Книга: Другие берега - Владимир Набоков

Процесс чтения был непростой, в самом начале я сильно завязла в тексте (учитывая, что я предложила эту книгу в книжном клубе и странным образом она выиграла, мне стало неловко, что я и других подвергла этим сыпучим пескам). Через несколько глав стало понятно, что повествование ведется не в хронологическом порядке, а скорее по тематикам (и тут все «не как у людей»). Но что интересно, преодолев столь непростой путь в словесном и смысловом выражении, время спустя меня все догоняли смыслы и события этой автобиографии. Вспоминая прочитанные романы Набокова или приступая к новым, я как будто подобрала очки получше, все еще неидеальный вариант по диоптриям, но уже вижу две верхние строчки (как меня развезло на метафоры).

Не могу сказать, что сюжетно Набоков меня как-то покорял (хотя «Защита Лужина» и «Отчаяние» были близки к этому), но язык его меня сводит с ума однозначно. Жаль, что не в каждой книге. Сначала он долго расписывался на русском, потом на английском, потом еще не все с этого английского перевел (а еще говорят ранняя смерть Пушкина большая потеря), поэтому приступая к очередной книге я заведомо не знаю, будет там «мой» язык или нет. В этой книге был. А еще было невероятно близкое мне детство, несмотря на то что я родилась на 90 лет позже и вовсе не в богатой дворянской семье. Набоков подцепил какие-то явления на уровне внутренних детских переживаний, таких ранних, в которых еще не имеет веса ни время не материальное положение ни место в обществе. Что-то с одной стороны совершенно животное, а с другой неземное и одухотворённое.

Я все время вспоминала «Детство. Отрочество. Юность» Толстого, такое топорное и явно отштукатуренное на фоне совершенно беззаботно искреннего детства, отрочества, юности Набокова. Полного пятичасовыми прогулками за бабочками перед завтраком, уроками фехтования с отцом, поездок в школу на личном авто с шофером, попыток убежать от общества младшего брата, бесконечных влюбленностей в девочек и анализе гувернеров и гувернанток (кто сколько выдержит).

У Набокова была своя Россия, в которой он прожил свои первые почти 20 лет, как раз когда мозг закладывает фундамент мировосприятия и ценностей, поэтому неудивительно что он всю оставшуюся жизнь будет пытаться сначала ее вернуть, а потом принять безвозвратную потерю. И ни одна биография не смогла передать этой потери, как буквально несколько эпизодов в великолепном языке Набокова. Он не выносит оценочных суждений, не пеняет на судьбу, такого здорового отношения к жизни ожидаешь от кого угодно, но только не от поэта. Поэтому, наверное, его творчество так пронизано болью, потерей и смертью – в реальную жизни он их не пускает.

Какие это разные части книги по наполнению и настроению! Первая часть "Других берегов" отсылает читателя в самую счастливую и трогательную пору любого, наверно, человека - детство, с его забавами, первыми открытиями, милыми воспоминаниями о родных, друзьях, учителях и прочем, о доме и природе, детских увлечениях, которые будут сопровождать, возможно, всю жизнь. Набоков априори не может писать просто и банально, и книга воспоминаний превращается в некий полувымышленный-полунастоящий роман, до того он филигранно выписан! Образы, метафоры, интрига - все это одновременно завораживает красотой слога и увлекает, как ни странно, сюжетом - чужая невыдуманная жизнь оказывается чуть ли не увлекательнее многих художественных книг. Он только обмолвится нам: "Самый ужасный гувернер из тех, что у меня были", а ты уже ждешь подробного рассказа из уст классика о том, чем же провинился перед будущим писателем обыкновенный учитель. Он начнет рассказывать о няньке, а тебе уже не терпится узнать ее дальнейшую судьбу (и он обязательно поведает обо всем). Он с нескрываемым восторгом делится своими теплыми воспоминаниями, как ранним утром уходил в лес ловить бабочек, он, по его же собственным словам, орал, когда удавалось найти действительно редкий экземпляр, и он мчался, этот неугомонный 12-летний мальчишка, показать находку своему отцу, едва ли не единственному, кто разделял необычное увлечение сына. Он искренне поведает о своей первой и второй любви (он был влюбчив), и ты сидишь и переживаешь за героя, хотя где-то там в подсознании помнишь, что не этой и не той женщинам удастся занять самое главное место в его жизни, что та самая женщина еще только впереди...

Первая часть по теплоте и уютности напомнила мне "Детство" Л. Н. Толстого. Вторую, связанную с тяготами эмигрантской жизни Набокова, мне сложно с чем-то сравнивать: мало я читала мемуаров людей, разлученных с Родиной.

"Другие берега" кажется мне теперь, по прочтении, построенными на контрасте: светлая, яркая, счастливая пора его в жизни и темно-серая, мрачных оттенков, более меланхоличная пора скитаний по Европе. Он сам честно признается в том: Европа не стала второй родиной, за десяток с лишним летом пребывания в Германии он так и не выучил немецкий язык, не прочел ни единой немецкой газеты или книги ауф дойч. Он сравнивает английские апартаменты, и сравнение не в пользу чужбины. Он упивается там русскими книгами, русскими авторами, какие только может достать в оригинале, он боится забыть русский, ночами, невыспавшийся, он пишет стихи - опять же на русском о том, как ему снится Россия. А потом подводит резким и категоричным тоном: "Кроме скуки и отвращения, Европа не возбудила во мне ничего".

Что меня поразило в подобных мемуарах (люблю биографическую литературу, и есть, с чем сравнивать): он никогда не жалуется на жизнь. Живет в довольно стесненных условиях, вдали от родины, лишенный многих привилегий, которые полагались ему по праву рождения (богатая семья госчиновника, шикарный дом, связи, возможность не работать поденно), он спокойно рассказывает об этом! Он не винит поминутно большевиков, из-за которых вынужден был покинуть Россию. Более того, он, учась в Кембридже, где были и другие выходцы из России, никогда не поддерживал подобных разговоров. Он вообще по жизни был против всяких союзов, объединений и прочего (за что получал в школе нагоняи от учителей, ведь держался большей частью особняком). Да, потом в его лекциях по русской литературе достанется советским писателям сполна, но вот в книге воспоминаний его мысли о России исключительно светлые и добрые; по крайней мере, именно такое впечатление создается во время чтения его мемуаров, а что уж на самом деле творилось в его мыслях, сердце и душе, мы уже никогда не узнаем).

Трогательно личное, к слову, нашло отражение и во второй части его мемуарных записей, здесь оно связано с рождением единственного сына. Нечасто встречаешь подобные строки, написанные отцами - без слащавости, но и не строго холодные. Его прогулки, ожидание рождения маленького человечка, желание оградить сына от зла этого мира - до чего же это было... вот не могу подобрать эпитет... мило, нежно, душевно...

Это было еще одно мое открытие из книги. Открытие другого Набокова. Из прочих открытий - совершенно недетское увлечение энтомологией (он уже с детства очень серьезно - совсем по-взрослому - к этому относился), футболом, шахматами... И странное дело, мне сложно представить его, закрыв на минуту глаза, во всех перечисленных ипостасях. Мне реально трудно, практически невозможно явить в своем сознании Набокова ребенком - вот есть, видимо, люди, которые рождаются сразу взрослыми. Так же чертовски трудно представить мне его сейчас голкипером, а ведь он делал успехи на этом поприще (как он там проникновенно рассказывает о роли вратаря на поле и в команде! Хотя, если вдуматься, нет, наверное, на свете вещи, предмета или события. о котором ВВ не смог бы рассказать с присущим ему метафорическим воодушевлением). А шахматы! Он же не только любил в них играть - он сам составлял на протяжении долгих лет (как я поняла, в том числе и заработка ради - он ведь не чурался совершенно никакой работы, занимался переводами и как-то даже переводил инструкции для кранов) шахматные задачи!

Вторая часть книга трогательна и тем, что в ней он обращается напрямую к любимой. И ты, внимательный читатель, помимо своей воли, вдруг оказываешься безмолвным наблюдателем отношений в чужой паре...

Вряд ли Набоков, создавая "Другие берега" (так и хочется сказать: "воссоздавая" - из памяти же все бралось) ставил себе целью разбогатеть на собственных мемуарах. Скорее запечатлеть то немногое, что еще не выветрилось с эмиграцией, хотелось законсервировать воспоминания, сберечь - для себя, близких, потомков.

Кстати, еще одно мое открытие из книги (она сравнительно небольшая по объему, но вон сколько информации я получила из нее): он часто наделял собственных персонажей своими личными воспоминаниями. И после того, как он это проделывал с героями, воспоминания развеивались в прах, будто выполнив свое предназначение. А вот с помощью "Берегов" он хотел удержать все это летящее, недолговечное, бумага все же надежнее клеточек в голове...

Часто слышала мнение о том, что Набоков-де больше европейский человек по складу характера и мировоззрению, нежели русский. Так вот, после чтения этой книги я начинаю сомневаться в услышанном. Его чудные пейзажи из первой части книги берут за душу, в них чувствуется что-то родное и понятное каждому русскому: сумерки, река, луг, мычащие коровы, бескрайние просторы и луга, черемуха, в лес за грибами - все это описано так зримо, что сразу же встает перед глазами. Ты читаешь и узнаешь все это, понимая, что автор не придумал ни слова, а лишь записал увиденное когда-то...

"Другие берега" стали для меня открытием другого Набокова, какого-то более душевного, человечного, родного русской душе. До этого момента он был для меня исключительно строгим холодным интеллектуалом из Европы, вещающим о литературе, всегда поражающим своими необычайно красивыми метафорами в книгах. А вот сейчас открылся как человек, как муж и отец, как сын и брат, как ученик и студент.

Мемуары написаны дивным набоковским слогом, знакомым поклонникам его таланта по его художественным вещам, читать их - одно наслаждение. В планах теперь прочтение полноценной биографической книги о любимом писателе и его роман "Ада". Надеюсь, не разочарует ни то ни другое.

Ван Гог писал своему брату, что наши болезни, похожи грустные и таинственные поезда, доставляющие наши души — к звёздам (воспоминания, тоже своего рода, болезнь, раскрывающие как цветы — раны времени). Просто кто-то выходит раньше.. У вас был соблазн нажать стоп-кран в поезде, словно.. приложив дуло револьвера к груди, выйдя в вечернее поле? Вдали, ласково синеет лесок, первые звёзды накрапывают на листву одинокой липы в поле. Лучше, конечно, с любимой выйти в это поле и пройтись до леса, держась за руки..

Набоков посвятил эти мемуары — жене. Её милый, незримый силуэт, стал подобием Горация, которого Данте встретил в аду: гид по аду, выводящий душу из ада. Набоков не спускался в ад, но спустился в сумерки воспоминаний. В воспоминаниях всегда сумерки, вы замечали? И даже если там светло, то словно на «фотографическом негативе» картины Рене Магритта — Империя света, сумерки всегда рядом, как на грустной планете с разряженной атмосферой, словно у нашей памяти нет защитной кожи — атмосферы, и словно в раю — космос виден даже днём.

Наверно, некоторые будут разочарованы этими мемуарами, думая встретить в них что-то привычно буколическое, о детстве, муках творчества, любви.. Набокова — не Горький и не Паустовский. В их мемуарах, быть может есть страницы, которые лучше, нежнее описывают те или иные стороны жизни. Но прелесть мемуаров Набокова не в этом. Есть в них что-то от акустики и гравитации луны, с её прохладным светом и резкими тенями, похожими на вспугнутых ласточек, есть в них некие лунные миражи, с январскими сугробами света. Но мы ведь и приходим в искусство за миражами, правда? Набоков очаровывает прежде всего — музыкой воспоминаний. Он был первый, кто дал памяти — мелодию, в той же мере, как Рэмбрандт дал теням — качество музыки, а Моне, — дал мелодию — воздуху. Да, наверно можно было бы лучше составить «мелодию», но Набоков был первопроходец. Теперь мы все знаем: душа памяти — музыка.

Как на месте Набокова, в своих мемуарах, описали бы встречу с возлюбленной, Бунин, или Паустовский? Ах! это было бы сердце мемуаров! Жаркое, яркое.. А что делает Набоков? Нет, всё же есть в нём что-то от наивной, божественной простоты раннего Кватроченто. Уже в конце мемуаров, говоря о чём-то забавном и милом, он как бы случайно, оборачивается голосом на возлюбленную, и мы с улыбкой понимаем, что она всё это время была рядом, пусть и молчала. И голос памяти обращается к ней: мы с тобой поехали ловить бабочек.. Боже! В этом огляде сердца, памяти сердца — вся нежность и рай Орфеева огляда, словно душа обернулась на тёплую вечность. Читатели с чутким сердцем догадаются, пусть и не сразу, как тонко и райски, образ мнемозины, сливается с образом возлюбленной..

Можно с упоением описывать детстве на десятках страниц, а можно.. как Набоков, дать увидеть космос на ладошке детства, как когда-то Блейк показал весь мир, отразившийся в росинке, в чашечке цветка. Скажем прямо: для Набокова, детство, это не самоцель, как у других писателей. И юность не самоцель и любовь, муки творчества, дружбы. Всё это — печальные странники, «нажавшие» стоп-кран в поезде жизни. Нет, у Набокова вы найдёте гениальные описания детства и всего остального, но он словно уходит в сторону, как.. в лес, по непроторенной тропинке. Что же волнует Набокова? Красота.

Да, та самая красота, которая у Достоевского должна спасти мир, но у Набокова.. это ещё девственная красота мира, как ребёнок Христос, ещё не знающая о степени безумия этого мира и своей участи в нём: по сути, она никому не нужна. Разве что для развлечения. Так Христос, будучи ребёнком, быть может с кроткой улыбкой играл в траве с котёнком, которого.. воскресил. Скажем ещё более прямо: Набокова, как и иконописца, не волнует посюсторонний человеческий лик, смертельно-важные декорации жизни, его не волнует биография атомов и те фатальные узоры в каждом детстве, юности, зрелости, которые похожи на те змеистые следы, которые оставляют после себя волны на берегу, одинаковые и в Акапулько, и в Крыму, и на Волге. Игры, трагедии, влюблённых мальчиков и девочек в 14 веке, в 19 и в 21, не так уж и отличаются на уровне чувств.

Набокову важно разглядеть в сумерках воспоминаний — потусторонний лик своей души, тот образ и подобие божие, который был.. ещё до её рождения в мир. И будет после смерти тела. Как выражается этот подлинный лик, если нас ещё нет? В некой квантовой, волновой периодичности вспышек красоты. Помните, как в детстве вы едете на велосипеде по парку, а чеширское солнце, словно едет с тобой, улыбчиво сквозясь в быстрой листве, и ты.. в своём стремлении к чудесной смуглой девочке, с удивительными глазами, цвета крыла ласточки, словно бы впервые ощущаешь, что и солнце и земля и твоё сердце, несётесь в космическом пространстве. У Набокова есть в мемуарах изумительная по красоте глава, о нём, совсем ещё мальчишке, на велосипеде, и о кроткой крестьянке. И не случайно Набоков эту главу сделал отдельным рассказом (её можно найти во многих сборниках), назвав её по тургеневски — Первая любовь. Хотите нежно улыбнуться, представив нечто райское, невозможное? Тургенева на велосипеде.. в 20 веке, и новый, ласточковый виток трагедии любви?

К слову, у «Других берегов», есть чудесный двойник, в смысле поиска в воспоминаниях, водяного узора судьбы и мелодии вечности. Это книга Юрия Олеши — Ни дня без строчки. В ней он чудесно описал один момент, в тональности Набокова. Папа и мама Олеши, впервые встретились в парке, возле зацветшей сирени, и он, спустя года, в старости уже, спрашивал себя: может моя душа уже робко мерцала в аромате сирени? Сирень — как ангел встречи. Сиреневый ангел.. Женщины смутно понимают это неземное очарование вещей: может.. когда женщина, нежно, как умеет лишь она одна, гладит подаренные ей цветы, прижимая их к груди и к лицу.. она общается со своим нерождённым ребёнком? Или.. с самой собой, или с возлюбленным, но 300 лет назад или через 500 лет? Приглядитесь.. женщина гладит, колыбелит цветы, так же чутко, блаженно, как и свой лунно округлившийся живот во время беременности. Так женщина гладит порой и воспоминания.. Но откуда это всё.. у Набокова? Может он в прошлой жизни был женщиной?

Но можно ли проследить эти вспышки души до рождения? Или.. ещё интересней: если бы ты не родился, то твоя душа какой мелодией грусти мерцала бы в мире? По каким тропкам бы шла? По тем же самым, как лунатик? Набоков ставит перед собой почти непосильную задачу: так астроном рассматривает в ночи далёкую звезду в телескоп. Её быть может нет уже миллионы лет. Там быть может существовала таинственная жизнь.. Но мы видим лишь прошлое этой звезды.

Может, на одной из таких звёзд и живёт душа Набокова? Он смотрел на земную красоту, как житель.. не совсем земли. И когда в мемуарах он вспоминает, как однажды с Цветаевой, в сильный ветер, совершил лирическую вечернюю прогулку по холмам, почему так и хочется взять этот образ двух лунатиков от мира искусства, и как цветы, пересадить на далёкую планету, где бы они смотрелись более естественно, чем на земле? Набоков и Цветаева гуляют по луне.. Почему нас даже не удивляет этот образ, словно это совершенно нормальный для них образ?

Эта тональность, безумно важна при чтении Других берегов. Это мемуары не столько о Набокове, сколько о нас, о мелодии нашей души в вечности, когда мы звучали созвучно с Цветаевой, Набоковым, Лунной сонатой Бетховена.. Разве наша бессмертная душа в соприкосновении с красотой — не Маленький принц, на опасной планете, на которой любовь, дружба и истина, подвергаются равной угрозе «баобабов»? Вот бы вызвать на спиритическом сеансе дух Набокова и спросить:

- В.В., как вам кажется, те ласкательные имена, которыми мы называем любимых: ласточка, травка, медвежонок, солнышко.. Может это те самые проблески солнца нашей души, в листве времени? Наша душа до рождения была ласточкой, сиренью после дождя. Как вы думаете.. если, если.. от одного такого посверка, провести светлую линию к другому посверку, ещё более тайному, похожему на то или иное нарочитое повторение образа в наших стихах, снах, мечтах, то выйдет некое созвездие, силуэт нашей души.. в профиль?

И голос Набокова, тенью от веточки липы в моей руке, двинулся бы на столе, и я бы с удивлением прочёл: И-ди-от.

- Кто идиот, В.В.?

- Ну не я же! Я не Набоков! Я дух Достоевского! Боже.. это ж надо было так ошибиться «дверью». Завязывайте пить, молодой человек. Как вы вообще додумались с веточкой липы, голым, с бутылкой вина, сидеть и заниматься спиритизмом? Разве вы не знали.. что именно эта абсурдная комбинация как раз и открывает портал между небом и землёй? Ей специально изобрели, чтобы никто и не пытался пробовать. Никому в голову бы и не пришло..

- Мне пришло. Простите, Фёдор Михайлович. Вечно я всё путаю. Можно вас спросить? Вы.. помирились с Набоковым?

- Мы и не ссорились. Не знаю.. сказать ли тебе. Пропустит ли цензура?

- А в раю есть цензура?

- Я о человеческом разуме. Мне неизвестно, в каком виде мои мысли дойдут до тебя.

- Ласточкой долетят, травкой прошелестят на заре..

- Ты снова о своём смуглом ангеле?

- А вы её знаете, Ф.М.?

- Её тут многие знают. С Боттичелли на днях говорили о ней. А за нами шёл Бельмондо и подслушивал, забавно так закрываясь крылом, словно плащом. Так вот, здесь, в раю, на заре, есть дивный час, когда всходят 4 луны, и души как бы цветут тысячелетней нежностью воспоминаний. Я, например, в такие моменты становлюсь огромным кедром на вершине скалы возле бездны, а Набоков, — мотыльковой, перепархивающей синевой в ветвях на ветру, кружит вокруг меня. Он всегда рядом со мной. Мы с ним славно беседуем. Он.. часть меня.

- Как Иван Карамазов и Чёрт?

- Александр.. мы сейчас с тобой договоримся до того, что меня выгонят из рая, а тебя не пустят в рай. Кстати.. из тебя бы вышел чудесный клён. Или вечерняя липа.

- Ф.М, у вас же с Набоковым долгие отношения? Набоков писал, что его прадед был комендантом в Петропавловской крепости, где вы сидели..

- Наши отношения с Набоковым, длятся уже века. Сказать ли тебе? Не знаю.. Лет 400 назад, недалеко от благословенной Флоренции, я был рыцарем, влюблённым в прекрасную пастушку Лауру..

- Простите, Ф.М., вы хотите сказать, что Набоков 400 лет назад был.. пастушкой?

- Мы любили друг друга. Жить не могли друг без друга, хоть и часто ссорились. Но потом в её деревеньку приехала театральная труппа. Она влюбилась в Алехандро Непосьедоса, актёра-трубадура и разрывалась между ним и мной. Боже, как сейчас помню тот тихий вечер в лесу. Тишина накрапывала на листву одинокой липы. Я покончил с собой..

- Из-за Набокова?

- В общем и целом, да.

- Можно я об этом расскажу другим?

- Тебе всё равно не поверят. ………………

Набоков, в самом начале мемуаров, словно бы описывает палимпсест воспоминаний, как бывало монахи в древности, стирали стирали на манускриптах письмена Платона, и писали поверх них о Христе, но тени слов словно бы соприкасались. Времена, соприкасались, как в квантовой физике, когда на листке пространства, находятся две точки. По всем законам, ближайший путь от одной точки к другой — прямая. Так думают и вспоминают Бунин, Паустовский, Горький и т.д. У Набокова — иначе: можно просто сложить этот листок и точки соприкоснуться. Но это в квантовой физике, а Набоков в своих мемуарах, словно из бумаги времени складывает различные фигурки: ласточку, велосипед, зонтик, фонарь, похожий на грустный цветок. И чудесным образом, одна точка (к примеру, сердце ребёнка, или первый поцелуй), может оказаться в сладостной близости от другой точки — звезды, в Поясе Ориона, или тенью мотылька, на которого охотился влюблённый отец Набокова, когда ещё Набокова не было на свете. Для усиления этой квантовой ноты, Набоков использует шифр шахмат. Тему шахмат.

Помните тот дивный миг, когда вы влюбились? Тут какая то тайна, незримый парад планет сошёлся, т.е. — событий. Вроде бы мы видели этого человека раньше, общались.. и вдруг, некий божественный пустяк — пролитый на вас чай, простая замечтавшаяся улыбка (человек читал что-то и нежно выпал из мира), и всё, вы влюбились Это похоже на второе рождение, потому что вы отныне живёте не для себя и собой, а для любимого человека, им — живёте.

Так и Набоков описывает своё появление на свет в возрасте 3 лет, словно он только что прибыл на землю с далёкой звезды. Это случилось в д.р. папы, за городом. По этому случаю, папа надел свои военные «доспехи», сияющие солнцем. Мама шла рядом, держа сыночка за руку, в платье, цвета луны. Набоков пишет, что его осознание себя, фактически, было обусловлено шуткой папы, так нарядившегося. Эта чеширская улыбка истины, красоты, станет отличительным признаком творчества Набокова. Будьте осторожны с Набоковым: он может играть с истиной, читателем, памятью. Но верьте улыбчивому шелесту теней и света в его произведениях. В одном интервью, Набоков и его жена чуть не поссорились. Вспоминали, где они впервые увидели друг друга. И.. оба вспомнили разное.

Это была ложь, в смысле факта, быть может даже ложь обоих, как ложен «по факту», может быть и Христос и любовь в этом лживом мире, но не по чувству: есть высшая правда, правда сердца, с ей высшей, смещённой во времени реальностью: увидеть человека, явление, можно и глазами, но это не всегда важно, как и в любви: мы думаем что любимый человек нам причиняет боль, а на самом деле — само пространство и время и память возле нас, болит, без него. Набоков в других берегах приглашает нас, словно Алису в Зазеркалье, впервые увидеть красоту вещей — сердцем. Точнее — вспомнить.

Набоков описывает до боли родную для каждого из нас платоновскую пещерку детства (моя тональность почтения. Фрейд бы вспомнил о женском лоне, и.. по праву получил бы от Набокова, по голове). Помните, как мы с упоением строили на полу или на диване, из стульев, подушек диванных и покрывала, свой домик? Как же сладостно сердцу было пролезать в его доверчивых сумерках.. словно бы следуя за кроликом нашей будущности (В.В., я правильно угадал вашу тональность? Ну перестаньте, не бейте Фрейда зонтиком по голове, не слушайте его..). Так вот, над этой пещеркой Платона, над диваном, висела картина на военную тему, и картина сумеречного леса с тропинкой в траве (на этой ноте, Набоков позже построит свой чудесный роман «Подвиг»).

Свет из окошка доносился до комнаты, как голос забытого друга, робко касаясь плеча, вдруг зацветших сиренью обоев..

Прекрасная цитата, правда? Но она.. не имеет никакого отношения к Набокову. Она моя. Просто я.. попытался вспомнить чужое воспоминание, как если бы это я вспоминал. Я так же иногда вспоминаю смуглого ангела.. когда мы ещё даже не встретились. Помните как в Войне и мире Толстого? Наташа сидела ночью на подоконнике, прижав колени к груди, и, закрыв глаза, говорила Сонечке: мила.. мне иногда кажется, что если вспоминать, вспоминать что-то с упоением, дальше и дальше, то можно довспоминаться до того.. когда тебя ещё не было. Всё. Дальше этого можно уже не вспоминать. Это — сингулярность памяти. Она есть у каждого. В этой сияющей точке, смешиваются течения вечностей, времён, воспоминаний твоих и о тебе.

В этом воспоминании Набокова о «пещерке» из детства, уже тайно присутствуют все его романы, особенно Приглашение на казнь, здесь уже присутствует его томление по высшей реальности, где любовь не была бы горбатой, и ходила бы в полный рост.. И эта картина военная, на стене, с ранеными людьми, в пёстрых одеждах, словно пронзённые бабочки — иглами солнца, и раненый барабанщик. Фактически, образ раненой красоты в этом безумном мире, идущей в первых рядах войска.. как Христос в поэме Блока. Присмотритесь, разве в жесте барабанщика не видно, окарикатуренных, трагических движений души, с её уменьшенными, как во сне, крыльями, и попыткой улететь из этого бреда жизни? (В.В.! не надо бить Фрейда ногами! А вы, Фрейд, помолчите о барабанщике, и вас не будут бить.. Фёдор Михайлович! Вы то куда! Успокойтесь! Не надо ногами!!!)

Начало мемуаров начинается с почти библейской по силе строки: «Колыбель качается над бездной. Жизнь - лишь просвет, между двумя идеально чёрными вечностями.» Чудесно, правда? Так ведь можно сказать и о Земле: колыбель качается над бездной.. Любопытно, что в чудесном стихе — Влюблённость, Набоков схоже определяет и это удивительное чувство. Или мне так показалось? Набоков говорил, что знавал одного юношу, который испытывал почти панический ужас от созерцания того полыхающего космоса — прошлого, когда его ещё не было на свете. Разумеется, этот юноша — сам Набоков, пишущий о себе в 3-м лице, как бывает во сне, когда мы смотрим на себя со стороны, чуточку сверху и сбоку: где заканчивается незримое крыло: память крыла..

Набоков расширяет вселенную Паскаля, как расширяется зрачок кошки в ночи. Паскаль трепетал «мыслящим тростником» перед необъятной вселенной.. Набоков, в нравственном измерении времени, сделал тоже, что Эйнштейн, для физики. В одном из рассказов Набокова, гг изумляется: почему землетрясение, случившееся в Португалии 400 лет назад, для нас не является ужасом, в плане гибели тысяч людей, а трагедия с людьми за 400 км от нас, которых мы даже не видим, повергает нас в трепет сострадания? Или всё от недостатка воображения? В нём — подлинные крылья сострадания и души. И времени, быть может..

И вот тут начинается основная тайна и прелесть мемуаров Набокова: вспомнить себя — в вечности. Вспомнить, как мы были и ласточкой и строчкой Петрарки и перепуганным мальчиком в Португалии 400 лет назад, и нежной частью голубоглазой улыбки юбки на ветру, юбки, очаровательной смуглой девушки, с удивительными глазами, цвета крыла ласточки: мимо неё Набоков проезжал в юности на велосипеде.. (Фрейд! Слезьте с Набокова! Прекратите уже!! Алехандро.. вы то здесь откуда? Да ещё и с палкой. Успокойтесь!).

На днях смотрел какой-то японский фильм. Там парень по вечерам ездил на поезде с понравившейся ему девушкой. Мило болтали.. девушка выходила, а он ехал дальше. А потом выходил и и шёл 4 остановки назад по рельсам: ему нужно было выходить много раньше, но он не мог расстаться с милой девушкой. Вот так и Набоков словно бы идёт по рельсам вечерним, в свои воспоминания, к своему дому.. который где-то за гранью рождения: он просто разговорился с красотой и не мог выйти раньше. А ещё я вспомнил.. как всё чаще и чаще просыпаюсь в последнее время от своего же стона. Просто мне снится.. моё прошлое, до встречи с моим смуглым ангелом, и оно мне представляется беспредельным, как космическое тёмное безмолвие, и я там ищу примет любимой моей.. и не нахожу, и постепенно исчезаю, как-то чеширски, и моё обнажённое сердце, робко и ало бьётся в тёмном воздухе в парке с друзьями, или в ночной постели, рядом со спящей женой, которой уже нет со мной, бьётся обнажённое сердце и в садике, пугая вскрикнувшую воспитательницу, у которой руки почему-то в крови: она меня долго искала, подняли на уши весь садик.. и нашли меня в тёмном шкафу.

Грустно, что многие не умеют читать Набокова. И что ещё грустнее, это беда не читателей, а современной культуры чтения. Если человек идёт в музей смотреть картины Пикассо, Руссо, или в оперу, театр, он понимает, что правильно и чутко будет ознакомиться в програмке, что за опера, кто актёры и т.д. Но в плане чтения, мы почему-то высокомерно и легкомысленно не делаем этого, читая Платонова, Набоков, так, как мы читали бы Золя, Тургенева, Остин, и сталкиваемся с непониманием, искажением текста. Каждое сердце в мире, цветок или произведение, заслуживает отдельного восприятия. Приведу пример с Другими берегами.

Многие читатели искренне недоумевают, зачем в мемуарах Набокова читать побочные ив роде бы лишние страницы р каких-то дядях его? О них написано больше, чем о возлюбленной, о творчестве. Поясню. Дядя Константин и Василий, по материнской и отцовской линии, были гомосексуалистами, как, впрочем, и брат Набокова — Сергей, погибший в концлагере. Набоков интересовался темой гомосексуальности. Она для него была не менее таинственна, нежели тема двойничества у Достоевского. И Набоков впервые в своём творчестве дал зацвести этой теме, как бы дав понять, что ни симметричны, как крылья бабочки; две судьбы, равно чуждые «норме», в той же мере, как и Набоков чужд литературной норме, и что по своему забавно, как его дяди чуждались женщин, так и Набоков в плане искусства, чуждался женщин.

Дяди были игроками. Один был фокусником (а что есть гомосексуализм, как не грустный фокус природы, нежное отклонение от нормы? Пускай, некоторые негодуют, повторяя слепо с чужих слов, что правильно писать — гомосексуальность, а не гомосексуализм. В первом - и производное - гомосексуал— есть нечто искусственно-эстетское, снобизм гендерный. А в гомосексуализме — нежный и грустный фокус природы, её чудо мимикрии, и это слово так же естественно и прелестно-ненормально, как и пантеизм, поэзия..), другой дядя был— эстетом и почти не говорил по-русски. Я к тому, что Набоков, с чуткостью энтомолога, проследил на их примере, родословную своей музы: гомосексуализм, словно ласточка на излёте, в своей будущности, может лишь нежно коснуться отражённого неба реки, перейдя в синестезию не пола, но — осязаний. А может в этом и состоит тайна гомосексуализм и его пути? Гомосексуализм — ещё только куколка бабочки..

Прелесть этих мемуаров ещё и в том, что они первоначально были написаны на английском и французском. Но, перечитав их, Набоков решил их дополнить и перевести. Подобно весенней ласточке, память Набоков вернулась в Россию.. Так наша душа однажды вернётся на свою небесную Родину, словно нашу жизнь, боль, любовь, некий гений, переведёт так, как надо, словно чудесный и грустный стих. «Другие берега», порой словно бы утрачивают вес воспоминаний, и красота, как бы становится на колени, как на постель, в детстве, при молитве, а порой «Другие берега» дивно напоминают таинственную строчку Пушкина: «Парки бабье лепетанье», словно сознание ребёнка ласково вечереет, и прозрачной, прохладной волной, с пеной мурашек, удаляется, с ощущением далёких людей, мира, игрушек, прикорнувших на полу, похожих на юродивых 19 века, которым дали приют в господских сенях, и в этом плане искренне удручают те «читатели», которые обвиняют Набокова в снобизме к писателям, веку и т.д.

Нет, просто душа Набокова, по-шагаловски пролетает с мнемозиной над лунно освещёнными крышами века, искусства, и люди, трагедии, как в детстве, кажутся маленькими и смешными. Это полёт души Маленького принца, и Набоков нам дарит это умение, так взглянуть на мир. На нашу память.. на наши горести. Гурманы искусства (а точнее — лунатики искусства!), с нежной улыбкой отметят очередное сближение Набокова и Достоевского (и Платонова!). И если Достоевский, словно ребёнок, искренне верил в чудо Воскресения их мёртвых в конце времён, то Набоков подходит к этой же теме, но с лунной стороны, приоткрывая тайну физического воскрешения не только людей, но и самого израненного времени, ставшего в любви воспоминания — музыкой, более реальной и нежной, чем сама реальность.

Это не просто мемуары, а — эстетический ковчег. В идеале, конечно, на обложке «Других берегов» должна быть книга Набокова, лежащая в лунном грунте. А ещё лучше эти мемуары Набокова запустить со спутником — на луну. Не раз сталкивался с людьми, самыми разными: снобами, искренними кретинами-ленгвистами, да и просто наивными и милыми людьми, которые искренне и почти хором, негодовали на слово — «вкусный», в отношении к вещам, явлениям: вкусный закат, вкусная книга.. Понятно, что порой бесит не само слово, а как его замызгивают пошляки (мы же не будим стыдится крестика из-за разных кретинов?). В книге Набокова мельком говорится о том, что это слово появилось у мам и пап, людей Серебряного века. Он словно напоминает нам.. нет, возвращает нам дар синестетически-райского ощущения мира, когда мы самую красоту вещей и мира, пробуем как причастие, пробуем — небом, рассветным нёбом рта.

Колыбель качается над бездной.. Молодые люди стоят на мосту — Володя и Вера. В доверчивой синеве, летает ласточка, которую подарит бессмертие, Набоков: ласточка станет ангелом. Где-то в Португалии 16 века, или в Авиньоне 14 века, или в России 21, дрожит кленовый листок у окна, колыбеля тишину в комнате двух влюблённых..

Это слишком красивая и сугубо личная книга очень любящего, и от того счастливого, человека. Это все про «беззвучный взрыв любви», из-за которого приходится проверять не сон ли все это, так это прекрасно.

Используйте своё время, впустите в сердце доброту и позвольте погрузиться в чужое детство, соприкоснитесь со своим и подумайте о ценности не только детства, но и жизни вообще. О том ради чего стоит жить и что стоит помнить.

«Я должен проделать молниеносный инвентарь мира, сделать все пространство и время соучастниками в моем смертном чувстве любви, дабы, как боль, смертность унять и помочь себе в борьбе с глупостью и ужасом этого унизительного положения, в котором я, человек, мог развить в себе бесконечность чувства и мысли при конечности существования». Именно так ощущается текст Набокова - ‘бесконечность чувства при конечности существования’. Его текст - это долгое и внимательное смакование каждой крупицы прожитой действительности. В определенные моменты замираешь от понимания прозорливости писателя, которому удалось уловить то, что тебе никогда не поддавалось. Будто сами небеса наградили его магической способностью улавливать суть на неподдающемся человеческому зрению уровне и передавать это с математической точностью в письменной речи 

В «Других берегах» мы гуляем с Володей в поисках бабочек, играем в шахматы с Владимиром и читаем первые работы Сирина. Набоков предстает перед нами  не просто как прекрасный писатель и известный энтомолог, а как реальный человек со своими детскими причудами, с личными переживаниями и через годы пронесенными воспоминаниями о родине. Наверное, именно России посвящены самые важные абзацы романа. По всему тексту пронесена мучительная мысль о том ‘сколько я пропустил в России, сколько я бы успел рассовать по всем карманам души и увезти с собой, кабы предвидел разлуку’

Между букв постоянно прохаживаются близкие люди писателя: его родители, няни, многочисленные гувернеры и дальние родственники. Привязанность Набокова к отцу, и резкое появление ‘ты’ в тексте, за которым скрывается его жена - это именно то, что я хотела получить от этой книги. Такого реального, чувствительного, искреннего человека. Понимаю сейчас, что взять «Другие берега» для продолжения знакомства с автором было лучшим решением. Теперь будто чуть легче доверить себя тексту писателя, ведь мы перешли с ним на новую ступень отношений

Почему же я поставила столь низкую оценку? Потому что мне было невероятно скучно читать воспоминания Владимира Владимировича о своем детстве, юности, молодости, ностальгической любви к России и о скуке, прозе, тяжести заграничного бытия. Если он писал это произведение для себя, тогда ок, я с пониманием отнесусь к его переживаниям. Но если для обычного читателя - уфф...

Как написать так, чтобы не показаться мещанкой в собственных глазах? Написано виртуозно-велеречиво, изощренно-изысканно, но откровенно скучно. Рафинированный эстет позволял себе надменные насмешки в адрес талантливых современников, что еще больше отдаляло меня от автора.

Почему же не кол, спросите вы? Потому что я все же нашла, что искала, и несмотря на скудость описанного периода, меня оно вполне удовлетворило. Приведу короткую выдержку:

Местное татарское правительство смели новенькие советы, из Севастополя прибыли опытные пулеметчики и палачи, и мы попали в самое скучное и унизительное положение, в котором могут быть люди, – то положение, когда вокруг все время ходит идиотская преждевременная смерть, оттого что хозяйничают человекоподобные и обижаются, если им что-нибудь не по ноздре. Тупая эта опасность плелась за нами до апреля 1918 года. На ялтинском молу, где Дама с собачкой потеряла когда-то лорнет, большевистские матросы привязывали тяжести к ногам арестованных жителей и, поставив спиной к морю, расстреливали их; год спустя водолаз докладывал, что на дне очутился в густой толпе стоящих навытяжку мертвецов.