Читать книгу "Дверь открыта"

Тут вдруг заскрипел экран, который я до этого даже и не заметил. Несколько секунд он пищал разной тональностью, после чего успокоился и окрасился в красный цвет, зазвучала та самая, залезающая без спроса в душу музыка и начали сменять друг друга иероглифы. Фильм стартовал. А вместе с ним, с небольшим опозданием, начался и ливень. Неожиданно. Без грома, туч, ветра, молний и даже без скрипа и писка. Это казалось подлым. Зрители—сектанты тут же вскочили со своих мест и со смехом и визгом стали сбрасываться вниз, накинув на головы пледы.

Я же лишь схватил программку и зацепился за ветку рядом стоящего дерева, опустившись с её помощью на землю. Тут, на земле, всё двигалось и шумело. Бежать через весь парк к выходу, а потом ещё через мост до метро мне казалось неуместным, и я решил спрятаться под козырьком заброшенного кафе. Когда я добежал до него, тут уже скопилось большое количество людей. Все они, без исключения, улыбались. Если бы не эти улыбки, я бы, наверное, стал искать другое убежище. Однако, сейчас я протиснулся через толпу и прислонился к стенке.

Ливень шёл почти бесшумно, люди тоже почему—то не говорили громко, они перешептывались и хихикали. Я же смотрел через плечи впередистоящих на ветки деревьев.

Отчего—то мне вспомнилось детство. 14 лет. Летние каникулы, которые я тогда проводил в деревне. Когда начинался дождь, мы бежали в дом бабушки и прятались в комнате, которую обожала вся наша семейная детвора. Называли мы её палубой. Оттого, наверное, и представляли, что находимся на корабле, а за окном – неведомые страны и миры, которых мы никогда ещё не видели.

На самом деле палуба была крытой неотапливаемой бывшей верандой, куда бабушка складывала ненужные вещи. Но здесь была скрипучая софа, полукруглые окна, много вещей и лестница на чердак, за что мы палубу так и любили. В тот день, усевшись на софу с братом и двумя двоюродными сестрами, мы стали разглядывать то, что творится за окном. А за окном – сад, где росла малина и черёмуха, краешек бани, чуть подальше – один из корпусов старой деревенской школы и небольшой кусочек дороги, которая рядом с нашим домом сворачивала вправо.

Мы играли в карты, рассказывали друг другу анекдоты, читали старые выпуски «SPEED инфо», похихикивая, но обязательно то и дело возвращались к окну. Водили пальцем по стеклу, на другой стороне которого дрожали стекающие вниз капли. В этот день дождь был очень долгим. Наигравшись и наговорившись, к вечеру мы стали заниматься каждый своим делом, оттяпав себе часть софы. Я же нашел простой карандаш, два листка бумаги, которые положил на плоскую книгу, уселся на две огромные подушки поближе к окну. Облизав кончик грифеля и посмотрев в последний раз на капли, стекающие по стеклу, я начал писать.

Сейчас, вспоминая всё это, я понял: очень жалко, что нельзя вернуть то время. Нельзя его даже повторить. Собрать брата и двоюродных сестер на палубе в маленькой деревушке в двух тысячах километрах отсюда? Даже если бы это и было возможно, вряд ли принесло всем нам хоть часть того удовольствия, что приносило в детстве. Правда ведь?

Ответом мне прогремела гроза. Сначала где—то далеко и приглушенно, а спустя несколько секунд очень громко, как будто прямо над нашими головами. Киноманы, стоящие рядом, ахнули. И тут я взглянул на них. Улыбок на лице не было. Эх… опять это выражение лица. Да, конечно, это случилось. В забитом людьми пятачке под козырьком заброшенной кафешки появилось одно свободное место. Рядом со мной только что пропал очередной житель столицы.

2: Туман

Домой я шёл пешком. Дождь кончился лишь через полчаса, небо уже потемнело и где—то даже пытались пробиться первые звёзды. Я петлял по узким улочкам, хлюпая кроссовками по мокрому асфальту. К сожалению, во всеобщей суматохе я не нашел Лару. Мне было бы очень интересно узнать её реакцию, когда ей сообщат, что один из сектантов—киноманов пропал прямо во время общего сбора. Совершенно очевидно, что пропажа этого человека полностью разбивает её теорию о том, как можно защититься от исчезновения. Хотя, может, этот человек вовсе и не был сектантом, может быть, он попал на сеанс случайно? Я попытался вспомнить его… ведь стоял же он рядом со мной. Кто же это был? Как выглядел? С кем разговаривал? Но я не помню и самого элементарного: мужчина это был или женщина.

Потом я очень долго сидел в знакомой узбекской кафешке. Здесь всё было по—старому. Играла музыка, пахло жареным мясом, цены были всё такие же низкие, порции всё такие же большие, продавцы—кассиры всё такие же разговорчивые. За столами сидели две узбекские семьи. Очевидно, что не в полном составе. Они не спеша ели и почти не разговаривали. Это их молчание, спокойная угрюмость меня всегда удивляла. Разговаривают здесь, похоже, только продавцы—кассиры, и то только когда к прилавку подходит очередной покупатель. Им всем и так хорошо. Они здесь отдыхают. А этой звёздной тихой ночью, когда вокруг всё также пропадают москвичи, особенно.

Я тоже молчал и медленно ел. Когда еда закончилась, а вместе с ней пропал и аппетит, я ещё долго пил зелёный ароматный чай из разрисованной кружки. Потом смотрел в окно. Но там не было ничего интересного. Тёмная Москва, никаких прохожих и редкие автомобилисты, быстро проезжающие по Садовому. Я прислонился лбом к стеклу. И в этот момент мимо прошла Таня. Крупным планом.

– Таня, – заорал я прямо в стекло.

Таня, конечно, не услышала, зато услышали все остальные посетители кафе. Они не торопясь повернули головы, но в общем, не придали особого значения инциденту. Я же положил на стол помятую купюру и выбежал из кафешки.

– Таня, – повторил я.

Таня обернулась. Нет, это была не она. Таня, несмотря на свои сорок лет, всегда выглядела цветущей и подтянутой, а главное, ухоженной. Она много болтала, активно жестикулируя, закатывала глаза и постоянно улыбалась, щурилась, делала то хитрое, то доброжелательное выражение лица. Не знаю, почему я решил, что эта девушка – Таня. Это, наоборот, Нетаня. Осунувшаяся, непричёсанная, с отсутствующим выражением лица. Но Нетаня устало улыбнулась, сделала пару шагов ко мне и… обняла меня, крепко, ещё и сцепив кисти рук.

– Виталик, я так рада тебя видеть… Ты даже себе не представляешь, – тихо прошептал знакомый голос.

Таня раньше никогда меня не обнимала. Раньше я никогда бы и не встретил её ночью, гуляющей по Садовому. Но это же была Нетаня. Всё логично.

Потом мы гуляли. Свернули с шумного Садового и пошли уютными тёмными дворами, то и дело теряя друг друга из виду. Разговор не клеился. Точнее, разговаривать не хотелось. Таня успела рассказать, что сестра, муж и дочка пропали ещё полгода назад. Этих трёх людей я никогда не видел, зато постоянно слышал о них раньше. Сидя за чашкой кофе в офисе, я тогда рассказывал Тане о своих приключениях, Таня – о своих. Все её истории были связаны либо с сестрой, либо с мужем, либо с дочкой. Других людей для Тани не существовало. И потому я ей завидовал. Сейчас она о них не говорила. Сказала, что пропали, и замолчала. Потом что—то спрашивала меня и односложно отвечала.

Улица пахла липами и солью. Мы дышали всем этим и шли куда глаза глядят. А потом добрались до Набережной, сразу почувствовали, что ужасно устали ноги, а потому сели прямо на мостовую. В этот момент началось утро.

Утром воздух превратился в парное молоко. Дышать им – одно удовольствие. Сидеть на каменной мостовой немного зябко, но всё равно приятно. Так я сидел, перебирая в руках портмоне, посматривая вдаль, на другой берег, по сторонам на крыши домов и вверх в предрассветное небо.

Таня молчала и следила за моим взглядом. Мне тоже не хотелось ничего говорить. Не хотелось идти домой. Не хотелось гулять по сонным улицам. Спать не хотелось.

Я чуть прищуривал глаза и кончиком языка пробовал воздух на вкус. Он казался сливочным. Лёгким и тихим. Но ненадолго. Всё испортила – и вкус и настроение – утренняя компания молодых людей, вышедших на мостовую – неожиданно и нежданно.

Они громко горланили песню вразнобой и махали руками, то ли отчаянно жестикулируя, то ли дирижируя невидимым оркестром. У одного из них вылетела в самый ответственный момент из рук полупустая пивная бутылка и описав в воздухе дугу, упала, разбившись прямо передо мной и Таней. Оркестр внимание на данный инцидент не обратил и продолжил играть далее без запинки, компания подвыпивших лентяев нестройным рядом зашагала далее, а один из них, поравнявшись с нами, вдруг повернулся к нам лицом, сделал неуклюжий реверанс, глупую улыбку и пропел, не выходя из песенного ритма: «прошу простить меня».

Потом он повернулся к своим друзьям, а Таня, посмотрев на всю процессию исподлобия, громко сказала: ну и придурок.

И надо же такому случиться: не успела Таня договорить обидное слово, как человек, разбивший только что пивную бутылку, исчез на наших глазах.

Мы оба смотрели на него в тот момент. Мне показалось, что он сварился в молоке, Тане – что растворился в тумане.

Другие же не поняли сразу, что произошло с их собутыльником. Первой опомнилась девушка, обнаружив, что крепкая мужская рука уже слишком долго не держит её за ягодицы. Девушка повернула нехотя голову. Если бы она не пела в данный момент весёлую песню, то, наверное, спросила бы: ну, сколько можно чесать свою голову? Но говорить было некому. Ни сбоку, ни спереди. Да, не стоит оборачиваться – и сзади собутыльника нет.

– А где же Ваня? – тихо произнесла девушка, всё ещё осматриваясь по сторонам. Но через несколько секунд её взгляд прояснился, дернулись пару раз лицевые мускулы, и она повторила свой вопрос еще и ещё. Сначала просто громко, а потом с криком, одергивая своих сотоварищей.

Не было Вани. Исчез он. И не нужно снова кружить взглядом. Шесть человек всё же стали вертеться каждый вокруг своей оси, потом то всматриваться вдаль, то себе под ноги. У девушки к тому моменту уже случилась истерика, она стала лупить своих товарищей, не глядя: по спинам, макушкам и плечам.

Позже её озарило. Она прекратила пьяные побои и повернулась к нам с Таней.

– Так это всё она, – девушка сделала умное лицо. Как смогла. Потом подумала немного, подняла руку и указав на Таню, дошипела, – Сука!

Ещё несколько секунд пьяные товарищи перешёптывались, но потом что-то решили и двинулись в нашу сторону.

– По-моему нам пора, – тихо сказала Таня и взяла меня за руку. В этот момент товарищи ускорили шаг, а мы поднялись с мостовой и побежали, не сговариваясь, по направлению к шоссе.

Бежали, не оглядываясь. Синхронно передвигая ноги, дыша в унисон. Когда же мы добежали до шоссе и завернули за угол, Таня остановилась сама и остановила меня.

Я вспомнил. Раньше Таня передвигалась исключительно на автомобиле, избегая ходить пешком. До ближайшего от офиса магазина она всегда ездила на машине. А когда оставляла его на другой стороне, перебегала дорогу, ловко лавируя между машинами, несущимися по Красной пресне, вместо того, чтобы пройти сто метров до ближайшего пешеходного перехода со всеми бонусами, включая адекватный светофор.

Сейчас Таня прислонилась к стене дома, пытаясь отдышаться и одновременно спихивая правой рукой со своих ног стильные туфли на высоком каблуке.

Я выглянул из-за стены. Несколько секунд искал глазами погоню, но взгляд натыкался лишь на небольшой сквер у дороги и непонятные каменные постройки. Хотя, вот и они: шесть оставшихся алкашей полулежали на асфальте, отчаянно подергивая руками. Так и не понял я, чего они делали. Может, упали скопом и никак не могли подняться и даже перевернуться, словно подбитые мухи. А, может, по дороге кто-то из них вновь завёл свой беспощадный хит, а остальные его подхватив, забыли и об исчезнувшем товарище и о цели своей погони. А потому, взявшись за руки, свалились дружно на мягкий асфальт.

– Где-то тут была у меня машина, – вдруг заявила Таня, вытирая проступившие капли пота на лбу, стоя босиком и устало озираясь вокруг.

Автомобиль её мы нашли на соседней улице. Сев в него, долго молчали. Таня смотрела через лобовое стекло, я – на Таню.

– Знаешь, а ведь это случается со мной постоянно, – сказала она и, наконец, обернувшись ко мне.

– Что именно?

– Да вот это всё, – Таня махнула рукой куда-то в сторону, – все эти люди постоянно гонятся за мной, пытаются ограбить, злятся, да и вообще все они чего-то от меня хотят. Уверяю тебя, раньше хоть людей и было на порядок больше, но они хоть вели себя адекватно!

Таня вздохнула, и я понял, что спорить с ней бесполезно. Впрочем, как и что-то советовать. Мы начали говорить о городе. Я, конечно, спросил её о том, почему люди пропадают, есть ли у неё своя теория. Таня ответила усталым взглядом, что её это уже давно не интересует.

– А я вот, наверное, решил бежать из города, – сказал я и сразу же испугался сказанного.

– Наверное?

– Да. Я ещё не решил… ты сама то не боишься исчезнуть?

– Боюсь? Да я жду этого момента с нетерпением. Виталик, все, кто мне был дорог, уже исчезли. Зачем же мне тут находиться? А точнее, сколько?

Таня хлопнула ладонью по бардачку и завела машину: поехали, покатаемся немного.

Мы выехали на Садовое и помчались по нему с остервенением. Я смотрел на Танино лицо и понимал постепенно, насколько разное у нас ощущение от этого города. Для неё исчезновение близких людей – это трагедия, которая не просто её мучает, она её убивает, невнятно и слишком медленно. А что же у меня? Мне просто грустно и одиноко. Я даже не уверен, что боюсь за свою жизнь. Для меня злобная Москва – это всего лишь фантасмагория, а для кого-то, вот для Тани, например, это катастрофа, изменившая всю её жизнь.

Мы ехали по слегка влажному асфальту, небо становилось светлее с каждой минутой, дымка уже пропала, и воздух стал традиционно прозрачен.

Я не мог больше смотреть на Таню, а потому смотрел на город из окна автомобиля. Он проносился слишком быстро, мне не удавалось его изучить, взгляд не успевал цепляться за окно диковинной формы, парадное в лепнине, вывески неработающих магазинов, редких прохожих и автомобилей. Глаза устали, я устал, а потому вдруг почувствовал ту сладкую истому, которой хочется отдаться целиком, прильнуть головой к холодному стеклу, скрестив руки на груди и уснуть: тут же. Я закрыл глаза, шум куда-то отдалился, словно прикрыли дверь, голова слегка закружилась, и я стал медленно падать.

Но падение затянулось, и я ощутил страх. Тут же больно ударился – похоже, что о стекло. Через мгновение понесло в другую сторону, но что-то меня остановило. Как будто канат, привязанный к телу. Я открыл глаза. Нет, не канат. Это ремни безопасности. Я же почти лежу на водительском сидении, перед глазами маячит руль, за который я тут же и схватился. Спустя секунду, нажал на тормоз, раздался скрежет, визг, после чего все затихло.

Протерев глаза, я долго не мог понять, приснились мне эти секунды или нет. Я похлопал себя по бокам, попытался подняться. Получилось. Отстегнул ремни. Отстегивал довольно долго, зачем-то торопясь и промахиваясь мимо застёжек. Потом посмотрел на свои руки: они дрожали.

Глянул в лобовое окно. Автомобиль стоял у бордюра, работали дворники, а за окном моросил дождь.

– Чудо какое-то, – прошептал я и только после этого понял, что в автомобиле я остался один.

Выпрыгнула? Я быстро вылез из машины и ринулся по дороге в обратном направлении. Потом хлопнул себя по лбу, вернулся в машину. Никуда она не выпрыгнула. Дверь закрыта.

1: Жара

Разбудил меня дверной звонок. Он визжал долго и мучительно. Я попытался защититься от него пуховым одеялом и подушкой. Почти получилось, но вдруг я подумал, что, наверное, раз кто-то звонит в дверь, значит это важно. Во всяком случае, дверной звонок не звонил в моей квартире уже очень давно. Повинуясь долгу, я с большим трудом отодрал щёку от подушки, откинул энергичным движением одеяло и сполз на пол, прихватив с собой простыню. Но тут в квартире воцарилась тишина, и я снова заснул, без зазрения совести.

Проснулся через полминуты, когда снова раздался звонок. Потом стали стучать в дверь.

«Залил соседей?», «Землетрясение?»

Я встал, укутался в простыню и побрёл к двери, не замечая ни пуфиков, ни шкафов, оказывающихся у меня на пути. Открыл дверь.

– Виталик. Время четыре часа дня. Мы с тобой договорились встретиться полчетвёртого. В чем дело? – Аня сказала это на лету, слегка оттолкнув меня. В конце фразы она была уже в комнате.

– Я не помню… Мы куда-то собирались сегодня идти?

– Виталик, это становится невыносимым.

Аня долго потом смотрела в окно, не оборачиваясь, а я рухнул в кресло. Из форточки пробирался прохладный воздух, я снова укутался в простыню, тело болело и хотело спать, глаза слипались. Единственное, чего бы мне сейчас хотелось – это уснуть прямо здесь, в кресле, свернувшись калачиком.

– Сегодня солнце светит с самого утра… Ты знаешь, говорят ведь, что если ночью пропадает много людей, то днём обязательно будет солнечно. Так странно. Это же не значит, что город извиняется так или компенсирует произошедшее хорошей погодой… Ты как думаешь?

Аня что-то спросила, но я услышал лишь обрывки фразы. Через несколько секунд она села рядом, на подлокотник. Я почувствовал запах её духов. Те же, что и раньше. Улыбчивая, легкомысленная, она медленно падала в мои объятия. Мы оба закрыли глаза, и всё остальное прошло как во сне. Мы дышали неровно, цеплялись за одежду друг друга, а комната вместе с мебелью и всеми вещами в ней прыгала и искрилась.

Проснулись мы, когда в комнате было ещё темно, на улице же потягивался рассвет. Аня подошла к окну и отдёрнула шторы. Потом обернулась ко мне и сказала очень просто и совсем без эмоций:

– Нам пора.

Мы шли по сонной улице. Оба с рюкзаками на плечах. Ничего важного: немного одежды и еда с бутылкой воды. Я ещё взял с собой паспорт. Когда его укладывал в рюкзак, Аня ухмыльнулась, но ничего так и не сказала.

Дождь, видимо, шёл всю ночь – воздух был очень свежим, но откуда-то издалека уже пробивалась духота – я уверен, сегодня днём будет очень жарко. Мы свернули с большой улицы и пошли дальше дворами. Аня шла впереди и совсем-совсем не оборачивалась. Возможно, она и забыла, что я тут, позади неё. Очевидно, что в её голове сейчас было очень много мыслей и эмоций. Я же не чувствовал ничего. Совершенно. Может, потом?

И тут мы остановились. Аня тяжело дышала, так, что дыхание её слышала вся эта маленькая заброшенная улочка.

– Всё оказалось намного проще. Они просто забыли запереть. Дверь открыта, – сказав это, Аня отошла к стене, отодвинула приставленную к ней старую побеленную дверь и прошла в показавшийся проём. Уже оттуда она крикнула мне:

– Дверь открыта! Не отставай!

Только сейчас я увидел кусок огромной стены прямо передо мной. Это же и была граница – та самая, которую мы боялись как огня. А Аня нашла какой-то проём, который, очевидно, вёл на другую сторону, где уже нет ни Москвы, ни исчезающих жителей.

Я стоял растерянный. А Аня просто взяла и шмыгнула в проём и даже не посмотрела ни на меня, ни на эту жалкую улочку. Просто взяла и убежала отсюда. Этот город ей совсем неинтересен, и она не нашла в себе желания попрощаться с ним. Хотя бы взглядом. Я же стоял на месте и не мог решиться: мне казалось, что нужно сделать очень много перед тем, как раз и навсегда отсюда убежать.

Послышался откуда-то издалека приглушённый голос Ани:

– Ты идёшь? Дверь открыта…

Я пододвинулся к стене, прислонился к ней и посмотрел назад. По улочке шли люди в форме, они что-то мне кричали. Но я почему-то уже ничего не слышал. Через несколько секунд они схватили меня за руки и повели прочь.

Испугаться я не успел. Не успел даже что-то сказать. Люди в форме довели меня до разворота на проспект и оставили. Потом развернулись и пошли по улочке обратно, тихо друг с другом переговариваясь. Через минуту на улицу свернули большие и шумные экскаваторы, уже совсем скоро там же появилось несколько строителей, и началась работа.

0: Пустота

К тому моменту рассвело, и в городе стало душно. Разморённый солнцем, я упал где-то на пригорке в тень от стоящего здания, прислонился к старой пыльной стене спиной и начал усиленно вытирать локтями пот с лица и шеи. Потом выглянул.

Внизу пылала Москва: блики сверкали на крышах, окна отсвечивали солнечными лучами, горели купола церквей. Всё было настолько ярко, что слезились глаза. Я снова спрятался в тень. Тут было темно и прохладно – кажется, даже сыро. Капли пота высохли моментально, на их месте показались мурашки, подул промозглый ветер. Я закрыл глаза и сразу провалился в сон.

Там тоже было темно и тоже очень спокойно. Но всё вокруг почему-то серое. Приглядевшись, увидел, что в воздухе зависли миллионы маленьких серых песчинок – зависли и замерли. Кроме них – ничего. Ни земли, ни деревьев, ни домов. Ни дверей. Ни неба, ни ветра, ни солнца. Я попробовал увидеть самого себя, вытянув руки, но не было ни рук, ни меня в целом. Я сам, кажется, растворился в этих серых песчинках, и оттого мне стало так спокойно и хорошо.

Где-то очень далеко и высоко можно было различить три силуэта. Он сидели спиной ко мне неподвижно и смотрели вперёд. Иногда растворялись и вновь возвращались обратно. Возможно, их вообще не было, просто из разбросанных песчинок мои усталые глаза искусственно собирали фигуры. А в какой-то момент мне показалось, что один из силуэтов, только появившись вновь, слегка развернулся в мою сторону и тихо спросил: «Больше никого у тебя не осталось?». Второй силуэт чуть наклонился, как будто прислушиваясь, потом мягко, но уверенно произнёс по слогам: «Да, он остался один». Третий опустил голову и молча махнул рукой.

Тут же песчинки, до этого мирно висящие в воздухе, вздрогнули и стремительно разлетелись в разные стороны. Вместе со мной.