Читать книгу "Взгляд в упор"

Сила привычки

 
Я расскажу вам случай в стройотряде:
Мы ферму строили в глухом селе.
Был транспорт предоставлен для бригады —
Мыршавый конь, похожий на скелет.
 
 
На вид, лошадке лет уже под триста,
А ездовым был средних лет дебил,
В наколках весь, прокуренный, костистый,
Который трезвым быть ну очень не любил.
 
 
Езду предпочитал он лишь галопом,
Лупил ее без устали кнутом.
И мы в отряде спорили все скопом,
Кто большим есть из них двоих скотом?
 
 
Нам, пацанам, хотелось прокатиться
На лошади верхом и с ветерком.
Поэтому пришлось не поскупиться,
Отдать бутылку водки целиком.
 
 
Решил я первым испытать лошадку,
И кое-как взобрался на хребет.
Слегка пришпорил и походкой шаткой
Конь в степь пошел, я сделал всем «Привет!»
 
 
Вы знаете, всегда перед галопом,
Конь начинает рысью выбивать.
Как вспомню, сразу ноет попа,
Ох, трудно ужасы такие забывать.
 
 
Но это все цветочки, фрукты далее,
Когда попробовал я клячей управлять,
Вдруг понял, что она осла упрямее,
И, вряд ли, я смогу с ней совладать.
 
 
Я рвал поводья вправо, что есть силы,
Бил пятками по взмыленных боках.
Она же лишь сердито глаз косила,
Стараясь делать все наперекор рукам.
 
 
Я плюнул, править ею перестал,
Скакал на лошади, как на судьбе,
Ее, наверно, этот мир достал,
И всякие катанья на себе.
 
 
Она с разбегу в ферму залетела,
Ища награду своему труду.
Мешок соломы, прошлогодней, съела.
Потом пошла на водопой к пруду.
 
 
А ведь в степи кругом трава зеленая,
Иди, пасись, халяву ты не жди,
Но, видно, вспомнила она, как была юная,
Овес бесплатный, теплые дожди.
 
 
Вот так и люди, есть рабы привычек,
Отживших взглядов, истин холостых.
Вы не найдете к ним ключей, отмычек,
Они упрямо тянут прошлого хвосты.
 
 
Смешались люди, страны, клячи
В стремлении свернуть назад.
И жить не хочется иначе,
Пока петух не клюнет в зад!
 

Витьку (Виталию Потапенко)

 
В тебе бродили гены воина,
Охотника и следопыта,
И настоящего хозяина.
Как жаль, что чарка не допита.
 
 
Тебе Бог не жалел талантов:
Водитель-ас и футболист,
Певец, со слухом музыканта,
Стрелок и даже баянист.
 
 
Ты, по натуре – заводила,
Душа любой компании.
Но, если закусил удила,
Не ждите сострадания.
 
 
Не знаю, кто мешал в тебе
Отвагу, смелость и возможность,
Наперекор идти судьбе,
Но, я б добавил осторожность.
 
 
Пока другие сомневались,
До граммов все, пытаясь взвесить,
Планировали, дурью маялись,
Ты дела тесто круто месишь.
 
 
И все идут к тебе толпою,
За помощью иль похмелиться,
Или за крепкою рукою,
Чтоб вместе от беды отбиться.
 
 
Как часто ты, в ущерб себе,
Спокойно шел на помощь другу.
А в благодарность тот тебе,
Подрезал на коне подпругу.
 
 
Эх, если б мы могли предвидеть,
И подлости познать всю меру,
Сквозь лицемерье злобу видеть,
И тайных, ада сил, химеру.
 
 
Жаль, что мы поздно научились,
С врагом – по – вражьему сражаться.
Тогда б, быть может, не случилось,
И в горе не пришлось сжиматься.
 
 
Витек, мы многое прошли,
И друг для друга что-то значили.
Хоть в муках, но себя нашли,
И жизнь, по-новому, мы начали.
 
 
Не в парнике, ты, рос, а в джунглях,
В среде насилия, вранья.
Ты водку пил, ходил по углям,
Но понял: главное семья.
 
 
Ты все успел, ты мчал по жизни
Галопом на лихом коне.
И хорошо то, что до тризны,
Ты подарил любовь жене.
 
 
Спокойно спи, ты жил не зря,
Ты словно мощный корень дуба.
Детишки, внуки повторят,
Твой дар решать вопросы руба.
 

Другу

 
Я ездил в Крым не отдыхать, а по делам,
Исколесил его и вдоль и поперек.
Работал, находил друзей, учил ислам
И по счетам всегда платил я в срок.
 
 
Татарин крымский стал мне лучшим другом.
«Айдер, братишка, здравствуй, как живешь?
Привет твоим родителям, супруге,
Детишкам. Знаю, ты меня не ждешь.
 
 
Ты настоящий гордый мусульманин,
Что веру с разумом сумел соединить,
Что не предаст, не струсит, не обманет,
Не даст злословить и людей чернить.
 
 
Ты любишь Мухаммеда я – Христа,
Но это нас ничуть не разделяет.
Нам не помеха разность возраста,
Различие традиций лишь сближает.
 
 
Ведь звание – духовный человек,
Что чтит законы Господа-Аллаха,
Есть, было, будет высшей ценностью вовек,
И славен, кто идет к нему без страха.
 
 
Я многому, Айдер, учился у тебя,
Хотя и старше я почти что вдвое.
Как твердым быть, отстаивать себя
И отсекать насилие любое.
 
 
Я заповеди все к тебе примерил,
Айдер, дружище, ты живешь по ним,
Всегда ты свято Мухаммеду верил,
Так значит ценности у нас одни.
 
 
 Я украинец, я казак, я патриот,
Но я считаю Крым – земля татар.
Как можно дважды наказать народ?
Как пережить судьбы второй удар?
 
 
Нельзя народ лишать его земли,
Его религии, истории, традиций,
Ведь не одну империю смели,
Как наказанье идолам амбиций.
 

Газон (Газ-52)

 
Вы на машине ездили в сезон?
В Бердянск, к примеру, или же в Херсон?
Забыли вы уже кошмарный сон,
Когда машины стонут в унисон?
 
 
Когда колона закрывает горизонт
И над машинами стоит из дыма зонт.
А впереди кряхтит, пыхтит старый «Газон»,
Ему в кювет заехать вовсе не резон.
 
 
Он к морю тоже хочет доползти,
Позагорать с детьми, на лодке погрести,
Пивной животик быстро отрастить,
И с рыльца своего пушок смести.
 
 
Вот так из-за одного плачут все
И обогнать нельзя по встречной полосе.
Мы крутимся, как белка в колесе,
Пока не выдыхаемся совсем.
 
 
Ты, Украина, что, талантами бедна?
Коль трасса к морю вся «Газонам» отдана?
Ты, что для нашего страданья создана?
Смотри, терпенья чаша выпита до дна.
 
 
 У нас в стране, где не возьми, затор:
Там нет бензина, там заглох мотор.
Там скат украли на ходу, не пойман вор,
Там ямы роет, но не засыпает «Автодор».
 
 
Давайте спишем мы «Газоны» навсегда,
Ведь толку нет от них, везде одна беда,
Одно притворство или видимость труда,
Может послать их всех… вы знаете куда!
 

Украинская смекалка

 
Мне повезло: в последний год застоя,
За то, что год пахал я без простоя,
И, так сказать, крепил страны устои,
Вручили мне путевку за рубеж.
 
 
Со мною ехали такие ж работяги.
Начальником – с райкома доходяга,
Еще два спекулянта и стиляга,
И, ясно дело, кэгебист в костюме беж.
 
 
Перед поездкою нас долго всех стращали,
И о каком-то гегемоне нам вещали.
Мы не бузить, не пить пообещали,
А сели в поезд – начали бухать.
 
 
Имели право мы по две бутылки водки,
Везти на Запад, чтоб не сохли глотки,
Но до границы путь ведь не короткий:
Мы водку выпили и стали власть ругать.
 
 
Чехословакию я что-то помню смутно,
Ведь пиво пили мы ежеминутно,
Весь день, сидя в гостинице уютной,
Стараясь ностальгию заглушить.
 
 
А в Будапеште мы решили прогуляться,
Нам по утрам уж надоело похмеляться,
На серость нашей жизни обижаться,
И любопытство водкою душить.
 
 
Одну тенденцию мы сразу уловили,
Что эти венгры нас чего-то невзлюбили.
И вроде не ругали и не били,
Но в спину взгляд бросали, словно нож.
 
 
Я понимаю то, что их слегка помяли,
В капитализм без нас идти не дали,
И за дела мадьяр в войну воздали,
Вот и воротят нос от наших рож.
 
 
Но мы к ним на контакт и не просились,
По шопам, бутикам, пивным носились,
Ну, а когда уж ноги подкосились,
Решили, что пора всем отдыхать.
 
 
Но, как обычно, нам что-то мешает,
То ли вино рассудка нас лишает,
Иль пиво жидкости баланс наш нарушает,
Но о сортире стали все мечтать.
 
 
Я в Киеве гальюн за пять минут
Могу на нюх найти, но там – не тут,
У них везде цветы пахучие растут,
И в подворотнях свет, ну явно нас не ждут.
 
 
Пока терпимо было, венгров ми просили:
«Товарищ, подскажи, ну нет уж силы».
Но их от нас, как ветром, относило,
Ну, словно, кто-то их лупил взашей.
 
 
Я понял, пропадем без вариантов,
Под их ехидный бой курантов,
Когда идем мы на пуантах,
Чтоб пиво не разлить с ушей.
 
 
И тут я вспомнил Мельпомену школьную,
Собрал со всех тряпье прикольное,
Сигару в зубы и походкой вольною,
К охраннику кафе я подхожу.
 
 
«Хеллоу, сер, энд вери туалет,
Май кампани лав ю ыз Будапешт,
Энд ыз Юнайтед Стейт биг мак омлет,
Хелп ми» – и рубль в карман ложу.
 
 
Он радостно застыл в подобострастии.
Я думал в венгров это не в династии,
Но он открыл дверь в туалет с участием,
И даже помахал рукой: «Привет!»
 
 
С большим трудом, но мы опорожнились,
И сразу смелостью и наглостью налились,
Охраннику ехидно поклонились:
«Ты воду там спусти и выключь свет».
 
 
Картина Репина «Не ждали» – отдыхает,
Открытым ртом охранник мух глотает,
Потом вдогонку рваный рубль бросает,
И на чистейшем русском вспоминает мать.
 
 
Но мы со ржанием спокойно удалились,
Естественно, пивка опять напились,
Потом с туристами из Англии побились,
И, подустав слегка, пошли себе дремать.
 

Предательство

 
Меня предали первый раз
Лет пятьдесят назад.
Мой друг Косой, проделав лаз,
Проник в соседский сад
 
 
Он вишен горсть успел собрать
И поспешил обратно.
Кто доложил, не стану врать,
Но было неприятно.
 
 
Косой во всем винил меня,
Мол, я зачинщик главный,
Отцовского боясь ремня,
Он врал весьма забавно.
 
 
А я опешил, я молчал,
Не верил я в предательство.
Ты ж лидер, ты всегда кричал,
Что дружба – обязательство.
 
 
Мол, другу мы должны отдать
Последнюю рубаху,
А если надо, то сложить
И голову на плахе.
 
 
Не смог тогда я спорить с ним,
Винить его не стал,
Но после этого с Косым
Дружить я перестал.
 
 
Однажды встретился я с ним,
Увы, давно он спился:
«Здоров, браток, давай плесни!»
И даже прослезился.
 
 
Как оказалось, помнит он
О том, что предал друга:
«Я поневоле стал скотом,
Мой батя был зверюга.
 
 
И если можешь, то прости,
Я жертва обстоятельства».
Вот так себя он опустил,
После того предательства.
 
 
Когда б ни предал он тогда,
Иначе б жизнь сложилась.
Я б рядом шел через года,
А дружба – это сила.
 
 
Второй раз предал побратим,
Мы кровь с вином мешали.
Я дрался за него, кретин,
Все вместе мы решали.
 
 
На всех банкетах он герой,
За счет мой, разумеется.
Кричал: «За друга я горой,
Один такой имеется!»
 
 
Когда ж меня прижала жизнь
И била мне под дых,
Он деньги предложил: «Держи,
Сто двадцать годовых.
 
 
И мне расписочку черкни,
А через год – расчет.
Ведь дружба дружбой, извини,
А деньги любят счет».
 
 
 Ему сказал я: «Не боись,
Я потерплю покуда,
А для себя определись —
Ты друг или Иуда!»
 
 
Теперь друзей я завожу,
Как можно осторожнее.
Трусливых, жадных обхожу
Десятою дорогою.
 

Мнительность

 
Я в детстве был ну очень мнительный,
Я думал, все во мне не так.
Торчат лопатки, взгляд сомнительный,
И говорить я не мастак.
 
 
Казалось мне, что все прохожие,
С презреньем смотрят на меня.
И видят каждый прыщ на роже,
Насмешкой душу леденят.
 
 
И прежде, чем чего-то сделать,
Я всю картину рисовал.
Себя я видел неумелым,
Что, часто, и не начинал.
 
 
И с женщинами был стеснительный,
Что не скажу, все невпопад.
И в этом деле нерешительный,
Вперед смотрел, ведь я не гад.
 
 
Неловко даже в магазине,
Мне без товара выходить.
Или пройтись с невестой Ниной,
В любви признание родить.
 
 
А вдруг откажет, рассмеется,
Потом расскажет всем подряд.
Вокруг нее так много вьется,
Красивее, чем я, ребят.
 
 
В толпе, бывает, кто-то пукнет,
А я краснею до корней.
Кого-то, кликнут, мне аукнет,
И нервно дергаюсь во сне.
 
 
Тогда я не читал Карнеги,
Не мог собой повелевать.
Не знал, что у людей есть эго,
А на других им наплевать.
 
 
Сегодня Бог меня услышал,
Убрал во мне всю мнительность,
Я счастлив, без трусов я вышел,
Убрав контроль-зависимость.
 
 
Смотрю, вокруг такие ж морды,
Что победили мнительность.
Одни несут, ступая гордо,
Жуть животов вместительных.
 
 
Другие согнуты дугой,
Дымят, как крематории,
Уже в гробу одной ногой,
А мнят себя в истории.
 
 
Жуют в маршрутках, чавкают,
Нос чистят об асфальт.
Не говорят, а гавкают,
Моль, не сгоняя с пальт.
 
 
А ежели карман набит,
Какая уж там мнительность.
Он носом небо бороздит,
Сплошная исключительность.
 
 
А тот пижон, за шестьдесят,
Надел фуражку в клеточку,
Седые пейсики висят,
И под рукой – кокеточка.
 
 
И снова я зауважал,
Свою родную мнительность.
Надел трусы и убежал,
Сбривать с лица растительность.
 

Муза

 
Я без году неделя в поэтах,
Муза стала меня посещать.
Как узнала жена про это,
Ну, давай меня с нею стращать.
 
 
«Ты чего по ночам с Музой делаешь?
Знаю я вдохновенье твое.
Знать, не зря ты на ужин так много ешь,
Игнорируя тело мое!
 
 
Ты всю ночь с Музой покувыркаешься,
А потом на работе спишь.
Как пацан, ерундой занимаешься,
Что молчишь и в две дырки сопишь?
 
 
Знаю, бабники все поэты,
Любят женщин, почти как вино.
И в тебе вижу эту примету,
За тобой наблюдаю давно.
 
 
Ишь, какой, он над рифмою стонет,
Мол, как трудно её подобрать!
Скоро сад в бурьянах весь утонет
И картофель пора убирать.
 
 
Побыстрее кончай дурью маяться,
А не то разведусь я с тобой.
Ты смотри, он еще и ругается,
Может, с горя уйдешь в запой?
 
 
Я всю жизнь на тебя ишачила
И кормила семейный род,
Пока ты в облаках околачивался,
Смысл жизни искал, урод».
 
 
Не привык я протягивать руки,
Хоть не нравился мне базар,
Я заначку достал, три штуки:
«На, держи, за стихи гонорар».
 
 
«Ой, Васёк, я ж в тебя всегда верила,
Ты ж талант, ты у нас голова».
И купюры на зуб все проверила:
«Всё, работай, я в лес по дрова».
 
 
Наконец-то свобода для творчества,
Где ты, Муза, лети поскорей,
Я прославлю свое имя-отчество
От высоких Карпат до морей.
 
 
Но, напрасно я Музу выглядывал,
Ручку грыз и бумагу марал,
И молился, желанья загадывал,
От отчаянья громко орал.
 
 
Видно Муза страдания любит,
Мы ж привыкли в неволе петь,
А спокойствие Музу губит,
Для нее жажда выгоды – смерть!
 

Восхождение на Парнас

 
Чтоб на пенсии не сдохнуть от тоски,
Я решил с супруги легенькой руки,
Пока пыл мужской не сгинул, не угас,
Оседлать коня по прозвищу Пегас.
 
 
Я ему без размышлений дал указ:
«Прямиком меня вези ты на Парнас».
Он копытами взбрыкнул, встал на дыбы:
«Не советую тебе такой судьбы».
 
 
На Парнасе том поэтов, как травы,
Кто повыше, те во всем всегда правы.
Надо слушать их, почтительно кивать,
Восхищаться, аплодировать, внимать.
 
 
Подхихикивать, смеяться, хохотать
И бальзамом для души уставшей стать,
Ущипнуть себя позволить за бедро,
Если надо – выпить водочки ведро.
 
 
Об интиме я уже не говорю,
Я хоть конь, но от стыда весь, аж горю.
Ты же, сдуру, кто есть кто, не разберешь,
Наломаешь кучу дров, горшки побьешь.
 
 
А меня потом ведь спросят за тебя».
Конь напрягся весь, ногами теребя:
«Мол, зачем ты натурала притащил,
Он нам нужен, как на заднице прыщи.
 
 
Сразу видно – у него не то нутро:
В рифму пишет, вместо водки, пьет ситро,
Носит галстук, обручальное кольцо,
Уж в годах, а не испитое лицо.
 
 
А стихи его, ну как у русских щи,
Мысль высокую в них даже не ищи,
Ни метафор, ни гипербол – пустота,
Ко всему еще и дикция не та».
 
 
Понял я, что на Парнас не попаду,
А полезу, в пропасть скинут, пропаду,
Разве, что через гешефт и магарыч?
А кому ты, впрочем, нужен, старый хрыч?
 

Ответ сатирику

 
Один сатирик, худосочный,
Всем говорил, что знает точно:
«Земля – живой есть организм,
Вы свой уймите нигилизм.
 
 
И каждая страна, как орган,
От этого я весь издерган,
Жену забыл, не пью, не ем
И бородой зарос совсем.
 
 
Америка – земной желудок,
Опухший от индюшьих грудок.
Россия же, Земли душа,
Хоть и в лаптях, но хороша».
 
 
Ты лет на сто ошибся, друг,
Россию все зовут вокруг,
Тем органом, не в бровь, а в глаз,
Что выпускает шумно газ.
 

Дегенератор

 
Вчера мне бабка на базаре,
Открыла на себя глаза.
Что жил еще я при хазарах,
И что жениться мне нельзя.
 
 
Что не впервой я в мире этом,
Сейчас живу десятый раз,
А жизнь, семейна, под запретом,
Что б женщин избегал, зараз.
 
 
«Ты ж по натуре генератор,
Пахать, как вол, всегда готов,
Жена же, будет регистратор,
Загонит в гроб без лишних слов»
 
 
А ты по жизни – неудачник,
Как генератор один-три».
И через руку плюнув смачно,
Сказала: «Сопли подотри!»
 
 
И так она забила баки,
Мол, я – Наполеона брат,
А в прошлой жизни был собакой,
Что понял, я – дегенерат!
 

Чем любит женщина?

 
Мы все привыкли слышать мнение,
Что любят женщины ушами.
Я подвергаю все сомнению,
Чтоб к истине идти шагами.
 
 
Давно приметил я тенденцию:
Кто первый женщину обнимет,
Тот и получит квинтэссенцию,
Всех женских чувств, она вас примет.
 
 
Ведь тело, орган наш тактильный,
Все помнит с самых первых дней:
Грудь матери, шлепок несильный,
Вкус губ, что в мире нет родней.
 
 
И первое познанье мира
Нам наше тело принесет.
И в выборе себе кумира
Оно подсказки не снесет.
 
 
Я помню в детстве, заикаясь,
Девчонке чувства раскрывал,
А старшеклассник, не стесняясь,
Ее при всех поцеловал.
 
 
Я, думаю, вам всем понятно,
Что уши мне не помогли.
И даже вспомнить неприятно,
Как глупость мне внушить смогли.
 
 
С тех пор прошло немало лет,
Набитых разными делами,
Но четко знаю я ответ,
Что любят женщины – телами!
 

Женское «нет»

 
Я плетусь со свиданья уныло
И ищу в голове ответ:
Вроде, все, как положено, было,
Но она мне сказала «Нет».
 
 
Я ей басни смешные рассказывал
И стихи наизусть читал,
В ресторане икру заказывал,
И билеты в театр достал.
 
 
Но, когда доходило до главного,
Мол, «хочу», ну да «то» и «се»,
То она лишь смеялась забавно,
Отвечая мне «Нет» и все.
 
 
А недавно с Витьком-Казановою
Мы варили на речке уху.
У него, что не вечер – то новая,
Рассказал ему, как на духу.
 
 
Витька ржет и от смеха давится,
«Ладно, дам я тебе совет:
У них «Нет», как «Да» читается,
Соответственно «Да», как «Нет».
 
 
Витька, он за базар отвечает,
У меня ж в голове чехарда.
Значит, женское «Нет» означает,
То же, что и мужское «Да».
 
 
Что ж, я завтра это проверю.
«Замуж хочешь?» – спрошу ее.
Скажет «Да» – значит, не поверю,
Если «Нет», то уйду от нее.
 
 
 Но она не издала, ни звука,
Лишь хихикнула пару раз,
Сразу молча, схватила за руку
И бегом отвела меня в ЗАГС.
 

Поездка в санаторий

 
Я по жизни здоровый малый,
Пятаки, как печенье ломал,
В передрягах всяких бывал я,
Но вчера под КАМАЗ я попал.
 
 
Я отделался легким испугом,
Самосвал на ремонт везут:
Мост дугой, радиатор кругом,
В общем, полный ему капут.
 
 
Как узнала жена, испугалась,
Прибежала, ревет, голосит:
«Ой, зачем я, Васек, с тобой дралась?
А ну глянь, левый глаз не косит?
 
 
Все, Васюня, нам нужен кормилец,
Завтра едешь ты на курорт».
Сразу стал я семейный любимец,
А то вечно «К ноге» и «Апорт».
 
 
Всей семьею меня собирали,
Батя ватник армейский припер,
И портянки мои постирали,
Брат у тещи пол-литра спер.
 
 
 Бабка сунет в карманы галоши,
Ну, какой же курорт без галош?
Дед дает на махорку гроши:
«Ты, внучек, их в фуражку положь!»
 
 
 А жена мне, вдобавок, лопату:
«На, бери, накопаешь цветов».
И в придачу закруток десяток,
Ящик яблок разных сортов.
 
 
Всех вещей три мешка получилось,
Еле в поезд успел затащить,
Проводница дар речи лишилась,
Только, громко икая, пищит.
 
 
Наконец, я уже на курорте.
В сапогах и семейных трусах
Водку пью я на теннисном корте,
От врачей хоронясь по кустах.
 
 
По – началу бабы смеялись,
Что в галошах на танцы пришел,
И нахально ко мне прижимались,
Я живим от них еле ушел.
 
 
Но одна меня, все же, догнала:
«Покажи свою силу, Васек».
Показал – без сознанья упала,
Почему, до сих пор не усек.
 
 
Но страшнее всего процедуры,
Боже, что вытворяли со мной!
Я ж не знал, согласился, сдуру,
До сих пор я хожу, как чумной.
 
 
Мне на капельном, на орошении,
От запоров ставили блок.
В животе началось возмущение,
Так взлетел, что пробил потолок.
 
 
Не успел приземлиться, оправиться,
Подбежали ко мне с ведром:
«Вот те глина, ты с ней должен справиться,
Не забудь запивать ситром».
 
 
Сел, всю глину за раз оприходовал,
Так скрутило, хоть вой, хоть кричи.
Врач брандспойтом промыть меня пробовал,
Выгонял из меня кирпичи.
 
 
А от пенки, от, их, кислородной,
Стал живот мой, ну, как барабан,
Чтоб не треснуть, нуждою природной,
Разогнал я аромо – сеанс.
 
 
А когда успокаивать психику
Стали звездами и огоньками,
Захрапел я, ехидно хихикая.
Все сбежали, толкаясь руками.
 
 
Под конец, правда, стало мне нравиться,
Бабы дружно сдурели совсем.
Я с одной, так, слегка позабавился,
А она рассказала всем.
 
 
За меня теперь женщины бьются,
Я у женщин снимаю стресс.
После этого все признаются,
Наступает у них прогресс.
 
 
Быстро кончилась эта идиллия,
Вдруг, приехали теща с женой.
Ох, и долго они меня били,
Поломал я лопату спиной.
 

Завуч 60-х годов

 
В детстве был я смышленый малый,
Любил приёмничок крутить.
У нас «Маяк» был очень старый,
Но «Голоса» умел ловить.
 
 
Однажды среди шума, треска
Сумел я «Би-би-си» поймать.
Оно ругалось очень резко,
Пытаясь строй наш подорвать.
 
 
Оно нахально заявило,
Что лучше нас они живут,
Что колбасу, и хлеб, и мыло
У них свободно продают.
 
 
Вранье их так меня задело:
Я в школе взял и рассказал,
Мне верить в это не хотелось,
Ведь Ленин путь нам указал.
 
 
Не помню, как узнала завуч,
По слухам, продали друзья,
Но поднялась такая буча,
Ведь слушать «Голоса» нельзя.
 
 
Как хорошо, что я родился
В тот год, что умер наш Отец.
А то б семье моей приснился,
Я, извиняюсь, но капец.
 
 
Наш завуч – сталинской закалки,
Патриотизма образец,
Правда, допрос вела без палки,
Но, понял я, что мне конец.
 
 
«Ну-ка давай, колись Володя,
Как ты про колбасу узнал,
И как ты при честном народе
К сверженью власти призывал.
 
 
Ты надо мной не издевайся».
И стала красной, как пион.
«А ну быстрее признавайся,
Кто там у вас в семье шпион?»
 
 
Дрожал я, плакал, заикался,
Мол, не люблю я колбасу,
Что есть приемник, не признался,
Знал, головы я не снесу.
 
 
Нам время многое прощает,
С тех пор ни перед кем не гнусь.
И лишь одно меня смущает,
Я очень завучей боюсь!