Читать книгу "Дверь открыта"

Блог «Quest Pistols и серая публика». Автор: Snop

Солист Quest Pistols вчера в Империи лаунж назвал московскую публику прямо со сцены «тухлой». Девочки еще больше надули свои губы, мужчины в блестящих пиджаках подняли брови.

Я всегда избегал посещать Империю (теперь они Premier lounge), но в эту ночь там презентовали бутылку пива – а слово «Бутылка» на меня действует прямо-таки гипнотически. Собственно, представить себе уровень пафоса можно было еще из приглашения: «Вход только по пригласительным. Дресс код elegant&sexy». Скажите, люди добрые «элегант энд секси» – это как?

До вчерашней ночи самым пафосным мероприятием в моей жизни было открытие «Дома Танца», где при входе в туалет рядом с умывальниками пела оперная певица и где под дверью в углу малюсенького зала играл оркестр под управлением Башмета.

Но в Империи все на совсем другом уровне. Такой концентрации надутых губ, силикона, надменных взглядов, «ииу» я не то что никогда не встречал, но даже представить себе не мог, что такое в принципе возможно.

Квест пистолс, выпрыгнув на сцену в «голден холле», сразу запели свою песенку про гламур, после чего явно обкуренный бородатый солист в трико в течение минут трех хаял публику теми же словами, что крутились у меня в голове с самого прихода в клуб.

Тут же из зала потек народ в сторону выхода. Ну а после окончания Концерта воцарилась абсолютная тишина. Мы с чуваком, как два белых ворона, хлопали в ладошки, а ведущий мямлил что-то вроде: «Ну, Империя, что же вы молчите? Позовём ребят на бис?». Публика молчала, попивая коктейли и не двигая своими лицами. Прямо за моим ухом из-за «столика моделей» послышалось пьяное, женское: «Ну почему так тихо? Включите музыку опять!».

Таксист нам попался уставший и неразговорчивый. Лара первые несколько минут что-то рассказывала и смеялась, попутно вытаскивая свою голову с заднего кресла прямо под руку таксисту. Таксист хмурился и фыркал. Потом Лара замолчала – судя по всему, уснула.

Как же давно я не ездил по Ночной Москве! Спустя три года она стала совсем другой, будто кто-то выключил свет и вечно сияющий город вдруг погрузился в темноту. Сверкали звезды и Луна, периодически попадались окна домов с зажжённым светом, фонари освещали разбитую дорогу.

Когда мы свернули с Садового, я прислонился к окну и закрыл глаза. Москва выключилась совсем – остался лишь тихий гул. Тихо шелестели пустые улицы, лишенные внимания. Где-то позади оставались любимые мной кафе и кинотеатры, отдалялись очень быстро все дома, в которых я когда-либо жил. Мы размеренно и тихо покидали центр города, медленно впадали в негу, забываясь сном и растворяясь в темноте – до тех пор, пока вдруг не раздался душераздирающий крик:

– Стоять! Я сказала: стоять!

Я открыл глаза и попытался закрыть уши. Большая женская голова моталась передо мной и истошно кричала. Лара проснулась.

Мы расплатились с таксистом и вышли из машины. Таксист искривил лицо, прошипел: «Дура» и удалился прочь. Я стоял посреди дороги, зевал и протирал руками глаза – всё никак не мог прогнать сон. Лара оттряхивала ноги и что-то бормотала. Вокруг же было очень темно, я достал из кармана брюк фонарик, но это не помогло. Однако, через пару минут, когда глаза привыкли к темноте и Лара перестала шататься в пьяном бреду, я увидел чуть вдали очертания какого-то полукруглого сооружения и почувствовал запах воды. Да, всё верно: впереди был Звенигородский мост, а слева – Москва-река.

– Нам туда, – вдруг сказала Лара и указала в темноту.

Лара шла довольно уверенно, я же постоянно натыкался на какие-то преграды. Сначала это был бордюр, потом – сваи. Далее мы стали спускаться вниз, утопая ногами в мокром песке. Вдруг Лара остановилась, обернулась ко мне и что-то сказала.

– Помоги, говорю, не слышишь, что ли?

Лара повисла всем телом на квадратной деревянной доске, приставленной к огромной трубе. Я подошел ближе, и вместе мы попытались отодвинуть затвор. Он заскрипел, застрял на мгновение, после чего доска сорвалась с места и упала на землю.

– Ну чо, добро пожаловать!

Лара наклонилась куда-то в темноту и тут же скрылась из виду, послышались глухие шаги. Я озираясь по сторонам, наклонившись, пытаясь нащупать эту злосчастную трубу, шел куда-то вперед, ступая мелкими шажками, пока вдруг не обнаружил, что вокруг меня – металлические стенки. Я расставил руки в стороны – так, что они достали до краёв трубы, и двинулся вперед. Где-то там была и Лара. Теперь она ежеминутно покашливала и иногда, видимо, оборачиваясь, кричала слишком громко: «давай быстрее».

Так, скрючившись, мы шли довольно долго. Когда я почувствовал, как у меня начинает болеть спина, вдруг явственно послышался запах лип. А через минуту я оказался на улице.

Лара встретила меня у выхода, взяв за руку. Теперь она почему-то улыбалась и совершенно точно протрезвела. А через несколько секунд разулыбался и я. Передо мной открывался чудесный вид. Мы стояли на холме, а внизу виднелись крыши Москвы – несильно освещённые, погрязшие в одиночестве и унынии, но всё же, очень уж напоминающие те, что приходилось видеть раньше, забравшись на Воробьевы горы, на тридцатый этаж высотки, либо на ту же крышу, которую мы с друзьями оккупировали несколько лет назад. Москва впервые за эти несколько лет показалась мне привычной. Я глубоко вздохнул, закрыв глаза, по телу разлилась ночная свежесть, тут же рассыпалась на молекулы и вновь собралась на кончиках пальцев. А когда я открыл глаза, то увидел перед собой слишком близко лицо Лары. Оно хмурилось.

– Ты чего творишь? Спать пошли, – сказал в темноте Леопард, повернулся ко мне спиной, вильнул хвостом и бросился вперёд, через лес. Каким-то образом, я успел зацепиться за него и полетел в немыслимой скоростью вместе с ним по направлению к Крылатскому.

Блог «Зонт».
Автор: Keyboy

Сегодня заснул в такси. Так сладко – голову на подлокотник, ноги – на соседнее кресло. Прости, таксист, но в три часа ночи действительно хочется спать. Тем более, ты придурок, вёз меня с Киевской до Крылатского зачем-то по Звенигородскому шоссе, проигнорировав более подходящий для этого путешествия Кутузовский проспект и объезжая пол-ночного-города на своей старенькой Киа.

Проснулся я от твоего гарного: Как дальше ехать?

Я ответил что-то невразумительное, тогда ты потрепал меня хорошенько за плечо.

Окончательно проснувшись, я всё-таки еле разобрал дорогу.

Взял ты с меня слишком много (я про деньги), поэтому вышел я из твоей машины недовольный. Зашёл домой, столкнулся в сумерках с хмурой соседкой и упал на кровать, не раздеваясь.

Сегодня понял, что ты, таксист, увез мой зонт. Я звоню тебе, а ты говоришь, что зонта моего в салоне не находил.

И вот вспоминаю я твою наглую морду и начинаю тебя тихо ненавидеть. Отдай мой зонт, плохой ты человек, сцуко-полуночник! Он мне очень дорог!

Такая глупость, но я жутко расстроен – и смутное у меня ощущение, что не пропавший зонт тому причина.

Концерт Долорес Ориордан начался пока я ещё спал. Я медленно просыпался под её «Ordinary day», вслушиваясь в каждый чувственный вздох, ежеминутно вздыхая сам – почти настолько же чувственно. Потом заиграла «October», и мне показалось, что подпевает невидимый зал и даже, похоже, услышал аплодисменты. А вот когда зазвучала «Stay with me» я, наконец, открыл глаза.

В центре комнаты меж комодов танцевала Лара. Двигалась она медленно, слегка кружась. Когда же Долорес затягивала звук «a» в слове «stay», Лара делала вдохновлённое лицо и, замахиваясь, с особым чувством, поднимала руки вверх.

Я говорю глухим голосом, который кажется недовольным: «Ты снова танцуешь», Лара, постепенно в рамках правого поворота медленного вальса, разворачиваясь ко мне, кричит: «А тебе разве не нравится?!».

Потом мы с ней едим бутерброды с карбонатом, запивая чаем и дослушивая альбом певицы. За окном хмурится небо.

Лара тыкала в немытое окно пальцем, пытаясь показать мне путь домой. На мой вопрос «а ты меня разве не проводишь?», она не отвечала, поэтому спустя пятнадцать минут я уже шёл один по Крылатским холмам, вдыхая свежий осенний ветер.

Оборачиваясь назад (чем ещё мне было заняться?), я видел, что Лара всё ещё стоит у окна и, наверное, наблюдает за мной. Потом я свернул на просёлочную дорогу, а дом и окно вместе с Ларой исчезли из вида.

Я периодически останавливался, задирал голову и стоял по стойке смирно, шмыгая носом. То ли действительно воздух в Крылатском такой чистый, как о нём говорили, то ли это просто особая атмосфера пустынного утра – обдуваемый теплым ветром, вдыхая свежий воздух, я постепенно забывал, где нахожусь. Когда же я ступил на узкую дорожку, которая петляла между деревьев, в моей голове снова зазвучала музыка.

Так, подпевая, скорее всего тоже уже потерявшемуся, но всё еще изысканно завывающему в моей голове Лёше Елистратову, я вышел на край небольшого холма, по которому зачем-то шёл. Отодвинув последнюю ветку, сделав шаг вперёд, я вдруг увидел разом пол-Москвы. Она, слегка накрывшись дымкой, лежала где-то внизу, огородившись от меня рекой, Гребным каналом и небольшой полянкой.

– Красиво, черт побери! – не выдержал и прошептал я.

Потом протер для пущей надобности глаза и стал всматриваться вдаль.

«У нас остался час, и слезы наших глаз… давай разделим на двоих». На последнем слоге, Лёша Елистратов сделал какой-то уж совсем неподражаемый вздох и в конце как будто даже всхлипнул. Я вспомнил, как в клипе на этом моменте, у него из правого глаза очень быстро покатилась искусственная слеза. Через пару кадров Лёша снова улыбался, слеза же почти высохла.

«Кому куда идти. Расходятся пути. Когда-то двух таких родных». Моя дорожка снова должна была петлять дальше, но только уже под наклоном. Далее она разделялась надвое – одна тропинка шла к каким-то непонятным одноэтажным зданиям, другая – через небольшую полянку к Звенигородскому мосту.

«Целуешь меня, целуешь меня. А я не чувствую тепла…»

На мосту болталась почему-то так ненавистная мной стеклянная чашка. Солнце не было видно, и чашка не бликовала, как делала это раньше. Всё, вообще, было очень хмуро и спокойно. И даже этот потрясающий вид не приносил никакой радости, только зевать приходилось чаще, и голова кружилась от обилия свежести.

«Остался час пути, а мне всю жизнь идти, но не к тебе, а от тебя. Прости, но я не смог найти других дорог. Они размокли от дождя».

На том конце моста я вдруг увидел что-то странное – рваной лентой, через здания и деревья где-то там за рекой извивалось по мокрой земле что-то, чего здесь быть не должно. Но, впрочем, это что-то очень знакомое. Я поднёс одну руку ко лбу, другую ко рту Лёши Елистратова: сейчас не до песен. Действительно: не до песен. Грязная рваная лента, там вдали – это ведь забор, граница.

Запахло сиренью, и ветер усилился. В этот же момент я, наконец, осознал то, что должен был понять уже давным-давно – я нахожусь вне пустеющей Москвы, за границей.

Я машинально хлопал ладонью по карману – наверное, для того, чтобы убедиться, что мобильный телефон никуда не пропал. Но, конечно же, его там не было. Со временем я перестал пугаться и лишь слегка кривил рот. Мобильный лежал где-то в неразобранных сумках – особой надобности в нём у меня не было, впрочем, как и у любого жителя города. Сейчас же, стоя на холме, я увидел телефон—автомат – явление, которое вернулось в Москву совсем недавно. В голове вертелся только один телефонный номер, но именно он мне сейчас и нужен был. Подняв трубку аппарата, я поздоровался с Аней.

Блог «Маленький чёрный жакет».
Автор: Саша School

Карл Лагерфельд, конечно, может называть русских мужчин самыми уродливыми в мире, раз у него в фаворитах Баптист Джиабикони. Вчера морда этой косноязычной модели стояла в ряду из 113 фоток самых бомондных артистов: от Умы Турман до Тильды Суинтон.

До 10 ноября в Артплее проводится выставка фоторабот из новой книги Лагерфельда «The Little Black Jacket: CHANEL’s classic revisited by Karl Lagerfeld and Carine Roitfeld».

Бродя по темному пространству Artplay, то и дело пытаешься угадать, кто запечатлён на очередной работе. Художники, дизайнеры, певцы, актёры и даже танцовщики – 113 персон изображены в чёрно-белых точках, накинув на себя тот самый маленький чёрный жакет.

Однако, каждый предстаёт в невероятно индивидуальном образе – разве что Сара Джессика Паркер всё так же улыбается, распустив волосы – прямо как с постера «Секса в Большом городе». Кстати, Сару можно приобрести тут же, просто скрутив в трубочку – на выставке каждому пришедшему отдают подарок с собой, в виде постера. Прямо как на презентации. Хотя, это и есть презентация. Книги, жакетов, Лагерфельда и Chanel.

И, кстати, как на любой презентации – вход бесплатный.

Я завернул в трубочку не Сару, а Ванессу Паради – её даже Лагерфельд не смог испортить. Теперь Ванесса висит у меня на стене, прикрывая пятна от разлитого вина. И смотрит на меня. Кажется, с жалостью.

Я сидел на скамейке, смотрел на дорогу и ждал Аню. Рядом автобусная остановка, слева – мост, напротив – заброшенный продуктовый магазинчик. По идее, Аня не могла не найти это место, приметы достаточно явные.

Иногда я оглядывался назад. Оттуда раздавался какой-то шум, но я был уверен, что это строители что-то делают с границей. Может быть, снова переносят или достраивают? Не знаю, не до них. Начинала болеть голова, а Ани всё не было, я же волновался.

Но вот он, стук каблуков по асфальту и уверенный толчок в плечо – Аня смотрела на меня с улыбкой.

– У тебя сегодня хорошее настроение? – спросил я и поднялся, чтобы поцеловать её в щёку.

– Сегодня воздух какой-то уж очень свежий. Хочется улыбаться.

Я взял её под руку, и мы направились по улице.

– В общем, дело такое. Сегодня мне удалось побывать за границей, – я остановился и повернулся к Ане, чтобы посмотреть на её реакцию. Её лицо сверкнуло и моментально стало бледным, после чего она сказала, внимательно смотря мне в глаза, – «Продолжай».

– Один человек показал мне путь. Вон в том месте есть проход в тоннель. Пройдя по нему, можно оказаться на другой стороне моста. Я сам не очень понимаю, как такое возможно, но я там был. Понимаешь, я был на той стороне, за границей. Там стоят дома и живут люди.

Дальше мы шли молча, но почему-то торопясь. Мы вместе перескакивали через маленькие столбики и спотыкались на изувеченном асфальте. Вскоре мы начали спускаться по земле, Анины туфли вязли в грязи, но она, похоже, совершенно не обращала на это внимание.

Пройдя через последний поворот, мы вдруг увидели несколько человек. Все они были в строительной форме и стояли спиной к нам. В ту же секунду, как мы их увидели, я непроизвольно, ещё не успев ни о чем подумать, отпрянул назад, утащив за собой Аню – за поворот. Мы скрылись так быстро, что нас вряд ли кто-то успел заметить. Аня попыталась освободиться, но я крепче сжал её руку в своей и потянул к себе, после чего прижал к стене и второй рукой прикрыл её рот. Потом я прошептал очень тихо на ухо: «Они заделывают тоннель».

Так мы стояли несколько секунд, Анина рука пульсировала, я же старался не смотреть ей в глаза. Потом так же молча, мы пошли с ней в обратном направлении. Мокрая земля, каблуки, застревающие в грязи, небольшие столбики, пыльный асфальт. Когда же мы сели на скамейку, и Аня клочком бумаги стала вытирать свои туфли от грязи, мимо по улице проехало с визгом несколько полицейских машин.

– Думаю, мы с тобой вовремя ушли оттуда.

Я не рассказывал Ане о своих пропавших блогерах, которые встречают меня в разных частях Москвы. Думаю, если бы я даже и рассказал ей, то она бы пропустила всё это мимо ушей. И не потому что посчитала бы меня сумасшедшим, просто для неё, и я в этом всё больше стал убеждаться, в настоящий момент важной является только граница. Аня мне показывала распечатки карт территорий рядом со станцией метро Алексеевская и Савёловским вокзалом. Они были исчерчены красной пастой. Совершенно очевидно, что Аня не раз уже посещала эти места, много времени провела над обдумыванием и составлением плана идеального побега. Но также совершенно очевидно, несмотря на своё стремление осуществить этот план, она боялась. Боялась остаться с этим планом наедине.

Я же боялся остаться наедине с блогерами, которые уже сомкнули вокруг меня кольцо. Я всё чаще стал встречать их на улице. Через несколько дней понял, что они знают, где я работаю, по каким улицам хожу домой. В общем, они следят за мной. Я вижу их тени, слышу их шаги и встречаюсь с ними лицом к лицу.

Пока их было четверо. Агнета всегда находилась на почтенном расстоянии, она умело пряталась и, наверное, все же находилась где-то рядом чаще, чем я замечал. Однако, прогуливаясь по вечерам, я все-таки периодически замечал, как тучная женщина в длинной юбке смешно перебегает дорогу или пытается спрятаться за фонарным столбом.

Худющий андрогин с бешеными глазами по имени Саша, наоборот, всегда появлялся неожиданно, но явно. За поворотом, у очередного моста, рядом с домом, оперевшись о стену плечом. Он не ходил и не пытался скрываться. Он стоял в одинаковой позиции – руки скрещены в локтях на груди, ноги по швам, и смотрел на меня сквозь очки в черной оправе. Я же, как только его замечал, менял траекторию движения. Саша за мной не шёл, но я четко чувствовал его взгляд, увеличивал темп – в эти минуты моя походка была точь-в-точь такой же, как походка Евы в узких коридорах офисного здания.

Человек в жёлтых брюках – блогер, называющий себя Кейбоем, как будто бы даже и не следил за мной. Однажды я встретил его в супермаркете, он стоял спиной ко мне и выбирал консервы, словно не замечая меня. На следующий день я видел, как он сидит у пруда, но и в этот раз все было совершенно естественно – непохоже на слежку. Кейбой сидел с книжкой и не обращал ни на кого внимания. Чуть позже я опять встретил его на улице. Он шёл по противоположной стороне Покровки, улыбался и приветственно мне махал.

Но самым странным был всё-таки четвертый. Я его ни разу не видел – лишь только удаляющуюся тень. Стройная мужская фигура, обутая в сапоги, со шляпой на голове. Ни разу я не смог увидеть хозяина этой тени, слишком уж он быстро исчезал за поворотом, но я был уверен – это блогер. Только в их присутствии меня пронизывало это странное чувство беспокойства и уныния.

Единственное место, где я точно их не смог бы увидеть – мой большой кабинет на Красной пресне, в котором до сих пор работаю только я один. Все блогеры аккуратно упакованы в папки и лежат смирно на краю моего стола. Не крутятся вокруг, не прячутся, не делают вид, что не замечают меня.

Сегодня приходила Ева – а ведь я всё реже стал её видеть. Она осматривала кабинет и как—то странно по нему перемещалась – то ли она изображала лебедя, плывущего по пруду, то ли у неё болела нога. Потом она присела за соседний стол и откинулась на спинку кресла. Задрав голову, она снова стала рассматривать потолок. Я же рассматривал её невыразимо длинную юбку и ждал начала разговора. Но Ева смотрела в потолок, перебирала пальцами ручку и чесала носком туфли пятку ноги. Подождав для проформы минуту, я повернулся обратно к монитору и тут же услышал:

– Я тут на днях была в Солянке… ты знаешь, ведь туда ходят всё такие же толпы. Там всё также трудно передвигаться по коридору ближе к трём часам ночи.

Я повернулся к Еве, Ева же и не думала менять позицию. Она откидывалась всё больше и больше назад вместе со спинкой кресла и всё также вырисовывала ручкой, зажатой между пальцев, невидимые узоры на потолке.

– Конечно, это уже не те люди, не тот контингент. Помнишь, какие там были красивые, стильно одетые, но абсолютно пустые и больные на голову люди? Но в клубе, когда слишком громко и темно, не нужны умные и нормальные, правда ведь? И тогда они представлялись во всей красе. Многие, кто попадал туда случайно, думаю, обязательно тушевались и строили оранжевые замки, делая из этих ночных псведобогемных персонажей королей и царевичей. Всё, конечно, не так. И сейчас всё по—другому. Люди сейчас там абсолютно разные. Прежних фриков как ни бывало. Но, подожди. Я же не о том хотела тебе рассказать. Собственно, я принарядилась в эту ночь. Ты не думай – я умею и наряжаться и одеваться красиво. Это был, наверное, стиль пятидесятых. Ну, знаешь, с розой справа и шапочка с перьями. Ах да, ещё длинные черные шёлковые перчатки. И парик черный, карэ. Так вот, стою я у барной стойки и заказываю себе мартини, конечно же. Пока бармен медленно двигается за баром с бутылкой в руках, я оборачиваюсь посмотреть, что происходит на сцене и на танцполе. На сцене кто—то в ужасном розовом костюме невыразительно танцует. Я не успела посмотреть, что происходит на танцполе. Мимо меня прошла Софи Эллис Бекстор. Да, да, я её узнала. Впереди неё и сзади – по человеку в костюме. Ну вот, представляешь, бедняга. Попала-то как!

В этот момент Ева вернулась вместе с креслом и, наконец, перестала смотреть на потолок. Взгляд её блуждал по кабинету. В первый раз я видел, как Ева смеется. Слишком искренне и пугающе. Она прикрывала лицо руками и слегка хмыкала.

– Представляешь? Остаться в Москве в такой момент!

Она осеклась, найдя случайно меня взглядом. Не знаю, что выражало в этот момент моё лицо, но Ева тут же перестала смеяться, встала с кресла, и поправив юбку, быстро вышла из кабинета. Видел я её в последний раз.