная старуха на коляске, которую привезла племянница из города Павлыш Вологодской области, знающая, что дорога бабушке в крематорий дело времени и скоро ее друг из ларька напротив закроет бабушке глаза, обеспечив алиби при помощи племянницы. Группа молодых бандитов пришла за новым Пророком на предмет крыши, свою дорогу они уже нашли, и она была большая и ровная. Три человека, сидевших тихо, привлекли внимание Пророка. Один точно был из органов, второй – явно опытный мракобес из лишенных сана за грех, и молодой человек, старательно подражавший Безрукову из фильма «Мастер и Маргарита», то есть Пророку из Назарета (это не английская рок-группа, а святой город).

Пророк, одетый в черное – а хотелось белых одежд, – молчал и слегка нервничал, в зале царило напряжение, и тогда не знающая своей судьбы старуха на коляске спросила Пророка: «Куда мы идем?» Ответ был точен, как удар кинжала: «Наш Путь – это Дорога, движение – все. Конечная цель – ничто». Он вычитал это когда-то в книжке без обложки в коммунальной квартире на Сретенке, где жила его бабушка. В зале раздались вздох облегчения и стук ног бандитов, которые поняли, что с клуба пеших прогулок денег нажить не удастся, и удалились.

Пророк объявил, что на сегодня все, завтра всем принести по двести рублей на сандалии для Дороги и привести по два человека, готовых в Путь. После собрания подошел Псевдобезруков (далее ПБ) и сказал, что он готов в Путь, и поцеловал руку Пророку, что того явно взволновало и даже напугало: он был воинствующим гомофобом. Но потом он понял, что тут другое извращение. Позже подошли две подружки, не пропускающие ни одних курсов, и тоже сказали, что они хотят в Путь и готовы отдать сегодня деньги, но у них только триста – купили чипсов, – а завтра принесут остальное.

Лжепророк и мракобес (далее ЛМ) числился в старое время дворником, он писал стихи и обивал пороги творческих союзов, хотел славы и денег, одно время служил литсекретарем у поэта Маршака, ходил в аптеку и на рынок для мэтра, славы не поимел, но связи приобрел.

На какое-то время увлекся пламенным проповедником христианства отцом Александром Менем, ходил за ним в толпе горячих поклонников, принял крещение, родители его были против, благопристойные люди еврейского воспитания не одобряли сына, они желали, чтобы он выучился, а не бегал в поисках ложных идей.

Сын, как пламенный христианин, совсем отбился от рук, ездил по монастырям, но отшельником не стал, очень любил жизнь и ресторан Дома кино.

Там был его алтарь и амвон, он любил заглянуть в гудящий рой, где народный говорил заслуженному: «Ты гений, старик, ты Феллини».

ЛМ когда-то снял сюжет для киножурнала об инфузории-туфельке в манере Бертолуччи, ярко и образно, мощно и с подтекстом, но сюжет не прошел из зависти коллег и подозрений надзирающих органов, потом он написал пьесу, подражая Чехову, под названием «Птица», но она не пошла, ЛМ не расстроился, чеховская «Чайка» тоже провалилась.

Разочаровавшись в христианстве, он метнулся в мечеть, но молиться пять раз в день, начиная с пяти утра, не получилось: очень любил спать до обеда, да пить он любил, и свининку тоже. После мечети были поездки на Алтай к шаманам, стремительный роман с кришнаиткой, свидетели Иеговы выгнали прямо с порога, он дрался с представителями Белого Братства и после травмы головы с религией покончил.

Потом ЛМ решил эмигрировать в Америку, но не получилось, в Израиль он не желал из-за жары и перенасыщенности евреев в одном месте. Так он появился у Пророка, надеясь стать правой рукой и руководить сбором средств.

Пророк взял деньги со смущением и пошел домой с новым Учеником. Они зашли в бар, взяли водки, «Балтику» седьмой номер и колу Ученику, который стал говорить Пророку, что он понял, что надо идти, и понес пургу из разных книг, прочитанных в колонии для малолеток, где сидел за убийство одноклассника, который был нерусским. ПБ считал, что Россия для него, потом он раскаялся, даже пожалел того мальчика, но все-таки в глубине души своей убеждения не поменял.

Он с жаром говорил пьющему водку Пророку, что надо идти на рынки и площади и нести слово о Дороге. Пророк после водки захотел спать и ни в какую Дорогу не собирался. Он просто понял, что транслятор его идеи уже есть и он может сосредоточиться на оргработе.

Ученик Пророка, смышленый мальчик, жил бедно, с мамой, которую боготворил, любовь к Родине и к матери была у него в крови. В школе и во дворе он всегда добивался своего, поле битвы значения не имело – футбол, игра в карты, везде хотелось быть первым, так и вышло: в девятом классе он неосторожно убил одноклассника, голова которого оказалась слабее арматуры, потом в колонии он был в авторитете, он сделал себе наколки, закатал шары в свой член и чувствовал себя абсолютно в своей тарелке. О случившемся он не вспоминал, мальчика убитого даже жалел, но не сильно.