Читать книгу "За далью незапамятных времён"

– Хорошо, – ответила она.

– Я надеюсь, ты, помнишь Локки?!! Он был на нашей свадьбе, – сказав это, он направился к выходу из читального хранилища.

– Вас, что-то тревожит? – спросил Локки, решив действовать осторожно, а не гнать – с места в карьер.

Он прекрасно понимал – она находится на грани – на скользком льду. Её достаточно всего – лишь – «чуть-чуть» задеть и она, тут же, упадёт.

Она в ответ промолчала, опять погрустнев, и погрузившись в прежнее состояние.

– Вам, должно быть, что-то приснилось! Девушкам часто снится, что-то непонятное, а потом они терзаются в догадках – «Что бы это могло быть?» и накручивают себе до такого самоистязания, что после самим смешно становится!! – Пройдоха придавал беседе тон шутливый и как можно, более расслабляющий.

Евдокия слушала, и настроение внутри неё менялось – менялось и выражение на лице.

– Приснилась, что-то?? – на прямую, спросил гость.

На что она в ответ, энергично – несколько раз закивала головой.

Забудь!.. Это всего лишь сон!! Все будет хорошо, – успокаивал он её и колокола зазвонили в след его словам.

Она – сама, не понимая, как – уткнулась ему в грудь и заплакала, изливая слезы и ругая себя за мнительность и суеверные языческие предубеждения, ввергшие ее в состояние такого панического страха.

Локки – слушал её всхлипы, прекрасно понимая, что изменить течение времени и рок судьбы не возможно. Но, он и не хотел – видеть своего друга – на исходе своего жизненного пути подавленным и обескураженным, а состояние жены угнетало его – он считал себя в чём-то виноватым, хотя ему и не в чем было себя упрекнуть.

– Вы, собираетесь на бал?.. В таком виде??? – слегка отстранив её, спросил «Пройдоха».

Она в ответ закивала головой, улыбаясь, сквозь радостные слезы, своему изменившемуся настроению.

– Срочно, готовимся!! – продолжал подбадривать её Локки. – Твой удручающе-панический вид, очень печалит Феодосия. Порадуй его – и всё будет хорошо!!! А библиотеку, вы, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО покажите мне в следующий раз!..

Глава XV

Локки смотрел на людей, собравшихся на ипподром и, был крайне, обрадован – радужными изменениями в состоянии Евдокии – её лицо, обрело прежнюю очаровательность – оно сияло и горело восторгом. Она, в пурпурном платье небезучастно беседовала с визирем – понимая суть его мысли, тонкий узкий подбородок, большие, блестящие глаза, хоть и напоминали газель, но в них уже не было прежнего страха, а прежняя рассудительность её глаз подкупала, вызывая не поддельный интерес к её персоне.

Высокая прическа, поддерживаемая – по всей видимости, шпильками – делала ее еще выше и стройнее. Казалось, что перед вами даже не женщина! Не императрица!! А богиня, овеянная ароматами душистых горных трав, бесконечных просторов полей и прохладных тенистых лесов – всё – всё – собралось в ней воедино и она настолько не обычна и не совместима с окружающим её миром, словно это чужеземный цветок на поле желтых одноликих цветов мать и мачехи. Запах исходивший от неё был настолько необычен и не повторим – состав, которого не знала даже она сама, а её личный парфюмер на вопрос: «Что здесь?» – лишь отнекивался, ссылаясь на свою забывчивость.

– А всё-таки? – настаивала Императрица.

– Что, ВЫ, хотите – ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО?!! Я всего лишь смертный раб, в этом мире и у меня такая – короткая память!

Деликатность не позволяла ей настаивать, но запах лесных фиалок и левкои в композиции таинственного парфюмера непременно присутствовал, и скрыть его или с чем-то перепутать было не возможно – он – подымал настроение, румянил и освежал лицо.

Эллиптическая арена была огромных размеров и состояла из нескольких ярусов. Самый верхний ярус предназначался для бедных, не в состоянии заплатить за представление, ярусом ниже располагались малоимущие и женщины. Нижний ряд предназначался для важных персон, где и размещалась ложе императорской четы. Появление Императора в ложе вызвало такой восторг у публики и шок одновременно. Но восторг взял верх:

– КОНСТАНТИН ПОСТРОИЛ!!! ФЕОДОСИЙ ОБОРОНИЛ!!! – приветствовал стадион.

– КОНСТАНТИН ПОСТРОИЛ!!! ФЕОДОСИЙ ОБОРОНИЛ!!!

Басилевс встал, и приветственно помахал рукой. Гул от этого стал еще сильнее.

– Трибуны вас любит, – сказал Локки, слыша не стихающий гул оваций.

– Мои старания народом, не останутся не замеченными?!! – басилевс шутил.

– Это его то старания не останутся не замеченными??? – Локки замер в изумлении, которых не мог себе представить этот человек. Более тысячу лет его стена будет хранить город от вражеских напастей. Уже совсем потерявшая, свои земли Империя, будет существовать – благодаря этим стенам. С этих стен римляне свысока будут, взирать на мельтешащих внизу турок – захвативших, к тому времени уже все Балкан и дойдя до Вены. При каждом, новом восхождении очередного римского правителя на престол император выходил на стену и принимал поздравление от султана, после благодарственных слов самодержец спрашивал султана:

– Как, вам, моя стена?

– Она явно не для баб!!! – с восторгом отвечал султан и, происходило это на протяжении ста лет. Сто дет римляне будут, делить границу с османами по стене, и только лишь благодаря прогрессу она падёт под пороховыми обстрелами артиллерии с Галаты, но не как ни от арбалетов и лучников.

По правую руку от Феодосия стояли: супруга – Императрица Евдокия, визирь – евнух Хрисафий, которого почтенно называли – блистательный муж или же титулом – препозит (смотритель священной опочивальни) и множество всяких титулов, таких, как – распорядитель царских щедрот и прочие, прочие. По левую руку гости: Локки и Хальв, следующее кресло было свободным – августа Галла Плацидия, узнав, что с ней рядом будет сидеть – какой-то неприглядный конунг, сослалась на усталость и решила остаться во дворце. Народ не мог узнать, кто эти люди в ложе гостей, в костюмах шута и полуобнаженного варвара, но про себя каждый подумал: «Как рано Император начал приготовление к Новому Году?» Притихший конунг смотрел на происходящее с завороженным интересом, а Локки, ехидно улыбаясь, будоражил себя мыслями: «Чтобы ему сотворить такое, чтобы давнишний друг запомнил его напоследок – и надолго».

– Народ тебя любит, – сказал Локки, видя, как собравшиеся приветствуют Императора. – И сколько, ты, уже царствуешь? Подожди, сейчас вспомню! А??! О! У?! Это срок!!!

– Ну, времена со-царствия я бы не включал в этот период, – скромно ответил Феодосий.

– Как знать?? Как знать?? – и он, так ловко стрельнул хвостом, словно пастух кнутом, пытаясь узнать. – Сколько же еще осталось императору – пусть и не много, но сколько? – увидев последнею среднею шестёрку на его жизненном пути, «Пройдоха» несколько опешил.

Высь, явно не довольная вторжением в свою небесную канцелярию, предупреждающе, разрезала небо длинной стрелою.

Молния, ярко сверкнув, озарило небосвод на противоположном берегу Босфора и гром, прокатился по малоазиатским сводам, затихая, где-то в болотах за крепостным валом.

– Это не, ты, в кости играешь? – поинтересовался августейший.

– Да, нет? – отказался, Локки и решил перевести разговор. – А, ты, я смотрю, продолжаешь эту традицию Юлия Цезаря устраивать новогодние корпоративы.

– А, что делать?? – развёл руками правитель, – народ желает хлеба и зрелищ!!

– Никогда, ни разделял эту блажь Императора усаживать за одним столом рабов и хозяев, – не согласился Локки.

– Какая длина этого ристалища? – спросил Хальв у Локки, всё ещё стесняясь. От удара грома он встрепенулся, но продолжал чувствовать, себя ещё неловко и скованно.

– Какая длина стадиона? – переадресовал Локки вопрос к Флавию.

– Один выстрел из арбалета в ширину и полтора выстрела в длину.

– О!.. Да это прямо как всё королевство Хальва!

– У него большие владения, надо сказать!!!

– И не говори Император! Там этих конунгов, как собак не резанных. Куда не плюнь, везде конунг! А если честно – это так… скорее даже фюльки – старосты, но он не успел договорить свою речь, как глашатай объявил о начале представления. Шумом и овациями встречали каждого участника состязания, и овации эти были ничуть не меньше, чем ранее встречали Императора.

– А ведь могли бы оттуда выходить гладиаторы с кличем: «Идущие на смерть приветствуют тебя!!!» – сказал на ушко Императору бывший ведьмак.

– Я не так тщеславен, Локки!! – отпарировал басилевс.

Глашатай объявлял о каждом появляющемся, из-под трибунного помещения участнике, его имя, список побед и поражений, клички коней и, конечно же – хозяина конюшни. Наездник на колеснице, а им, как правило, всегда был раб, пройдя круг почёта, скрывался обратно – под трибунное помещение. После прохождения торжественного марша начиналась жеребьёвка турнира, и наступало время приёма ставок на бега.

– А как делят денежный сбор от тотализатора? – поинтересовался Локки у Феодосия.

– Пополам, – не задумываясь, ответил Флавий. Половина суммы шла на трибуны, участвующим в тотализаторе, вторая половина устроителям шоу.

– А сколько же лично твоих, Император?

– Одна треть от доли устроителей, идёт в императорскую казну. Это арендная плата за ипподром, – уточнил басилевс.

– У тебя не плохая рента?! – Локки похвалил предприимчивость Феодосия.

– Локки хочет занять денег, – императрица подключилась к беседе, в проёме её милой улыбки сияли белоснежные зубы.

– Что, Вы!! Что, Вы!! – отнекивался гость, любуясь её улыбкой.

Одну десятую от общей суммы, брали себе организаторы представления. Следующая одна десятая часть составляла призовой фонд. Призовые деньги распределялись – одна десятая часть, призовой суммы, делилась между всеми экипажами в равной степени, как компенсация за моральный ущерб. Половина призовых денег шла на выигрыш абсолютному победителю, а оставшаяся сумма делилась поровну между всеми победителями промежуточных заездов. Но эти всё вознаграждения шли хозяевам конюшен, а не наездникам, стоящим на каблучках колесниц. Сумму на выплату по тотализатору шла целиком на трибуны, за одним единственным «но» – если не было выигравших участников по ставкам, то вся сумма целиком переходила в казну государству. А казна государства и императора в данном случае – это одно и то же, но таких случаев ещё не было.

– А, ты, всё также… всё своё время проводишь с каменщиками, – поинтересовался Локки, – сколько тебя знаю, ты, всё строишь и строишь…

– Да!.. А денег всё не хватает и не хватает! Вся казна уходит на стену… ни как её, достроить не могу…

– Всё-то, ты, хочешь обезопаситься со всех сторон, – нахваливал Локки старания Императора оградиться стеной от варваров. – Твой отец, не особо– то баловал себя каменщиками, от варваров одним лишь болотом спасался.

– То было раньше… Раньше варвары были не те…

– Много гуннам в качестве отступного платишь?? – поинтересовался Локки.

– Не дороже денег… – уклонился от ответа августейший.

– Достроишь стену, осуши болото, а то посмотри, мой друг весь извелся, – попросил его «Пройдоха», явно обескураженный – тайной вокруг платы за мир с гуннами, как то не заметно он попал в мир весёлых, забавных шуточек. Эта мысль его уже охватила детским задором, ещё при входе на стадион от гула оваций и прочего навождения.

Хальва нещадно кусали комары, он не жалея себя бил их, без всякого стеснение от окружающих. Но наседавшие кровососы с мерным гудением, садились на потного, грязного и полураздетого конунга всё новыми и новыми партиями и казалось – тучам этим не будет конца.

– И почему только Ной в своё время не прибил тех двух комариных тварей? – заявил Локки, с сочувствием глядя на Ирвинга.

Басилевс улыбнулся на вставленную Локки шутку, а глядя на облепленного комарами и покрывшегося волдырями конунга нельзя было сдержать улыбки.

Заезд состоял из 8 кругов по четыре экипажа в каждом, но добавилось шесть новых, не понятно откуда-то взявшихся, участников и у судей возникла дилемма, как их всех уложить, не выходя за рамки регламента. Они направились с данным вопросом в ложе Императору. Но возникшая проблема поставила в тупик Флавия. Не находил решения и визирь. Тогда Локки, незаметно от всех предложил Хрисарию.

– Сделай шесть кругов по шесть экипажей, на шести дорожках, – он отвел взгляд на Хальва и хлопнул, нацеливаясь на напившегося кровью комара, а взмахом зацепил ещё пять рядом присосавшихся кровососов.

– Вот это дела? – сказал он, размазывая кровь по льняной рубашке конунга.

Визирь-евнух озвучил предложение трёх шестерок. Император поддержал. Он, всегда, доверял препозиту. Глашатай объявил о нововведении. Все участники, по жребию, были разбиты на шестёрки, разведены по дорожкам, наступил черёд ставок.

В кассы выстроилась очередь, петляя змейкой, конец её убегал к амбразурам окошек, где деньги менялись на корешки удачи.

– Куда прешь??

– Я стоял, – летел ответ на возглас.

– Да, где, ты, стоял? Где??

– Покажи руку!.. Где твой номер?? – наседали очередники на левака, старающегося примазаться.

Единственное место, где люди бояться потерять друг друга – это очередь, – подумал Локки, глядя на извивающийся хвост. Он протянул деньги и собирался уже отходить от касс, как услышал:

– Локи!!

«Пройдоха» решил не оборачиваться – сделав вид, что не слышит.

– Локи! – повторно окликнул его нудный, гнусавый голос.

Локки уже успел отвыкнуть от этого звучания – с одним «к» в своем имени и тут – на тебе?!! Он обернулся на голос. Какой—то, не вызывающий доверия – социальный элемент, ехидно улыбался. Он был одет – в длинную, не по размеру, одежду, свисающую с его костлявых плеч. Его глаза при этом – хитровато поблёскивали. Весь его вид, его присутствие – было, чем – то паразитическим, не здоровым – присосавшимся к телу крепкого дерева в виде инородного нароста.

– Это я!.. Шплинт, – прогнусавил рахитичный элемент, буравя его бесноватыми, прыткими глазёнками. – Не узнаешь, что ли??!

Локки узнал этот противный, блатовской говорок выскочек, который – как правило – был всегда один и тот же – в манере и тембре звучания и чем-то напоминал, скулящее потявкивая шакала, но Шплинта, в длинном болтающемся пиджаке, он узнал не сразу, даже и после его представления.

– Сколько зим?! Сколько лет?! Где пропадал?? – сыпал без остановки ненадежный тип с прыгающими глазами и мнимой, не покидающей лицо – кривоватой улыбкой.

Он попытался заключить его в объятия, но Локки отстранился и Шплинт обхватил пустоту – но, не подавая вида, он продолжал беспрестанно, что-то нести, порою даже, не имея здравого смысла, в сказанном.

Локки прекрасно знал, что все его предложения и обещания и гроша ломаного не стоят.

Это был Шплинт, занимавший тогда в епархии лохотронщиков, шестёрочно—волчковую роль – по всей видимости, он так и не выбрался из этой категории массово—постановочных мероприятий и уличных сцен отвлекательно—завлекательного характера.

Прищурив левый глаз, как можно уже – массовик – затейник и сам, как то при этом – весь пере кособочился, в ту же самую – левую сторону, словно старался, всем своим телом надавить – помочь, как можно уже – прищуриться своему левому и без того, уже и так донельзя сощурившемуся оку.

– А помнишь, ту ночь в Помпее? Когда, ты, устроил – это шоу? Из трубы??

– Труба эта называется – кратер!

– Какая разница?.. Главное клево было!! Все неслись, как угорелые, побросав свои пожитки…

– А, ты, как спасся?

– Я нёсся не хуже всех!! Только пятки сверкали. Я тогда, какое—то колье, только и успел прихватить!!

– Гневный кашель земных недр, тогда в течение часа унес из жизни тысячи людей, а ему хихоньки да хаханьки. Мародер несчастный, – подумал Локки. – До чего же – алчная наглость, заложена в этом типе??

Локки, заранее, предупреждал о предстоящей трагедии, но у помпейцев на уме были праздники, сборы винограда и гладиаторские бои.

– Подскажи лошадку? – прогнусавил Шплинт. Все свои – непрерывно, слетающие с его языка слова он подкреплял кривляньями, какими-то действиями похожими на подпрыгивание, подергивание плечами и переминания с ноги на ногу.

– Где обитаешь? – поинтересовался Локки.

– Да, мы, тут на рынке лохов разводим, – потирая руки, сообщил помпейский мародер.

– Всё по той же схеме?

– Да-а-а!!! А чё.. париться!! Зачем новое то изобретать?! Народ он – ведь не умнеет?? – похохатывая и перетаптываясь, он принялся излагать свои достижения в лохотронной лотерее и наперстках. Он загружал свою трудовую деятельность по полной – не давая себе ни малейшего простоя – после дневного развода бабушек в лотерее он выходил на ночные рейды с дружками, обирая до нитки под задержавшихся в гостях подвыпивших гуляк или же промышляя квартирными кражами. Но как бы он не выжимал по максимуму – денег у него ни когда не было.

– Почему? – как то он задал этот вопрос Локи.

– Твои барыши подбиты воздухом, – ответил ему «Пройдоха».

– Как это? – удивился он.

– А так… Настоящая копейка она ведь железным гвоздем приколочена. Ее очень трудно сдуть!!! – этот разговор состоялся у них – «Ах как давно?», но Шплинт с той поры ничуть не изменился. А может даже стал ещё – хуже.

– Горбатого только могила исправит, – решил Локки.

– А, ты, после бегов идешь в гости? – спросил корчившийся субъект. В Помпее правитель строго карал за незаконные действия, но сквозь пальцы смотрел на ночные грабежи – тем самым он пытался отвадить горожан – ходить в гости на поздние ужины и попойки – неужели и Феодосий также борется с пьянством и обжорством? Локки, зная о его второй смене ответил:

– Да! Я приглашен на поздний ужин. Но, я там – остаюсь ночевать.

Шплинт, крутя глазами, то и дело посыл пальцами рук, какие-то сигналы, расстроено опустил их в низ, а про себя подумал:

– Спасибо, что предупредил!!! Ох, как не хочется – порожняки гонять!!

Локки захотелось поскорее отделаться от жеманного кривляки, не желая ни под каким соусом реагировать на его затхлые шуточки, еще со времен до помпейской заварушки, он перевел взгляд на свои босые ноги.

– Завтра зайду к тебе на рынок… Обувь купить.

– Давай! Давай! – запел жеманный тип, за душой которого не было ничего святого. – Коника то, подскажи???

Локки сделал вид, что не услышал и покинул пространство касс.

– Тоже мне… фраер нашёлся, – он смачно сплюнул, ему вдогонку, через расщелину передних зубов. И подав условный сигнал своим подельниками – «Работаем!» – стал втираться в толпу.

Пробираясь на свое место, Локки рассмотрел овал убегающих дорожек, парадные одеяния возничих, крупы ретивых коней, в красивых попонах, перебирающих в нетерпении ногами и ожидающий взгляд Феодосия. Все было готово, Император, лишь ждал возвращение старого приятеля, чтобы возвестить о начале гонки. Стоило Барабашу присесть, как тут же Флавий махнул пурпурным платком и сразу зазвучал гонг.

В воздухе еще разносились переливы металлического фона, а экипаж уже пошёл, толпа зашумела. Ипподром загудел, особенно сектор на вираже, эти места занимали – получившие свободу гладиаторы, так и не успевшие разбогатеть и ловящие теперь удачу на нивах тотализатора. На вираже были самые дешевые билеты – в рамках преуспевающей братии, в первую очередь из-за того, что – плохо просматривался весь ход состязания, зато по накалу страстей и захватывающих эмоций, на стадионе не было места равного этому. Здесь, наиболее ярко и зримо, протекали крушение судеб и надежд. Они первыми – с вскриками «Ах» замирали, видя и слыша ржание, вскинутых вверх копыт лошадей, скрежет ломающихся колесниц и человеческих жизней…

В каждом заезде, самая не удобная, стартующая в последнюю очередь, шестая дорожка досталась ни кому неизвестным наездникам, непонятно откуда то взявшихся гонщиков. Поэтому ставок на них ни кто не делал, не смотря на неимоверно высокий коэффициент.

Самое сложное в гонке – это пройти поворотный столб, расположенный под виражной трибуной. Этот манёвр самый опасный и даже смертельный.

Крайний дальний ряд начинал гонку, без стартовых ворот. А на остальных дорожках были установлены ворота, которые открывались – когда подъезжающая колесница ровнялась с ними – створы раздвигались, и очередной член присоединялся к скачке. И так один за другим отворялись сдерживающие преграды и новый, очередной экипаж вливался в состязание. Неравноценным в таком старте было то, что подключавшийся к нагонке участник, был не в равной степени по скорости с уже идущими на ходу гонщиками.

Колесничие стояли на ногах, обволакиваемые клубами пыли, с намотанными, для удобства управления, на руки вожжами. Что не редко служило результатом смертельного исхода, так как выпутаться из намотанных на локти рычагов управления было не возможно – они, как удавки схватывали при аварии, не оставляя ни малейших возможностей выжить. Поверх барьеров, разделяющих дорожки были установлены яйца, которые по желобам скатывались в воду, давая тем самым понять участнику, сколько ещё кругов ему осталось пройти до конца состязания.

В центре арены возвышалась площадка – постамент, на котором возвышались обелиски и колонны. Под пьедесталами на земле, спрятавшись, сидели рабы, которые в случае аварии на поворотных столбах растаскивали перевернувшиеся и застрявшие колесницы.

Один за другим открылись все стартовые ворота. Колесница, идущая по третьей дорожке, набрала такую скорость, что сравнялась со стартовавшими ранее гонщиками. Наездник, понукнув коней, добавил скорости и пошёл на обгон, подрезая разом обоих конкурентов, идущих по левую сторону. Выйдя на вторую дорожку возничий не почувствовал удара цугом в спину от второго экипажа и не устояв на ногах – свалился, сильно ударяясь оземь. Намотанные вожжи, сделали своё дело – сдавив ему жизнь. Кони, почувствовав – сдерживающее движение поводи, встали на дыбы. Развернувшаяся колесница, описав круг вокруг своей оси, встала вспять и выбросила первого и второго наездников, и тут же цуг взбесившейся четвёрки напоролся на идущие следом экипажи по четвёртой и пятой дорожкам. Шестой участник состязания, ещё не успел набрать должной скорости, придержал свой экипаж и осторожно обошёл трагическое место. Оставшиеся пять кругов наездник проследовал в гордом одиночестве. Под не одобрительный гул трибун.

В перерыве, после первого заезда, смотритель опочивальни, проходя мимо, счел нужным поблагодарить Локки за подсказку. Канцлер ещё не представлял, во что выльется предложенная услуга.

– Не стоит благодарностей, – как ни в чём не бывало, ответил ему несуразный.

Горделивая осанка Хрисафия говорила сама за себя – о принадлежности его к величине государственного значения. Здравого человека нельзя упрекнуть в суровости, вот и сейчас препозит блаженно улыбался, точно дремлющий мартовский кот в лучах ласкового весеннего солнца. Улыбчивость его порой была чрезмерна, но она не отталкивала, а наоборот подкупала. Сколько ежедневно трепетало перед ним разного люда – и не счесть – теперь он был беспечен и радушен, распуская флюиды нежности и ласки на своем неимоверно красивом лице.

Когда второй и третий заезды прошли по копирку первого, с той лишь разницей – что трагические события произошли на разных этапах гонки. Визирь посмотрел на Локки. Несуразный хранил спокойствие, но блеск его озорных глаз не остался не замеченным. Победитель третьего заезда, ещё – не успел скрыться в створах под трибунами, а Хрисафий уже покидал ипподром. Последующие заезды с тем же упорством отдавали лавры первенства шестому треку. Когда на финишный заезд выехали все шесть участников демонской дорожки, накал негодования трибун зашкаливал. Группировки болельщиков, одетые в разные цвета, на удивление сегодня были едины в своём возмущении, готовые вот-вот вырваться на стартовое поле, где не было их кумиров, как не было и выигрышей, на которые они очень рассчитывали. Ни кого не интересующая финальная гонка подходила к завершению. Болельщики уже потянулись к центру ипподрома, в желании – всё раскурочить и разгромить.

Лица их были напряжены – на них читался не скрываемый гнев, но к великому удивлению и их разочарованию – стража, стройными рядами, через все имеющиеся проходы, во все оружии оцепили арену, снаружи и внутри, по всей окружности, перегораживая все проходы и проёмы, рассекая болельщиков, как можно больше, на мелкие группы. Увидев, перед собой, острия копий болельщики приостыли. Глашатай объявил о завершении гонки, а призыв получить свои выигрышные деньги звучал как издевательство.

– Император приглашает всех собравшихся принять участие в карнавале, – продолжал глашатай. По трибунам покатился непонятный возглас.

– Это уже радует, – заявил вслух блистательный муж Этомма. Народный выплеск не был радостным, но и не был так негодующ, как минуту назад.

Хрисафий располагался на самом верху ипподрома – на постаменте летящей квадриги и прекрасно видел и слышал всё происходящее и полностью контролировал весь ход скачек.

– Победитель сегодняшней гонки и победители промежуточных заездов дарят свои выигрыши на беспроигрышную лотерею, которая состоится после карнавального шествия, – добавил к сказанному ведущий. Более одобрительный возглас покатился по трибунам.

– А это со всем хорошо!! – радостно вздохнул визирь, продолжая оставаться на выступе, мраморного изваяния квадриги и отслеживая ситуацию на ипподроме и за его пределами. Люди, всё ещё разбитые на группы, направлялись к выходу.

За стенами ипподрома, звучала музыка. Болельщики, как только выходили со стадиона, попадали в поле деятельности зазывал, предлагающих прохладительные напитки и вино. Музыка заполняла – всю – прилегающую площадь. На повозке, запряжённой двенадцатью лошадьми, облачённых в богатую скифскую сбрую с множеством вкраплений в виде разноцветных матерчатых лоскутков, были установлены барабаны. Барабанщики, умело бьющие в них, задавали нужный веселящий ритм. Музыканты играли чуть поодаль, а по всему периметру движущегося помоста танцевали танцовщицы в масках. Всё это предавало карнавальной процессии такую фантастическую зрелищность, что можно было бы забыть обо всех невзгодах и несчастьях свалившихся ранее. Тамада, тоже в маске на лице и костюме клоуна – ярком, разноцветном трико и на голове – в колпаке с бубенчиком, прямо, как у Локки – только в отличие от «пройдохинского», этот бубенчик звенел. Зазывалы, в выходящих со стадиона людей, то и дело, вбрасывали маски. Всё новые и новые участники – под личиной тигров, львов, клоунов и страшных демонов с непонятными физиономиями, ехидными усмешками и неимоверными клыками, бородами, преогромными носами и ушами, вливались в вакханальную карусель.

Шествие двигалось медленно, как бы топчась на месте. Ведущий, время от времени поглядывал, на постамент летящей в небе четверки, ожидая с квадриги сигнала. И, вот – он увидел отмашку и тут, же дал знать, возчику, сидящему на каблучке. Карнавальное шествие трогалось, покидая площадь. На смену ему, из арочного проёма, выехала новая повозка, и всё повторилось, один в один, без изменения.

Помощник тамады в костюме непонятного чудовища и в маске – явного страшилы – в районе рта у него торчал нарисованный длинный красный язык, лопоухие уши, одно больше другого и вылупленные, таращащиеся на выкат глаза – напоминали «Безумие». На голове у него кружилось колесо со звенящими, переливающими колокольчиками. Господин «Безумие» так энергично скакал, что все обращали на него внимание.

– Надо же, – похвалил себя распорядитель царских щедрот. – Я, действую впрямь, как Локки! С такой же монотонной последовательностью! Но, с большой разницей – он топит, а я спасаю!!

Не смотря на то – что все получалось и шло, как и было задумано, препозит, все же – нервничал и нервные пощелкивания пальцами выдавали эти волнения, особенно – когда он давал указания, волнение в голосе говорило о том, что он находится в возбуждении состоянии. Повышенная напряженность запечалилась в его вдумчивых глазах и полной сосредоточенности.

Когда дошёл черёд выхода нижних ярусов, императорская чета, ступила на площадь. Они могли бы покинуть ипподром потаенным ходом, ведущим прямо во дворец, но они решили не показывать вида, что беспорядки их напугали. Пурпурный наряд, выделял их из всеобщей толпы. У протрезвевшего конунга, ещё во время гонок, разболелась голова, но три предложенных сосуда вина, сделали своё дело. До этого, он, ещё ни когда, не пил такого замечательного вина. Если бы Локки не остановил его, то он пил бы его до бесконечности. И теперь он в маске свиньи выплясывал, что-то неимоверное, подражая и превосходя господина «Безумие». Рыльце-пятачок и два торчащих уха подпрыгивали, в такт его пляске, состоящей из приседания и вскакивания, с одновременным шлепаньем себя по бедрам. В пляске он что-то гоготал – должно быть, только одному ему ведомое, озирая всех невозмутимым взглядом – в его пронзительных глазах, светилось веселье. Со стороны – это смотрелось крайне необычно – точь-в-точь, как пляска дикарей, если бы к нему, еще добавить кампании из него же подобных.

Ведущий карнавала подходил, к не которым особам и, приветствуя их, полушепотом сообщал:

– Бал у Императора переносится на час позже, – сказав это, он, как ни в чем не бывало, продолжал свое дело.

– Как все умело организовано?? – заключил Император, восторгаясь деятельностью визиря.

– Да! – не без восхищения ответила супруга. Она улыбнулась глазами полными любви и заботы и как факт не заменимой деятельности препозита добавила. – А разве могло быть иначе??

– Кто его знает? – задумчиво ответил басилевс. – Народная толпа безумна. А безумство – оно не предсказуемо. Оно слепо, стирает все на своем пути, безжалостно… с циничной хладнокровностью, даже не задумываясь.

– Что, верно, то верно!! – Евдокия, вновь улыбнулась – своей чарующей, прекрасной улыбкой. В ее легком развороте головы было столько величественной грации, казалось присущей только ей одной. Чарующая улыбка ожила в ней вновь и это радовало Феодосия.

– Какая, ты, красивая, – не скрывая радости, признался супруг.

– Спасибо, – сияя, ответила она. Но сквозь блеск ее красивых глаз он уловил притаившиеся остатки переживаний.

– Не расстраивайся, все будет хорошо, – успокоил он её и добавил. – Ты, не представляешь, как, ты, мне дорога и необходима?!!

Блеск её глаз усилился, она прижалась к нему, чувствуя его сильную руку.

Когда шествие приблизилось к Императорскому Дворцу, басилевс сообщил Локки:

– Сегодня во дворце бал, – сказал он полушёпотом. – Ты, и твой приятель приглашены.

– Дресс код?

– Для тебя и Хальва свободный, – снисходительно улыбнулся Император. И величественная чета отделилась от шествия.

А праздник не утихал. У кого-то в руках, то и дело – появились хлопушки – их в толпу вбрасывали танцующие девушки с движущегося помоста-эстрады.

Хлопушки собой представляли – надутый бычий пузырь, завёрнутый в красивую оболочку. К шару прикреплялся шнурок, за который надо было потянуть. Тетива, тащила за собой острый предмет – напоминающий иголку, только без ушка. Острый предмет укалывал бычий пузырь и тот взрывался – разрывая, разрисованную, праздничную оболочку и множество конфете, вместе с хлопком – разлетались под оживленные восторги гуляющей толпы. Множество кружочков, составляющих полную цветовую гамму, медленно летели вниз – на головы празднующих – одни, пытались их поймать руками, другие же наоборот радостно – отфыркивались, когда разноцветный кружочек падал им на лицо.