Текст книги "Жажда"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhazhda-163710.jpg)
Автор книги: Виктор Глебов
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Как бы то ни было, но, перед тем как лечь спать, я задвинул до упора щеколды на окне, проверил дверной замок, убедился в том, что он заперт, и на всякий случай придвинул к двери тяжелый платяной шкаф. Уж очень не хотелось мне быть зарезанным. Тем более прямо сейчас, даже не начав толком расследования.
* * *
Я лежал, плотно закрыв глаза и стараясь не думать о том, что может таиться в темноте. Это был не столько страх, сколько напряжение, от которого я никак не мог избавиться. Главное – думать о чем-то. Не давать мыслям возвращаться к мраку, окружающему меня.
Но уснуть мне не удалось. В шкафу, придвинутом к двери, что-то заскреблось. Я замер, прислушиваясь. Некое существо явственно царапало коготками по дереву. Затем очень тихо скрипнула дверца. Должно быть, мышь, решил я. Но лежать зажмурившись сил уже не было.
Я открыл глаза, сел и потянулся к канделябру, оставленному на прикроватной тумбе.
Рука моя застыла в воздухе, не коснувшись подсвечника.
Женщина в белом полупрозрачном платье медленно выбиралась из шкафа, глядя на меня с блаженной полуулыбкой на худом лице. Встав на пол обеими ногами, она сделала три беззвучных шага в мою сторону. Тонкие руки поправили складки юбки. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что на самом деле прозрачное не только платье. Вся фигура просвечивала, словно утренняя дымка. Привидение!
Женщина смотрела на меня, не моргая. На лице у нее была написана насмешливость, но какая-то отстраненная, не относящаяся ко мне.
Я открыл было рот, чтобы спросить, кто она, но тут же почему-то решил, что передо мной призрак графини Киршкневицкой. Должно быть, причиной этой догадки стал рассказ лесничего, из-за которого у меня сложилось определенное представление об этой даме.
– Мне не спится, – проговорила вдруг женщина тихо.
В комнате мгновенно стало очень холодно, так что спина моя покрылась мурашками.
Я неоднократно стоял под пулями, дважды был ранен ножом во время облав, но никогда не испытывал при этом оцепенения. Напротив – работа мозга словно усиливалась, а тело превращалось в пружину. Столкновение же с чем-то таким, что казалось мне сверхъестественным, каждый раз вызывало схожую реакцию. На несколько секунд я замирал, словно не мог поверить в сложность и непредсказуемость мира, окружающего меня.
– Найди моего убийцу, – продолжил призрак спустя пару секунд. – Мне не заснуть, пока он ходит по земле.
Привидение стояло в трех шагах от кровати совершенно неподвижно, опустив тонкие бледные руки вдоль тела. Раны, послужившей причиной смерти, видно не было.
Я решил, что дух графини явился помочь мне и собирается назвать убийцу. Иначе зачем призрак покинул обитель мертвых?
– Кто вас?.. – начал я севшим голосом, но женщина прервала меня, резко подняла руки.
– Мне не спится! – повторила она так, словно этим все сказано, и спрашивать более уже не о чем.
Привидение попятилось, не сводя с меня взора. Мне было по-прежнему холодно – словно я очутился вдруг в одной сорочке зимой посреди заснеженного луга.
Графиня – если это была она – забралась обратно в шкаф и тихонько прикрыла за собой дверцу.
Полминуты я сидел, глядя в темноту, затем нашарил на тумбе коробок, зажег свечу, откинул одеяло, спустил ноги на пол. Доски оказались неожиданно теплыми, и только тогда я понял, что уже не мерзну.
Из шкафа тем временем не доносилось ни звука. Должно быть, призрак исчез, вернулся в иное измерение. Но я должен был в этом убедиться.
Я вытащил из сюртука револьвер и по привычке проверил барабан. Все гнезда были заполнены патронами. Потом я на цыпочках подкрался к шкафу, держа оружие в одной руке, а канделябр – в другой.
Одна из створок была чуть приоткрыта, и мне удалось поддеть ее снизу большим пальцем. Петли скрипнули. Странно, ведь призрак выбрался из шкафа совершенно бесшумно.
Я осторожно открыл дверцу, держа темноту на прицеле. Внутри никого не было. Быть может, графиня мне приснилась?
Я закрыл шкаф и вернулся в постель. Гасить свечу мне не хотелось. Я положил револьвер на тумбу и глянул на Библию в черном потрепанном переплете.
Рука моя сама протянулась к книге. Я начал листать ее, выискивать хорошо знакомые цитаты.
На глаза мне попалось: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». Это была фраза из Екклесиаста, не самая любимая мною. Куда больше мне нравилось изречение «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» из Луки.
Я предпочитал думать, что мертвые все-таки осознают себя, по памяти отыскал другую цитату и трижды перечитал ее: «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за Слово Божье и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» Если привидение, посетившее меня, было реальным, то это значило для меня очень многое!
Я захлопнул Библию, пребывая в некотором возбуждении. Быть может, Олег и Маша помнят меня и ждут? Встретимся ли мы там, за гранью, когда придет мой черед переступить ее?
Я положил Библию обратно на тумбу и заметил краешек какого-то листка, высунувшийся между страницами. Я ухватил его ногтями, потянул и, к своему удивлению, извлек из книги пятирублевку, должно быть, забытую кем-то.
Банкнота была совершенно новая и, по всей видимости, использовалась вместо закладки. Я положил ее рядом с Библией, задул свечу и опустил голову на подушку.
Темнота окружала меня. Теперь в ней не только копошились чьи-то щупальца, но и обитали призраки. Я закрыл глаза и приказал себе думать о предстоящем расследовании. Так прошло минут десять.
Я уже начал задремывать, как вдруг ухо мое уловило тихий шелест. Сон слетел мгновенно, тело напряглось. Рука моя была готова схватить револьвер, оставленный на тумбе.
Звук шел не из шкафа – в этом я не сомневался. Шелестело гораздо ближе, почти у самой головы. Я медленно повернулся, но в темноте ничего разглядеть не смог.
Шорох сменился едва слышным пощелкиванием – будто в номер забралось насекомое. Кажется, неведомое существо находилось на тумбе. Я мог бы потихоньку зажечь спичку, но свет наверняка спугнул бы его, и оно забилось бы в какую-нибудь щель. Я лежал, размышлял, что предпринять, прислушивался и вдруг понял, что существо спрыгнуло на пол. Раздались быстрые удаляющиеся шаги множества лапок.
Я схватил коробок и чиркнул спичкой. Она вспыхнула, на миг ослепила меня. Я поднял ее повыше, всмотрелся в темноту. Взгляд мой не замечал никакого движения. В комнате воцарилась тишина.
Я поднес огонь к фитилю, зажег свечу. Насекомое, должно быть, успело скользнуть куда-то. Я еще раз обвел взглядом пол. Мое внимание привлек маленький листок бумаги, лежавший возле шкафа. Сначала я его не заметил. Мне пришлось встать.
Спустя пару секунд я с удивлением уставился на пятирублевый билет. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы установить, что он тот самый, который лежал на тумбе. Я вернул банкноту на место, сел на кровать, держа канделябр обеими руками. Новая хрустящая бумажка вызывала во мне тревогу. Конечно, она могла каким-то образом слететь на пол и опуститься около шкафа. Но я в этом почему-то сильно сомневался.
Глава 2, в которой мы прибываем в Кленовую рощу
Утром меня разбудил стук в дверь. Это оказался Мериме. Я впустил его не сразу.
Доктор зашел в комнату, увидел шкаф, выдвинутый на ее середину, очень удивился и полюбопытствовал:
– Вы решили переставить мебель в этом временном пристанище?
– Я уронил вчера вечером запонку, и она закатилась под шкаф, – соврал я.
Мне вовсе не хотелось, чтобы доктор счел меня параноиком, который боится оставаться ночью один. После пробуждения я размышлял по поводу ночного явления призрака и пришел к выводу, что стал жертвой иллюзии. Несомненно, это было лишь сновидение.
– Я слышал, как вы отодвигали шкаф, перед тем как впустить меня, – заметил Мериме. – Зачем, если запонка потерялась вчера?
– Накануне я не поставил его на место. Было поздно, и мне не хотелось больше шуметь.
– Понятно. Я, собственно, пришел пригласить вас на завтрак, ибо станционный смотритель только что уведомил меня о том, что лошади готовы и мы можем отправляться, когда пожелаем.
– Вот и отлично. Сейчас надену сюртук, и пойдем в харчевню. Кстати, вы не видели сегодня лесничего?
– Нет, я его не встречал. А он вам нужен?
Я отрицательно покачал головой и проговорил:
– Мне просто интересно взглянуть на человека, с которым он должен сегодня встретиться. Что ж, пожалуй, я готов. Можем идти.
В харчевне мы сели так, чтобы видеть картину, висящую над камином. Я настоял на этом, поскольку мне хотелось запомнить людей, изображенных на ней. Может, свою роль сыграл рассказ лесничего, но мне казалось важным рассмотреть преступников, когда-то живших в том самом месте, где теперь снова произошло преступление.
Поистине, история знает множество случаев жестокости, от которой у обычного человека волосы буквально встают дыбом. И ведь преступники, как правило, были одержимы эгоистичной жаждой личного удовольствия. Думая о подобных вещах, силясь вообразить чудовищ, сущих демонов в человечьих обличьях, невольно начинаешь задумываться, не берет ли дьявол верх в извечной борьбе за людские души.
Конечно, нельзя сравнивать злодеяния исторических персонажей с отравлением, совершенным княгиней, пусть даже жертвой стала ее дочь, или с инцестом, если он был. Но общая атмосфера порочности и распущенности, безусловно, роднила семейство польских аристократов со знаменитыми злодеями, вошедшими в анналы криминалистики.
Мои размышления прервал доктор Мериме.
Он указал трубкой на дверь и негромко произнес:
– Смотрите, Петр Дмитриевич, вон наш вчерашний знакомый.
Я обернулся и увидел на пороге фигуру лесничего. Он молча стоял, обводил взглядом трапезную, потом увидел меня и направился прямо к нашему столику.
– Доброе утро, ваше благородие, – сказал Никифор, сдернув шляпу и поклонившись. – Вы, кажется, говорили вчера, что едете в Кленовую рощу?
– Именно так.
– Тогда не позволите ли вы мне принять ваше вчерашнее предложение? – заискивающе спросил Бродков.
– А разве ты не должен сегодня с кем-то встретиться? – осведомился Мериме и снял очки, чтобы протереть стекла.
– Совершенно верно, господин доктор, только он приехал раньше, и я с ним уже виделся утром. Так что теперь мне все равно надо домой.
– Что ж, будем рады, если ты составишь нам компанию, – сказал я, хотя в свете ночных событий идея ехать в одном экипаже с потенциальным убийцей уже не казалась мне удачной. – Мы отправимся после завтрака. Не присоединишься к нам? – я указал на свободный стул.
Бродков энергично замотал головой и заявил:
– Нет-нет, ваше благородие. Злоупотреблять людской добротой не в моей привычке. Достаточно и того, что вы меня подвезете.
– Ну что ж, как знаешь.
Когда лесничий откланялся и сел за другой столик, подальше от нас, я рассказал Мериме о разговоре, кое-как подслушанном мною прошедшей ночью. Мне хотелось, чтобы в случае чего он был готов отразить нападение. Ведь у Бродкова мог быть сообщник.
– Вы поэтому приперли дверь шкафом? – поинтересовался доктор, когда я закончил рассказ.
Я молча кивнул.
– Разумно, – одобрил Мериме. – Всегда лучше перестараться, чем изображать героя. Теперь, после того как Бродков сказал, что уже виделся со своим человеком нынче утром, вы решили, что на самом деле эта встреча произошла вчера вечером и вам довелось быть ее свидетелем?
– Согласитесь, это вполне возможно.
– Более чем. Я бы даже сказал, что вы наверняка правы. Скорее всего, это действительно был Бродков. Но вот о чем они говорили, остается загадкой. Ведь, по большому счету, речь могла идти о чем угодно.
Я кивнул. Слова доктора меня не успокоили, но возразить было нечего.
Поэтому я сказал только:
– Все равно будьте начеку.
– Само собой.
Доктор не выглядел испуганным, но заметно посерьезнел. Должно быть, мой рассказ произвел на него сильное впечатление.
Закончив завтракать, мы отправились на станцию и сказали смотрителю, что готовы ехать. Он позвал конюха и велел ему запрячь наш экипаж.
– Я пойду проведать кучера, – сказал Мериме. – Надеюсь, он проспался.
Доктор отправился в помещение, занимаемое конюхами, а я поднялся к себе в номер, чтобы проверить, все ли вещи у меня уложены. Собственно говоря, я практически ничего не доставал, но, как справедливо заметил мой спутник, лучше перестараться.
Взгляд мой упал на пятирублевку, по-прежнему лежавшую на тумбе возле Библии. Мне не пришло бы в голову взять ее себе, если бы не странность, произошедшая ночью. Интуиция подсказывала, что важно не выпускать билет из виду. С другой стороны, мысль о том, чтобы положить эту бумажку в карман, вызывала у меня отвращение. Мне казалось, что она может превратиться во что-то мерзкое, перебирающее тонкими суставчатыми лапками. Помедлив, я все же переборол себя, быстро сложил банкноту пополам и сунул ее в карман.
Тогда я смутно представлял, зачем это сделал. Вероятность того, что эта купюра может послужить какой-либо уликой, была ничтожной. Я даже не был уверен, что ночное происшествие мне не приснилось. Но привычка, выработанная на должности следователя, приучила меня внимательно и бережно относиться к странностям – какими бы невероятными и необъяснимыми они ни казались.
Перед тем как выйти из номера, я положил в карман сюртука револьвер. Я очень надеялся, что оружие мне не пригодится, но чем черт не шутит? С тех пор как я поступил на полицейскую службу, оно не раз спасало мне жизнь. Не было ничего странного в том, что я привык иметь его под рукой.
Когда я спускался по лестнице, до меня донесся приглушенный крик. Мне пришлось остановиться и прислушаться. Спустя несколько секунд вопль повторился. Теперь у меня не было сомнений в том, что это возглас ужаса и отчаяния.
Я бегом спустился на первый этаж и направился в другое крыло почтовой станции. По дороге я снова услышал крик, а затем какие-то причитания.
Оказавшись в темном коридоре, я вдруг понял, что именно сюда отправился доктор, чтобы проведать нашего кучера. Мерзкий холодок пробежал у меня вдоль спины, стянул кожу на затылке. В левой руке я держал небольшой чемодан, который собирался взять с собой в карету, правой выхватил револьвер и двинулся по коридору, стараясь ступать по возможности бесшумно и прислушиваясь к каждому звуку.
Откуда-то доносилось бормотание, прерываемое всхлипами. К нему скоро присоединился спокойный, рассудительный голос – словно один человек увещевал другого.
Вдруг дверь в конце коридора со стуком распахнулась настежь. Из нее вывалился тощий, почти лысый человек в мешковатых штанах и свободной рубахе. Он сделал пару шагов и уставился на меня, выпучив глаза. Револьвера сей персонаж не замечал.
– Найдите господина Инсарова! – донесся из распахнутой двери повелительный голос Мериме. – Попросите его принести мой медицинский сак. Кажется, у меня не заперто.
– Ясно, доктор! – отозвался лысый человек, икнул и двинулся на меня, слегка покачиваясь и поминутно хватаясь за стены.
– Что там происходит? – окликнул я его, когда он почти поравнялся со мной.
От человека пахло кислятиной, потом и лошадиным навозом.
Он поднял на меня воспаленные глаза, опять смачно икнул, ткнул крючковатым пальцем в распахнутую дверь и сказал:
– Одному мужику нечисть приснилась. Лекарь пытается привести его в божеский вид. Мне велено…
– Принести саквояж доктора, – перебил я его.
– Нет, найти какого-то господина Инсарова, – возразил человек.
– Это я, можешь не затрудняться.
– Да? – Мой собеседник глупо ухмыльнулся. – Ну, тогда это… принесите, барин, лекарю его сак.
– Непременно, – сказал я, убирая револьвер в карман.
Мой визави в очередной раз икнул и двинулся дальше по коридору, не знаю зачем. Я же быстрым шагом прошел в номер, занимаемый доктором, взял знакомый саквояж и понес его по назначению.
Наш кучер лежал на лавке, застеленной каким-то старым армяком, и имел самый жалкий вид. Видимо, его мучило похмелье. Вдобавок лицо бедняги выражало крайнюю степень растерянности и даже отчаяния. При моем появлении он резко вскинулся, и глаза его расширились от страха.
– Лежи! – резко приказал Мериме и насильно уложил кучера обратно.
Он обернулся, увидел меня и воскликнул:
– Как вам это нравится? Сей молодчик валяется здесь и не желает выходить, оттого что ему, дескать, привиделся дурной сон! – Мериме буквально кипел от гнева. – Можно подумать, нас везет кисейная барышня, а не здоровый мужик, который способен влить в себя за вечер пять-шесть кружек самого крепкого местного пива!
Я подумал, что, скорее всего, напиток был гораздо более крепким, нежели пиво, а кучер жалобно застонал.
– Господин доктор, вы не видели того, что явилось мне! – проговорил он хрипло.
– Естественно, нет! – заявил Мериме и презрительно фыркнул. – Потому что я не напивался вчера до такого состояния, чтобы мне во сне являлись черти!
– Не черти, – возразил кучер, скривившись, как от зубной боли. – Это была мара! Говорю вам, эта мерзкая тварь тянула из меня душу! – Он вдруг совершенно по-детски разразился плачем.
Мериме закатил глаза.
– Истерика, – пояснил он, кивнув на кучера.
– Она хотела меня убить! – выпучив глаза, заорал кучер, пытаясь ухватить Мериме за рукав.
– Лежи смирно! – прикрикнул на него Мериме. – Я сейчас сделаю тебе укол. Обещаю, кошмар сразу покажется не таким уж и страшным.
– Скорее, доктор! – простонал кучер, повалившись на подушку.
Он и вправду выглядел обессиленным и даже нездоровым. Лицо побледнело, черты заострились, под глазами темнели круги, а губы покрылись восковой коркой.
– Что тебе приснилось? – спросил я, садясь на стул рядом с лавкой и окидывая взглядом убогую комнату, в которой, судя по всему, ночевали еще по меньшей мере двое. Одним из них был, должно быть, тот самый икающий субъект, которого Мериме отправил на мои поиски.
Кучер замотал головой.
– Нет! – проговорил он со слезами в голосе. – Не заставляйте меня ничего рассказывать, господин следователь! – Страдалец зажмурился. – Я не хочу вспоминать! Это была мара, точно она!
Кучер трясся всем телом, руки его судорожно сжимались и разжимались. В какой-то миг мне показалось, что на кровати распростерся не человек, а огромная хищная птица. Чтобы отогнать видение, я качнул головой и бросил взгляд в крошечное окошко, настолько грязное, что оно едва пропускало свет.
В углах теснились какие-то тени, потолок нависал так низко, что, встав на цыпочки, можно было коснуться его макушкой. С балок свисали связки лука, чеснока и различной сушеной зелени. Вдоль стены красовались гирлянды вяленой рыбы, нанизанные на тонкую бечеву. Как люди умудряются спать в подобных местах? Ничего удивительного, что им снятся кошмары. Особенно с перепоя.
Кучер принялся что-то бормотать. Прислушавшись, я понял, что он читает «Отче наш». Жидкая бороденка подрагивала, губы кривились, а рука лихорадочно осеняла распростертое тело крестным знамением.
Мериме взял свой саквояж.
Кучер сел на кровати. Взгляд у него был испуганный.
– Колоть, значит, будете? – спросил он с явной опаской.
Мериме молча подошел к табурету, поставил на него саквояж, раскрыл, достал пузырек со спиртом и клочок ваты.
Кучер нехотя закатал рукав, обнажил жилистое волосатое предплечье. Доктор привычным движением протер вену на локте, затем вернулся к саквояжу, извлек из него шприц, наполнил его какой-то жидкостью из склянки, вытащенной оттуда же. Кучер закусил губу и зажмурился, когда Мериме ввел в вену иглу.
– Все? – спросил он, едва доктор отошел от него. – Почти не почувствовал. Словно комар укусил.
Мериме убрал шприц и протянул кучеру вату.
– Приложи на пару минут, – велел он.
– Он сможет ехать? – спросил я с надеждой.
– Конечно, – ответил доктор, защелкнув саквояж. – Через несколько минут ему станет лучше, и он отправится за нашим багажом. А пока приляг-ка, любезный, – сказал врач кучеру. – Дай лекарству разойтись по организму.
Я посмотрел на нашего возницу с сомнением. Мне не верилось, что он сможет так скоро прийти в себя. Тем более если доктор ввел ему успокоительное.
Мериме не торопясь набил трубку и закурил. Воздух в комнатушке, и без того спертый, едва ли не мгновенно наполнился сизым дымом. Я невольно закашлялся.
– Идите наружу, – посоветовал Мериме. – Дальше я сам справлюсь.
Я не стал говорить, что он и до сих пор великолепно обходился без моей помощи.
Я вышел на улицу, присел на низенькую скамейку, показавшуюся мне чуть чище остальных, достал из кармана платок и вытер лицо.
По двору расхаживали куры и индюшки, мелкие и невзрачные. Они принадлежали, очевидно, станционному смотрителю. Из конюшни доносилось ржание. Несколько черных мух пролетели мимо меня и опустились на лужу помоев, темневшую возле крыльца.
Пара мужиков с явными признаками похмелья бродила перед зданием станции. Еще двое осматривали кареты.
Сосед нашего кучера, попавшийся мне в коридоре, тоже был здесь. Он стоял возле повозки, держал в руках хомут и, кажется, пытался вспомнить, для чего тот предназначен.
Я взглянул на небо. Оно, как обычно, было чистым – ни облачка, ни тучки, ни малейшей надежды на дождь. Проклятая засуха! Я ослабил галстук, еще раз вытер испарину.
Прежде чем убрать платок в карман, я расправил его на колене и аккуратно сложил. В углу красовалась моя монограмма, вышитая темно-синей нитью. У меня таких было с собой полдюжины – подарок сестры, страдавшей сильным нервным расстройством и пребывавшей в лечебнице. Дуня сама украсила платки вензелями. Доктор утверждал, что это свидетельствует об улучшении ее состояния. Дай-то Бог. Впрочем, мне и самому казалось, что в последнее время взгляд сестры стал куда более осмысленным, а в речи даже наметилась некоторая связность.
Говорят, дарить платки – к слезам. Наверное, Дуня никогда про это не слыхала.
Скрипнули ступени, и с крыльца спустился Мериме, с удовольствием попыхивающий трубкой.
– Кучер отправился за багажом, – сообщил он. – Скоро поедем.
– Как? Он уже позабыл о своих страхах?
– Нет, просто взял себя в руки.
– Мне казалось, что он на грани истерики.
– Он ее успешно перешагнул, – сказал Мериме и усмехнулся. – Теперь наш возница в полном порядке. Грубой натуре не требуется много времени, чтобы прийти в себя. Подобные субъекты в психическом отношении куда устойчивее нас с вами.
– Меня удивляет, что он так быстро отошел от морфия, – сказал я. – Я думал, что успокоительные лекарства клонят в сон.
Мериме взглянул на меня с лукавой улыбкой и спросил:
– Какого морфия?
– Того, что вы ему вкололи.
Доктор рассмеялся и проговорил:
– Мой дорогой Петр Дмитриевич, морфий я трачу только для того, чтобы облегчать боль. Понимаете? Чисто физическую, которая бывает подчас нестерпимой. Неужели я стал бы тратить его на пьянчужку, которому приснился кошмар?
– Что же вы ему дали?
Мериме махнул рукой и ответил:
– Ничего особенного. Питательный раствор.
– И это подействовало? – Я был поражен. – Так быстро?
– Как видите. Немалое значение имеет психологический эффект. Кучер, как и вы, решил, что я дал ему морфий. Он знает, что опиат должен успокаивать – вот ему и полегчало. – Мериме довольно улыбнулся.
В этот момент на крыльце появился кучер. Он тащил наш багаж.
– Ну что, как самочувствие? – весело поинтересовался Мериме.
– Гораздо лучше, доктор, – прокряхтел кучер, направляясь к нашей карете. – Спасибочки вам. Дай Бог здоровьица.
– Не за что, – отозвался Мериме, попыхивая трубкой.
– И после этого вы скажете, что медицина – не шарлатанство? – решил я его поддразнить.
Доктор приподнял брови и осведомился:
– Я разве не помог пациенту?
– Помогли, – был вынужден признать я. – Результат налицо.
– Тогда в чем дело? – Мериме пожал плечами. – Какие могут быть претензии ко мне?
– А как насчет его похмелья? – спросил я, наблюдая за тем, как кучер укладывает вещи.
Один чемодан он уронил, другой никак не мог поднять на нужную высоту.
– Я дал ему немного спирта. Разбавленного, конечно.
Из дверей станции вышел Никифор Бродков и направился к нам. Мы обменялись приветствиями.
– Я увидел из окна, что вы собираетесь в дорогу, – сказал лесничий извиняющимся тоном. – Я все еще могу воспользоваться вашей добротой?
– Конечно, – ответил я, хотя мне очень хотелось придумать какую-нибудь отговорку.
Минут через двадцать мы уже разместились в экипаже. Бродков устроился напротив нас с доктором. Рядом с собой он положил большой и, судя по всему, довольно тяжелый мешок. Кучер сидел на козлах немного косо и неуверенно. Но он торжественно поклялся доктору, что довезет нас прямехонько до Кленовой рощи.
– Похоже, ты славно провел время, приятель, – обратился к нему лесничий.
В ответ на это кучер недовольно кашлянул. Вероятно, если бы не наше с доктором присутствие, он не преминул бы сообщить Бродкову, что думает по поводу деревенщин, сующих нос в чужие дела. Но этот пьяница чувствовал себя виноватым перед нами, поэтому сдержался.
– Поезжай, – сказал я. – И поаккуратней.
Кучер молча щелкнул хлыстом, и экипаж тронулся с места.
Когда мы набрали какую-никакую скорость, Мериме обратился к лесничему:
– А ты, любезный, никого не подозреваешь в этих жутких совершенных убийствах?
Тот с серьезным видом покачал головой и ответил:
– Я нет, но отец Василий говорит, что это Господь покарал грешников. Хотя, честное слово, не могу взять в толк, что такого могли совершить эти женщины, чтобы прогневить Бога.
– Кто такой отец Василий? – вмешался я. – Приходской священник?
Лесничий кивнул и пояснил:
– Он говорил про убийства во время воскресной проповеди.
– О наказании грешников?
– Да, ваше благородие.
– И ты с ним не согласен?
Бродков почесал грязным ногтем нос, втянул воздух – словно собираясь с мыслями.
– Понимаете, ваше благородие, я не знал остальных убитых женщин – только польскую графиню. Но мне трудно представить, что Господь обратил свой гнев именно на них, в то время как вокруг полно закоренелых грешников.
– Например? – тут же спросил Мериме.
– Я не хочу говорить плохо о людях, да и не имел в виду никого конкретно, – ответил лесничий и насупился.
Я понял, что до поры до времени мы из него ничего не вытянем.
Мериме, видимо, тоже так решил, потому что не стал настаивать, а вместо этого снял очки и начал аккуратно протирать стекла носовым платком.
– А скажи, приятель, – обратился я к нашему спутнику, – отец Василий давно у вас в приходе?
Меня заинтересовал человек, бичующий порок и сформулировавший собственную версию убийств. Конечно, едва ли священник имел в виду, что Господь лично снизошел до расправы над несчастными женщинами. Вероятно, он подразумевал стечение обстоятельств. И все же я был обязан рассмотреть все версии, даже самые безнадежные на первый взгляд.
То обстоятельство, что лесничий поехал с нами, вдруг представилось мне не такой уж неприятностью, тем более что вел он себя смирно и совсем не походил на человека, замышляющего против нас злодеяние. Кроме того, словоохотливость Бродкова могла сослужить мне отличную службу. Только вот мне не следовало забывать о том, что лесник вполне мог поехать с нами нарочно, чтобы отвести от себя подозрение. Например, «подбросить» нам отца Василия, любителя читать проповеди о заслуженной каре Господней.
– Нет, он приехал только в апреле этого года, – ответил на мой вопрос лесничий. – До него был отец Исайя, но мы похоронили его в марте, – Бродков размашисто перекрестился. – Царствие ему небесное. Он бы славным человеком и добрым христианином.
– Как он умер? – спросил я.
– Старость, ваше благородие. Почтенному отцу Исайе исполнилось восемьдесят три года. Пятнадцать из них он провел в нашем приходе и был истинным пастырем для нас.
– Ты сам прожил в Кленовой роще всю жизнь?
Бродков кивнул и ответил:
– Точно так. Все пятьдесят семь лет.
Я взглянул на него с удивлением. На вид я не дал бы леснику больше сорока пяти.
– И ни разу не бывал за границей?
– Нет, ваше благородие. Какое там. Дальше Петербурга не ездил.
Ага, значит, он все-таки покидал Кленовую рощу.
– Правда? – Я улыбнулся. – И как тебе столица?
Бродков пожал плечами. Никакого воодушевления мой вопрос у него не вызвал. Похоже, внимание прессы интересовало его куда больше, чем архитектурные красоты Северной Венеции.
– Грязно там, ваше благородие, – ответил лесничий, слегка поморщившись. – Не обессудьте, но у нас в деревне куда как чище. Уж не знаю, отчего, – добавил он почти извиняющимся тоном.
– А долго ты пробыл в Петербурге?
– Меньше недели.
– Что же ты там делал?
– Принимал дела у прежнего лесничего, старика Афанасия, царствие ему небесное.
Меньше недели. Нет, этого времени недостаточно, чтобы научиться так хорошо говорить. Я взглянул на Бродкова с подозрением. Тот ли он, за кого себя выдает?
– Что же касаемо грамотности, то тут надобно сказать спасибо отцу Василию, – проговорил вдруг лесничий, будто услышав мои мысли. – Он меня и писать научил, и читать. До сих пор бывает, возьму иную книжку да пробегу глазами страницу или две. Понимать, считай, ничего не могу, уж больно мудрено, а все же приятность в этом имеется. Читаешь и чувствуешь, что умный человек сочинил, не тебе чета. Такие, случается, обороты ввернет, что аж дух захватывает. Вот их-то я и ищу. Запоминаю.
– А о каких грехах говорил отец Василий в своей проповеди? – поинтересовался вдруг Мериме. – За что, по его разумению, Господь покарал этих женщин?
– Не припомню, чтобы он говорил про это, господин доктор. Речь больше шла о том, что Бог подал нам знак не забывать Его заповедей. Впрочем, кажется, отец Василий сказал, будто графиня поплатилась за свою гордыню. А она совсем не была гордой, господин доктор, поверьте мне. Скорее даже напротив.
– В каком смысле? – спросил я.
– Ну… – Бродков замялся. – Понимаете, заговаривала она со мной, с простым мужиком. И не сказать, чтобы снисходительно. Почти как с равным. Человека во мне будто признавала. У дворян обычно такого в заводе нет, верно?
– Ты прав, любезный, – сказал Мериме. – Аристократы, конечно, редко ведут задушевные беседы с теми, кто стоит много ниже их. – А ты не знаешь, еще с кем-нибудь графиня заговаривала?
– Нет, доктор, не знаю.
Пару минут мы ехали молча. Бродков глядел в сторону, лицо его ничего не выражало. Мериме прикрыл глаза, но не дремал. Это было заметно по мимике. Иногда на лбу его залегали складки, губы время от времени вытягивались в трубочку.
Я обдумывал то, что услышал от лесника. Постепенно у меня появились новые вопросы, и я решил немедленно задать их, пользуясь тем, что путешествовали мы вместе.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?