Читать книгу "Экономика без догм. Как США создают новый экономический порядок"

С другой стороны, нельзя не видеть, что формирование мощного тренда в направлении либо непосредственного удешевления части производимых товаров и услуг (вплоть до их полностью бесплатного предложения), либо значительного увеличения потребительной стоимости определенного товара при относительной стабильности его цены для пользователя прямо противоречит классической теории процента, так как на протяжении веков в основе ссудного капитала лежало понимание того, что в перспективе товар, скорее всего, будет стоить дороже, чем сегодня. В условиях, когда на рынке целого ряда благ, пользующихся высоким и устойчивым спросом, формируется тренд на устойчивое снижение цен на фоне постоянного повышения качества и увеличения разнообразия потребительских свойств товара, привлечение кредитных средств для немедленного приобретения того, что завтра станет дешевле и лучше, чем сегодня, выглядит попросту иррационально. Сейчас этот момент еще не слишком хорошо осмыслен, однако уже в среднесрочной перспективе он может стать существенным фактором, влияющим на хозяйственное развитие. Нулевые и отрицательные процентные ставки, природу которых я ранее объяснял через специфические черты современной финансовой системы, могут на самом деле иметь и куда более фундаментальные основания, порождаемые тектоническими сдвигами в экономике, основанной на знаниях и новых технологиях. Мир, которому удастся воспользоваться открывающимися возможностями, может оказаться не просто пространством «неограниченного богатства» в том смысле, о котором говорилось выше; он стремительно начинает создавать новый специфический источник богатства, заключенный в самих его жителях, – и тут мы переходим еще к одному немаловажному моменту.

Четвертая фундаментальная особенность «новой экономики» состоит в подлинном перевороте понятий потребления и инвестирования.

Вся индустриальная система, существовавшая со времен промышленной революции XVIII–XIX вв., основывалась на предельно четком разделении этих понятий. Человек (или воплощенная в нем рабочая сила) рассматривался экономистами как один из факторов производства – наряду с сырьем, средствами производства и капиталом. Заработная плата, которая выплачивалась работнику, считалась прямым вычетом из того объема средств, которые могли бы быть использованы на развитие и расширение производства. При этом те характеристики воспроизводственного процесса, которые мы рассмотрели ранее, однозначно говорили о том, что увеличение инвестиций может привести к пропорциональному (или же почти пропорциональному) увеличению производства – поэтому с давних времен мысль о том, что рост зарплат является фактором торможения экономического развития, принимался за данность. На уровне политических решений этот момент не подвергался сомнению: большинство мощных экономических рывков индустриальной эпохи было совершено именно за счет ограничения потребления и увеличения доли валового продукта, направляемого на инвестиционные цели. Примерами могут быть и индустриализация Великобритании в XVII–XVIII вв., осуществленная за счет обнищания огромных масс населения, и эксперимент по ускоренному развитию экономики Советского Союза, стоивший народу огромных усилий и на десятилетия остановивший рост уровня жизни населения, и купленные дорогой ценой успехи новых индустриальных стран Азии (с середины 1970-х по конец 1980-х гг. реальная заработная плата в Таиланде, Малайзии и Индонезии фактически не повышалась, а в Южной Корее прибавляла чуть более 1,5 % в год[484]484
  См.: Phongpaichit, Pasuk and Baker, Chris. Thailand’s Boom and Bust, Chiang Mai (Thailand): Silkworm Books, 1998, pp. 31–32 и McLeod, Ross and Garnaut, Ross (eds.) East Asia in Crisis: From Being a Miracle to Needing One? London, New York: Routledge, 1998, pp. 56–58.


[Закрыть]; для обеспечения быстрого роста требовалось существенное ограничение потребления: в начале 1990-х гг. норма сбережения составляла на Тайване 24 %, в Гонконге – 30 %, в Малайзии, Таиланде и Южной Корее – по 35 %, в Индонезии – 37 %, в Сингапуре – 47 %, а в Китае доходила, по некоторым данным, до фантастического уровня 50 % ВВП[485]485
  См.: Robinson, Richard and Goodman, David (eds.) The New Rich in Asia, London, New York: Routledge, 1996, pp. 205, 161, 47, 135, 183, 77, 17.


[Закрыть]). Иначе говоря, сама логика индустриального общества с его стандартизированным массовым производством предполагала три момента: во-первых, человек как производитель был обычным фактором производства и затраты на его нормальную жизнь оказывались не более чем издержками; во-вторых, труд был относительно унифицированным, и поэтому инновации оставались эпизодическим, а не повседневным процессом; в-третьих, для наращивания объемов производства требовалось относительно пропорциональное увеличение использования всех основных его факторов. Единственным сдвигом, который могли себе представить теоретики того времени, было вытеснение рабочих машинами, происходившее на протяжении всей истории модернити и к 1970-м гг. принявшее угрожающие масштабы (в данный период распространились прогнозы о всеобщей автоматизации и обусловливаемой ею 20–25 %-ной и даже 40 %-ной хронической безработице[486]486
  См., напр.: Shaiken, Harley, Work Crisis: New York: Holt, Rinehart & Winston, 1984; Noble, David. Forces of Production: A Social History of Industrial Automation, New Brunswick (NJ), London: Transaction Publishers, 2011, pp. 57–76; подробный обзор мнений на эту тему см.: Rifkin, Jeremy. The End of Work: The Decline of the Global Labor Force and the Down of the Post-Market Era, New York: Putnam, 1996, pp. 5–14.


[Закрыть]).

Однако развитие пошло в иную сторону: занятость стала крайне гибкой: в 2018–2019 гг., например, более 1 % рабочих мест в американской экономике исчезало каждый месяц – но еще большее их число воссоздавалось в других отраслях[487]487
  См: McCloskey, Deirdre. ’The Myth of Technological Unemployment’ на сайте проекта Reason: https://reason.com/2017/07/11/the-myth-of-technological-unem/ (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]. По мере того как информация и знания становились все более значимым производственным ресурсом, роль человека как их носителя стала выходить на первый план по сравнению с его ролью простого дополнения к индустриальным машинам. Интеллект и уникальные способности людей, что немаловажно, не позволяли редуцировать их к некоей абстрактной «рабочей силе», как это делали экономисты XIX в., равно как и говорить о «средних» затратах труда, определяющих стоимость товара. Человек в новой экономике превращался из «фактора производства» в самостоятельного производителя, а из крупицы классового общества – в «суверенного индивида» с широкими правами и возможностями[488]488
  См.: Davidson, James and Lord William Rees-Mogg. The Sovereign Individual, New York: Simon & Schuster, 1997.


[Закрыть]. В 1964 г. будущий нобелевский лауреат Г. Беккер опубликовал свой эпохальный труд «Человеческий капитал»[489]489
  См.: Becker, Gary. Human Capital. A Theoretical and Empirical Analysis with Special Reference to Education, Chicago: The Univ. of Chicago Press, 1964.


[Закрыть], и вскоре книги под названием «Интеллектуальный капитал» (Intellectual capital) или «Капитал знаний» (Knowledge capital) начали исчисляться десятками; характерно, что первый термин был особенно распространен в 1990-е гг.[490]490
  См., напр.: Hudson, William. Intellectual Capital: How to Build It, Enhance It, Use It, Chichester (UK), New York: John Wiley&Sons, 1993; Brooking, Annie. Intellectual Capital, London: International Thomson Business Press, 1996; Stewart, Thomas. Intellectual Capital. The New Wealth of Organisations, New York: Doubleday, 1997; Edvinsson, Leif and Malone, Michael. Intellectual Capital. Realizing Your Company’s True Value by Finding Its Hidden Roots, New York: HarperCollins Business, 1997 и др.


[Закрыть], а последний – в 2000-е[491]491
  См., напр.: Stewart, Thomas. The Wealth of Knowledge. Intellectual Capital and the Twenty-First Century Organization, New York: Doubleday, 2001; Chatzkel, Jay (ed.). Knowledge Capital: How Knowledge-Based Enterprises Really Get Built, Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 2003; Lesser, Eric. Knowledge and Social Capital: Foundations and Applications, Boston, Oxford: Butterworth-Heinemann, 2000 и др.


[Закрыть]. Могло показаться, что новые качества человека как работника вели к перераспределению оплаты факторов производства, но основным следствием «революции cтоимости, основанной на знаниях»[492]492
  См.: Sakaiya, Taichi. The Knowledge-Value Revolution, or, A History of the Future, Tokyo, New York: Kodansha International, 1991.


[Закрыть] стала более фундаментальная трансформация.

Если постараться быть кратким, то сводилась она к существенному смещению границы между потреблением и накоплением. Как известно, валовый внутренний продукт с точки зрения расходов (или направления использования) распадается на конечное потребление, валовое накопление капитала и сальдо внешнеторговых операций – и на протяжении многих десятилетий в развитых индустриальных странах соотношение между конечным потреблением и валовым накоплением оставалось относительно устойчивым: если в середине 1920-х гг. оно составляло в США 36 % ВВП к 64 %, в Великобритании – 33 % к 67 %, а в Германии – 39 % к 61 %, то к началу эпохи постиндустриального перехода ситуация изменилась радикальным образом: доля валового накопления в ВВП упала до 30,1 % (в Германии) и до 26,8 % (во Франции), тогда как доля конечного потребления домохозяйств выросла до 70 %[493]493
  По базе данных Всемирного банка для Германии: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=DE, для Франции: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=FR, для Великобритании: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=GB и для США: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=US (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Причина такого серьезного сдвига кроется, на мой взгляд, именно в формировании нового качества воспроизводственного процесса.

На протяжении той эпохи, когда человек рассматривался как придаток машины, его потребление объективно ограничивалось средствами, необходимыми для физического выживания и удовлетворения базовых социальных потребностей. Получение определенного образования завершало собой вложения в «человеческий капитал» ровно так же, как процесс изготовления молотка завершал превращение его в орудие производства. С приходом новой экономики человек как относительно самостоятельный производитель и создатель нового знания стал требовать к себе совершенного иного отношения. Расширение его кругозора, его умений и возможностей, обретение новых знаний стало факторами наращивания «человеческого капитала». Кроме того, распространение работы, которая не предполагала наемного труда, устраняло границу между конечным потреблением и накоплением/инвестициями: стоящий дома компьютер может одинаково успешно использоваться и для работы, и для демонстрации детям мультфильмов. Подписка на пакет телевизионных каналов кажется чистым потреблением, но если человек занимается изучением бизнес-конъюнктуры, то таким образом он получает доступ к необходимой ему информации с бирж. Если кто-то сочиняет музыку к кинофильмам, приобретение качественной воспроизводящей аппаратуры и массы компакт-дисков с музыкальными произведениями также не может быть отнесено только к потреблению. И такие примеры можно приводить бесконечно: ведь если человек работает практически постоянно, создавая интеллектуальный продукт в каждый конкретный момент, то все его потребление может рассматриваться как инвестиция в самого себя. Подводя промежуточный итог, можно даже сказать: в обществе индивидуальных производителей, которое во все меньшей мере предполагает использование наемного труда, граница между потреблением и накоплением даже если не исчезает, то существенным образом стирается.

Именно это обстоятельство, на мой взгляд, и скрывается за «необъяснимым» снижением нормы накопления в современных развитых обществах. Стоит добавить, что этот заметный нисходящий тренд не слишком существенно сказывается на скорости экономического развития: с 1961 по 1970 г. средние темпы прироста ВВП в США, Великобритании и ФРГ составляли соответственно 4,4 %, 3,2 %, и 4,6 %[494]494
  Для США: Economic Report of the President. Transmitted to the Congress February 2010, Washington (DC): United States Government Printing Office, 2010, table B-4, p. 333, для Великобритании по базе данных Всемирного банка: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.KD.ZG?locations=GB и для Германии: Payne, Cameron. ’Economic Revival of West Germany in the 1950s and 1960s’ на сайте E-International Relations: https://www.e-ir.info/2011/08/07/economic-revival-of-west-germany-in-the-1950s-and-1960s/ (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть] при, как мы уже отмечали, доле накопления в ВВП 24–26 %; аналогичные средние темпы прироста за 2010–2019 гг. составляли 2,26 %, 1,86 %, и 1,96 %[495]495
  Там же.


[Закрыть] при доле накопления, снизившейся в 2009 г. до 18,8 %, 15,9 %, и 19,3 %[496]496
  По базе данных Всемирного банка для Германии: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=DE, для Великобритании: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=GB и для США: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=US (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]. При этом не стоит забывать, что в активно развивавшихся индустриальных странах тренд оставался противоположным: в Китае доля средств, направляемых на инвестиции в основной капитал, с 1991 по 2009 г. выросла в отношении к ВВП с 25,7 % до 43,8 %[497]497
  По базе данных Всемирного банка для КНР: https://data.worldbank.org/indicator/NE.GDI.FTOT.ZS?locations=CN (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Вполне можно предположить, что в перспективе наиболее значимым различием развитых и развивающихся стран станет именно этот показатель: чем более благополучной и естественно развивающейся будет страна, тем ниже окажется в ней доля накопления и тем больше ее граждане будут направлять средств на личное потребление. Иначе говоря, потребление в новой экономике становится самой выгодной инвестицией – что вполне логично, если учитывать особую роль человеческого капитала. Этот момент является дополнительным свидетельством «неограниченности богатства» западного мира, так как большинству его соперников и сейчас приходится (как 50 и 100 лет назад) урезать текущее потребление граждан или расставаться с ограниченными природными ресурсами для обеспечения устойчивого экономического роста, что делает попытки «догоняющего развития» весьма сомнительными.

Пятая важная характерная черта экономики начала XXI в. – это, разумеется, особая роль фондового рынка в хозяйственной системе.

В традиционной экономической теории акционерные общества рассматривались как оптимальная форма инвестирования в компании, капитал которых настолько значителен, что один или несколько собственников не в состоянии обеспечить достаточные для развития бизнеса средства. По мере развития индустриальной экономики актуальность такого типа инвестирования возрастала, и Соединенные Штаты, где привлечение капитала по подписке было исторически более распространенным, чем в Европе, развивались более динамично, чем государства Старого Света. В 1920 г. на Нью-Йоркской бирже было листинговано 670 компаний, представлявших все основные сектора американской экономики[498]498
  См.: O’Sullivan, Mary. ‘The Expansion of the U.S. Stock Market, 1885–1930: Historical Facts and Theoretical Fashions’ в: Enterprise & Society, September 2007, Vol. 8, No. 3, table 2, p. 499.


[Закрыть]; суммарная стоимость их составляла чуть более 50 % американского ВВП[499]499
  См.: Taylor, Bryan. ’200 Years of the United States Stock Market in One Graph’ на сайте Global Financial Data: http://www.globalfinancialdata.com/200-years-of-the-united-states-stock-market-in-one-graph/ (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Великобритания в то время существенно опережала США с листингованными в Лондоне 2448 компаниями и капитализацией, составлявшей 101 % ВВП; Германия и Франция отставали (с 864 и 274 торгуемыми бумагами и капитализацией 14 и 15 % ВВП соответственно)[500]500
  См.: Moore, Lyndon. ‘World Financial Markets, 1990-1925’, cм. tables II и V на личном сайте исследователя: http://lyndonmoore.yolasite.com/resources/World%20Financial%20Markets.pdf (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Вложения в акции делались прежде всего ради дивидендов – средняя доходность по бумагам компаний, входивших в индекс S&P 500, в среднем за 1920–1926 гг. составляла 5,88 % годовых на текущую рыночную стоимость акций (когда ценные бумаги оказывались существенно переоцененными, как, например, в США в 1928 г., данный показатель снижался до 3,67 %[501]501
  См.: ’S&P 500 Dividend Yield by Year’ на сайте Multpl: https://www.multpl.com/s-p-500-dividend-yield/table/by-year (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]). Отношение капитализации компаний, торговавшихся на NYSE, к их совокупной прибыли (P/E ratio) в середине 1920-х гг. cоставляло чуть менее 15[502]502
  См.: ’S&P 500 PE Ratio: 90 Year Historical Chart’ на сайте Macrotrends: https://www.macrotrends.net/2577/sp-500-pe-ratio-price-to-earnings-chart (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть] (то есть прибыль в среднем составляла 7 % стоимости компании).

Однако на протяжении всей индустриальной эпохи развитие фондового рынка хотя и опережало по своей динамике экономический рост, но в целом ненамного. С начала XIX в. до 1870-х гг. совокупная стоимость американских компаний колебалась в пределах 25–35 % ВВП; в первой половине 1920-х гг. она приблизилась к 50 % ВВП – и такой же (даже чуть более низкой) оставалась и в середине 1970-х[503]503
  См.: Kuvshinov, Dmitry and Zimmermann, Kaspar. The Big Bang: Stock Market Capitalization in the Long Run? (March 2020), р. 9 на сайте: https://dkuvshinov.com/wp-content/uploads/2018/09/big_bang_latest.pdf (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Между тем именно в период формирования «новой экономики» показатель закрепился выше 75 % с начала 1990-х гг., превысил 100 % в 1996-м и установился на уровне около 150 % сначала в 1999–2000 гг., а затем после 2015 г.[504]504
  Согласно официальной базе статистических данных ФРС: https://fred.stlouisfed.org/series/DDDM01USA156NWDB (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть] Примечательно, что биржевая лихорадка в 1990-е и в начале 2000-х гг. охватила весь мир: в «золотой век» современной глобализации казалось, что ее «прилив поднимает все лодки», а убежденность экспертов и инвесторов в успешности модели догоняющего развития была практически абсолютной. Если в 1980 г. капитализация рынка Южной Кореи составляла 5,9 % ВВП, то в 1995-м она поднялась до 32,1 %, а в 2007-м – до 96 % ВВП[505]505
  См.: Южная Корея, показатель MarketCap/GDP за соответствующие годы, на сайте Global Economy: https://www.theglobaleconomy.com/rankings/Stock_market_capitalization/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. По итогам 2007 г. по отношению стоимости публично торгуемых компаний США проигрывали ЮАР, Малайзии, Индии и Иордании и находились на одном уровне с… Папуа – Новой Гвинеей, но это удивительное богатство глобальной периферии рассеялось как дым за последние 13 лет – за период, на протяжении которого Запад несколько раз «включал форсаж», осуществляя мощные финансовые вливания и наращивая бюджетный дефицит, в то время как развивающийся мир так и не смог этого сделать. В результате по состоянию на конец 2018 г., когда капитализация американского рынка составляла 148 % ВВП, Китай и Бразилия показывали уровни 45–49 %, Мексика и Россия – 31–35 %, а Турция и Казахстан – 19–21 % ВВП[506]506
  Показатель MarketCap/GDP по соответствующим странам и годам, на сайте Global Economy: https://www.theglobaleconomy.com/rankings/Stock_market_capitalization/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Если оценить эволюцию американской экономики за последние 30 лет, окажется, что совокупные активы фондового рынка выросли на бóльшую сумму, чем реальный сектор, и ни одна из крупных стран не продемонстрировала подобного результата за этот период.

Отметим еще два важных обстоятельства.

С одной стороны, в эпоху «новой экономики» заметно меняется роль фондового рынка. Индустриальная задача привлечения капитала от массы инвесторов для развития крупного производства уходит с повестки дня. Пять крупнейших корпораций США (и мира) с совокупной капитализациeй по состоянию на 1 июля 2020 г. $6,2 трлн – Apple, Microsoft, Amazon, Alphabet и Facebook[507]507
  По данным Ycharts: https://ycharts.com/companies/AAPL/market_cap, https://ycharts.com/companies/MSFT/market_cap, https://ycharts.com/companies/AMZN/market_cap, https://ycharts.com/companies/GOOG/market_cap и https://ycharts.com/companies/FB/market_cap (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть] – никогда не привлекали внешний долговой капитал для развития, появившись как стартапы, созданные небольшой командой энтузиастов; стоимость материальных активов трех «триллионников» – Apple, Microsoft и Amazon – сегодня составляет от 3,67 до 4,31 % их рыночной оценки[508]508
  Рассчитано из расчета стоимости материальных активов на акцию по данным сайта Finbox: https://finbox.com/NASDAQGS: MSFT/explorer/tbv_share и котировки текущей стоимости акций по данным сайта CNBC: https://www.cmbc.com (сайты посещены 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Для компаний, входящих в индекс S&P 500, дивидендная доходность за 2019 г. составила 1,83 %[509]509
  По данным сайта Multpl: https://www.multpl.com/s-p-500-dividend-yield/table/by-year (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть], а среднее P/E для компаний, составляющих индекс Dow Jones, на 1 июля 2020 г. поднялось до 28,11[510]510
  Согласно сайту газеты The Wall Street Journal: https://www.wsj.com/market-data/stocks/peyields (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. В новых условиях фондовый рынок начинает жить такой же самостоятельной жизнью, как и финансовая система, и это заставляет усомниться в часто повторяющихся утверждениях о том, что он представляет собой пузырь, который вскоре неминуемо лопнет.

С другой стороны, на протяжении последних десятилетий фондовый рынок превратился в поистине общенациональный инвестиционный инструмент. Сегодня в акции вложены капиталы пенсионных фондов и страховых компаний, средства университетских эндаументов, а также частные средства граждан. В начале 2020 г. непосредственно акциями или долями в паевых фондах владели более 50 % американских домохозяйств[511]511
  См.: Schrager, Allison. ‘Americans own more stock than ever – how will it change the economy?’ на сайте проекта Quartz: https://qz.com/1700958/more-americans-own-stock-than-ever/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть] (для сравнения – накануне биржевого краха 1929 г. акциями в Соединенных Штатах владели менее 600 000 человек, или 0,8 % взрослого населения[512]512
  См.: ‘The 1920s Statistics’ на сайте Shmoop: https://www.shmoop.com/1920s/statistics.html (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]). И это совершенно понятно: рынок обеспечивает доходность, несопоставимую ни с какими иными инструментами. Значение этого факта, и я об этом уже говорил, состоит в том, что национальное богатство может в новых условиях расти даже ценой увеличения государственного долга – по состоянию на 1 июля 2020 г. капитализация фондового рынка США составляла 163,8 % ВВП[513]513
  По данным Ycharts: https://ycharts.com/indicators/us_total_market_capitalization (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть], или $35,5 трлн[514]514
  По данным сайта компании Siblis Research: https://siblisresearch.com/data/us-stock-market-value/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть] при объеме государственного долга $26,25 трлн[515]515
  Согласно данным сайта Statista: https://www.statista.com/statistics/273294/public-debt-of-the-united-states-by-month/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть] – в то время как в гораздо более благополучные времена, в момент самого что ни на есть «конца истории» – в декабре 1989 г., первый показатель равнялся 59,9 % ВВП, или $3,38 трлн[516]516
  Согласно данным сайта Knoema: https://knoema.com/atlas/United-States-of-America/topics/Economy/Financial-Sector-Capital-markets/Market-capitalization (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть], а второй – $2,87 трлн[517]517
  См.: Economic Report of the President. Transmitted to the Congress February 2011, Washington (DC): United States Government Printing Office, 2011, table B-78, p. 283.


[Закрыть]. Это означает, что, несмотря на все гигантские заимствования и эмиссии, случившиеся с 11 сентября 2001 г. до пришествия коронавируса, капитализация фондового рынка в США в начале 2021 г. превышает государственный долг не на 18 %, как в 1989 г., а почти на 36 %. Фондовый рынок таким образом (и мы к этому еще вернемся) становится в условиях «новой экономики» важнейшим балансиром макрофинансовых пропорций, не учитывать влияния которого на хозяйственную жизнь сегодня просто невозможно.

Подводя итог, следует повторить основной вывод: финансовая сфера, которая является сейчас непосредственным предметом нашего исследования, не должна рассматриваться как развивающаяся в последние десятилетия автономно от реальной экономики и навязывающая ей свои требования и предпочтения. Хотя мы много раз слышали, что современные развитые страны представляют собой воплощение «финансового капитализма», а законы их развития диктуются «финансовой олигархией», такая точка зрения представляется необоснованной. В истории имели место ситуации, когда финансисты и спекулянты подчиняли себе экономику – и классический пример являет канун Великой депрессии, когда фондовый рынок был на короткое время разогрет почти до 100 % ВВП, несмотря на то что в состав индекса Dow Jones в сентябре 1929 г. входили только индустриальные компании (исключение составляли известные ритейлеры Sears и F. W. Woolworth и сеть кинотеатров Paramount Publix)[518]518
  По данным Wikipedia: https://en.wikipedia.org/wiki/Historical_components_of_the_Dow_Jones_Industrial_Average#September_14,_1929 (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Сегодня среди 50 крупнейших американских корпораций добывающих и промышленных (не считая компьютерной сферы и фармацевтики) всего cемь[519]519
  Рассчитано по рейтингу Iweblists по состоянию на 9 августа 2020 г.: http://www.iweblists.com/us/commerce/MarketCapitalization.html (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть] – и увеличение их стоимости обусловлено не спекуляциями финансистов, а реальными масштабами их бизнеса и спросом на их бумаги со стороны массы частных инвесторов. Сама природа современного экономического роста радикально отличается от характерной для индустриальной эпохи – и именно эти сдвиги определяют новое качество финансовой сферы, а не наоборот.

Важнейшими причинами формирования «новой» экономики в конце ХХ – начале XXI в. я считаю смену базовой экономической парадигмы в направлении отхода от типично индустриальной парадигмы воспроизводства. Возникновение отраслей, которые способны обеспечивать технологический прогресс и предлагать потребителям все более совершенные товары и услуги по снижающимся ценам, а порой и вообще бесплатно, – важнейшая черта нашего времени. Не менее значимым является становление нового производителя – не столько компании, сколько отдельного креативного индивида, чьи способности не могут быть редуцированы до неких средних и чья деятельность создает продукт, стоимость которого с трудом может быть определена в традиционных категориях. Сюда же относится максимальная фрагментация рынка товаров и услуг, которая снижает значение ценовой конкуренции и дает возможность повышения цен на активы, а также увеличения оплаты труда отдельных уникальных работников. Дополнительно стоит отметить, что характер технологического прогресса позволяет перейти от торговли реальными продуктами к реализации того, что на деле является копией изначального изделия и может продаваться бесчисленное количество раз, никак не обедняя производителя и не ограничивая его права и его возможности создавать новые варианты оригинального изделия.

«Новая экономика» радикально меняет роль денег, возможности их эмиссии и свободу финансовых властей в распоряжении ими. Эта трансформация началась на рубеже 1960-х и 1970-х гг. и традиционно рассматривается как порожденная финансовыми дисбалансами – в первую очередь привязкой валют к золоту и ограниченностью их эмиссии. На мой взгляд, даже если эти моменты, которые мы рассмотрели в первой главе, и были непосредственными поводами, спровоцировавшими становление современной финансовой системы, реальной причиной перемен была смена технологической и воспроизводственной парадигм. Деньги, которые на протяжении индустриальной эпохи являлись мерой стоимости, а также средством обмена и накопления, перестают ими быть, на наших глазах превращаясь прежде всего в инструмент стимулирования хозяйственной активности, вознаграждения инициативности и креативности и важнейший рычаг государственного регулирования экономики, спасающий ее от финансовых кризисов индустриальной эпохи. При этом если раньше золото или его субституты выполняли одну и ту же роль во всех точках земного шара, то сегодня мировые валюты играют совершенно различную роль там, где они эмитируются и используются для регулирования экономической активности, и там, где они воспринимаются лишь как мерило стоимости и инструмент накопления валютных резервов. Эта ситуация вместе с обозначенными воспроизводственными различиями порождает новые линии раскола в современном нам мире.

⁂

Основными этими линиями я бы назвал две, и их подробное описание составляет главное содержание написанной мною 20 лет назад книги «Расколотая цивилизация»[520]520
  См.: Иноземцев В. Расколотая цивилизация: Наличествующие предпосылки и возможные последствия постэкономической революции. – М.: Аcademia, Наука, 1999.


[Закрыть]. Примечательно прежде всего то, в какой степени они стали заметны именно в последние годы и месяцы.

С одной стороны, речь идет о нарастающем расколе внутри самих развитых обществ. Сюда эпоха «новой экономики» принесла невиданный рост имущественного неравенства. Да, природа нового «высшего класса» современного общества существенно изменилась. Если в начале 1920-х гг., так называемых ревущих 1920-х, в США на 1 % самых состоятельных граждан приходилось 34,3 % национального богатства[521]521
  См.: Piketty, Thomas and Saez, Emmanuel. ‘Income Inequality in the United States, 1913–1998’ в: Quarterly Journal of Economics, Vol. 118, no. 1, 2003, February, p. 7.


[Закрыть] и 17,3 % ежегодного совокупного дохода[522]522
  См.: Кругман П. Кредо либерала. – М.: Издательство «Европа» и Центр исследований постиндустриального общества. 2008. Табл. 1, с. 22.


[Закрыть] и при этом более 70 % из них получали свои доходы от владения бизнесом или собственностью, то сегодня эта связка во многом нарушена. Для того чтобы оказаться в числе 1 % американцев, получающих самые высокие в стране доходы, в 2019 г. нужно было зарабатывать $538 900 ежегодно[523]523
  См.: Stebbins, Samuel and Comen, Evan. ’How Much Do You Need to Make to Be in the Top 1 % in Every State’ на сайте газеты USA Today: https://www.usatoday.com/story/money/2020/07/01/how-much-you-need-to-make-to-be-in-the-1-in-every-state/112002276/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть] – и среди этой группы граждан всего 8 % жили на предпринимательский доход или ренту от сдачи внаем земли или недвижимости, в то время как более 90 % получали доходы от основной трудовой деятельности[524]524
  Подробнее см.: Dunn, Alan, et al. ’Average America vs the One Percent’ на сайте журнала Forbes: https://www.forbes.com/sites/moneywisewomen/2012/03/21/average-america-vs-the-one-percent/#29fb2e512395 (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Эта доля, безусловно, находится на самом высоком уровне в американской истории. При этом если к середине 1920-х гг. из 20 самых богатых американцев почти все унаследовали бóльшую часть своего состояния, то сегодня таких из 20 всего 6, а одной досталось состояние при разводе[525]525
  Рассчитано по рейтингу на сайте CEOworld: https://ceoworld.biz/2020/08/08/rich-list-index-top-500-billionaires-in-the-world-meet-the-richest-people-on-earth-2020/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Однако это не исключает того, что «высший 1 % домохозяйств» по состоянию на 2016 г. (как последнюю дату полного исследования благосостояния) в США получал 23,8 % годового дохода американских граждан и владеет 38,6 % национального богатства, что также является наивысшим показателем в истории Соединенных Штатов[526]526
  См.: ‘Changes in U.S. Family Finances from 2013 to 2016: Evidence from the Survey of Consumer Finances’, box 3, p. 10 на официальном сайте ФРС: https://www.federalreserve.gov/publications/files/scf17.pdf (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть].

В то же время начиная с 1970 г. американские домохозяйства, относящиеся к низшим 20 %, не только сократили свою долю в общих доходах жителей США с 4,1 до 3,1 %[527]527
  Cогласно данным сайта Statista: https://www.statista.com/statistics/203247/shares-of-household-income-of-quintiles-in-the-us/ (сайт посещен 14 августа 2020 г.).


[Закрыть], а в национальном богатстве – до нуля (cогласно большинству исследований, в 2010-е гг. медианный размер чистых активов этой категории населения был нулевым, а иногда и отрицательным[528]528
  Подробнее см.: Schaeffer, Katherine. ’6 facts about economic inequality in the U.S.’ на сайте Pew Research Center: https://www.pewresearch.org/fact-tank/2020/02/07/6-facts-about-economic-inequality-in-the-u-s/ (сайт посещен 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]), но даже сколь-нибудь заметно не улучшили благосостояние в абсолютных показателях (их средний доход вырос с $1992 в год до $13 775 в год, что с учетом инфляции означает увеличение на 4,9 %, или на 0,1 % ежегодно[529]529
  См.: доходы согласно данным сайта Taxpolicycenter: https://www.taxpolicycenter.org/statistics/household-income-quintiles, расчет инфляции дан по калькулятору, приведенному на сайте: https://www.in2013dollars.com/us/inflation/1970?amount=1 (сайты посещены 14 августа 2020 г.).


[Закрыть]). Последнее объясняется, на мой взгляд, очень просто: в эпоху, когда более всего ценятся знания или уникальные способности, лишенные их люди объективно утрачивают само основание требовать повышения доходов, которое существовало у них в индустриальном обществе, где важнейшим производственным ресурсом был именно унифицированный труд[530]530
  Эта связка хорошо прослежена в: Madrick, Jeffrey. The End of Affluence. The Causes and Consequences of America’s Economic Dilemma, New York: Random House, 1995, pp. 130–135.


[Закрыть]. Более того, по мере развития глобализации и перетока людей по всему миру возрастает конкуренция между местными неквалифицированными работниками и мигрантами, что также препятствует повышению доходов (замечу: с 1970 по 2018 г. легальная иммиграция в США составила 40,2 млн человек, а в страны ЕС – почти 52 млн[531]531
  Статистику по США см.: ‘Legal Immigration to the United States, 1820-Present’ на сайте Института миграционной политики: https://www.migrationpolicy.org/programs/data-hub/charts/Annual-Number-of-US-Legal-Permanent-Residents; по странам ЕС за 1970–2016 гг. на основе базы данных DEMIG C2С 1.2 Оксфордского международного института по проблемам миграции https://www.migrationinstitute.org/files/data/demig-c2c-migration-flow-database-version-1-2_limited-online-edition.xlsx, за 2016–2018 гг. по базе данных ’Migration and migrant population statistics’ на сайте агентства Eurostat: https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php/Migration_and_migrant_population_statistics (сайты посещены 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]). В результате возникает ситуация, когда успешные граждане, занимаясь в основном любимым делом и все меньше конкурируя друг с другом, зарабатывают все больше, тогда как бедняки могут претендовать на все менее значительную часть общего «пирога», выполняя нелюбимую всеми работу.

Общества пытаются исправить ситуацию, увеличивая социальные пособия (в 2019 г. в США на эти цели было потрачено более $1,09 трлн, в ЕС – почти €2,6 трлн[532]532
  Статистику по США см.: ‘What is the Spending on Welfare?’ на сайте US Government Spending: https://www.usgovernmentspending.com/welfare_spending_analysis; по ЕС-27: ‘Government expenditure on social protection’ на сайте агентства Eurostat: https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php/Government_expenditure_on_social_protection (сайты посещены 20 августа 2020 г.).


[Закрыть]), однако эффект остается весьма незначительным – прежде всего потому, что следствием такой политики становится лишь еще большее отчуждение бедных неудачников от успешных богатых. За масштабными протестами в США стоит прежде всего именно это неравенство, которое имеет в стране серьезный этнический оттенок. Проблема, однако, состоит в том, что в «новой экономике» возникающее неравенство справедливо – ведь оно обусловлено не столько положением человека в производственной или сословной иерархии (хотя некоторые борцы за права угнетенных пытаются изобразить дело именно так), сколько его собственными талантами и способностями. Возможности современной финансовой системы, как мы все видим в последнее время, в значительной мере используются именно для преодоления такой ситуации (с 1990 по 2019 г. ассигнования на эти цели выросли более чем вдвое), но перспективы достижения удовлетворительного результата остаются иллюзорными.

С другой стороны, еще больший раскол наблюдается в глобальном масштабе между развитым и развивающимся мирами. Несомненно, за последние годы тот разрыв в благосостоянии и экономическом развитии, о нарастании которого в мире очень много говорили в 1990-е и 2000-е гг., несколько сократился – но это произошло в основном за счет всего лишь нескольких стран, и прежде всего Китая. При этом нужно отдавать себе отчет в том, что сокращение разрыва было обусловлено двумя обстоятельствами. Первым было ускоренное экономическое развитие Китая, Бразилии и некоторых других периферийных индустриальных стран в условиях крайне высокого спроса на промышленную продукцию во всем мире; именно высокие темпы индустриального и инфраструктурного развития поддерживали рост благосостояния в этих странах, а также вели к повышению цен на сырье (с июля 1999 г. по июль 2008 г. сводный индекс цен сырьевых и сельскохозяйственных товаров, рассчитываемый журналом The Economist, вырос в 4,54 раза[533]533
  По данным сайта Index Mundi: https://www.indexmundi.com/commodities/ (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть]) и обеспечивали относительно высокие темпы роста в ресурсодобывающих экономиках. На фоне нынешнего кризиса сохранение подобных трендов вызывает сомнения; кроме того, целый ряд обстоятельств указывает на возможность обострения геополитических противостояний, способных дополнительно снизить темпы развития периферийных стран из-за вероятной в будущем релокации индустриальных производств обратно в США и страны ЕС[534]534
  См., напр.: Marshman, Dean. ’Manufacturing is Moving from China to the United States’ на сайте Prince Manufacturing: https://princemanufacturing.com/manufacturing-is-moving-from-china-to-the-united-states/, хотя в этом есть и сомнения, см.: Swanson, Ana and Tankersley, Jim. ’Companies May Move Supply Chains Out of China, But Not Necessarily to the U.S.’ на сайте газеты The New York Times: https://www.nytimes.com/2020/07/22/business/companies-may-move-supply-chains-out-of-china-but-not-necessarily-to-the-us.html (сайты посещены 16 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Вторым фактором была исключительно быстрая кредитная экспансия, имевшая место в «третьем мире», и прежде всего в том же Китае, являвшемся главной «фабрикой» планеты. В период с 1996 по 2011 г. объем облигационных займов китайских корпораций в отношении к ВВП вырос на 27,4 процентных пункта, тогда как в США – всего на 11,4 п. п.[535]535
  Согласно официальной базе статистических данных ФРС: https://fred.stlouisfed.org/series/DDDM03CNA156NWDB и https://fred.stlouisfed.org/series/DDDM03USA156NWDB (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть] К марту 2020 г. отношение долгов китайского правительства, региональных органов власти и корпоративного сектора к ВВП составило 317 %[536]536
  См.: Lee, Amanda. ’China Debt: How Big Is It, Who Owns It and What Is Next?’ на сайте газеты South China Morning Post: https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/3084979/china-debt-how-big-it-who-owns-it-and-what-next (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть] против 170 % в США[537]537
  Рассчитано на основании статистических данных ФРС на начало II квартала 2020 г. в отношении к ВВП США за 2019 г.: https://fred.stlouisfed.org/series/GFDEBTN, https://fred.stlouisfed.org/series/SLGSDODNS и https://fred.stlouisfed.org/series/BCNSDODNS (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть], причем большая часть муниципальной и почти половина корпоративной задолженности приходится на государственные банки[538]538
  См.: Curran, Enda. ’China’s Debt Bomb’ на сайте агентства Bloomberg: https://www.bloomberg.com/quicktake/chinas-debt-bomb (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Сам Китай активно кредитует правительства развивающихся стран и проекты в этих регионах (с 2004 по 2019 г. эти вложения выросли более чем в шесть раз), в то время как иностранные инвесторы владеют лишь 2 % государственного и корпоративного долга КНР[539]539
  См.: Lee, Amanda. ’China Debt: How Big Is It, Who Owns It and What Is Next?’ на сайте газеты South China Morning Post: https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/3084979/china-debt-how-big-it-who-owns-it-and-what-next (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть] против 25 % американского[540]540
  См.: Yardeni, Edward and Quintana, Mali. ’U.S. Flow of Fumds: Rest of World Holdings of U.S. Public ad Private Debt’ на сайте Yardeni: https://www.yardeni.com/pub/fofforholddebt.pdf (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть], что указывает на низкое доверие к обязательствам Поднебесной. При этом сегодня мало кто спорит с тем, что в самом Китае нарастает гигантский финансовый пузырь и на рынке недвижимости: с 2000 г. средняя стоимость жилой недвижимости в Пекине выросла более чем в пять раз[541]541
  См.: Shepard. Wade. ’China Now Has An Answer To Its Housing Crisis – It’s Called Rent’ на сайте журнала Forbes: https://www.forbes.com/sites/wadeshepard/2019/10/29/china-now-has-an-answer-to-its-housing-crisisits-called-rent/#7b5ce6bf1a60 (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть], достигнув 70 000 юаней ($9600) за кв. м, а в Шанхае и Шэньчжэне превысив 50 000 юаней ($7000) за кв. м[542]542
  См.: Delmendo, Lalaine. ’China’s House Boom Over In the 1st Tier Cities’ на сайте Global Property Guide: https://www.globalpropertyguide.com/Asia/China/Price-History (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть]. Это тем более впечатляет, что в Китае нет соответствующего таким ценам платежеспособного спроса (для покупки среднего для того или иного города жилья жителям Пекина нужно работать (и ни на что другое не тратиться) 41,5 года, Шанхая – 36 лет, а Гуанчжоу – 34,3 года против 10,2, 7,3, 4,9 и 4,8 лет для обитателей Нью-Йорка, Сан-Франциско, Майами и Вашингтона[543]543
  По данным сайта Numbeo: https://www.numbeo.com/property-investment/rankings.jsp и https://www.numbeo.com/property-investment/region_rankings.jsp?title=2020-mid®ion=019 (сайт посещен 16 августа 2020 г.).


[Закрыть]). Cитуация, если не считать динамики фондового рынка, крайне напоминает сложившуюся в Японии во второй половине 1980-х гг. Последствия пандемии могут оказать серьезное влияние на периферийные экономики и окончательно остановить успешный рост, имевший там место на протяжении последних 20 лет (в некоторых его частях – таких, например, как Россия или Иран – экономики уже находятся в состоянии застоя). Если индустриальный рост снизит свои темпы, а спрос на сырье продолжит падать по мере развития альтернативной энергетики и снижения материалоемкости ВВП развитых стран, что неизбежно скажется на ценах на энергоносители, многие важные тренды последнего времени могут оказаться неустойчивыми.

Все это говорит, на мой взгляд, о том, что 2020-е гг. станут переломным временем, которое должно доказать или опровергнуть основательность динамики, демонстрируемой в последние полвека западными обществами. Если «новая экономика» действительно представляет собой устойчивую конструкцию, подкрепленную качественно изменившейся финансовой системой, можно ожидать радикального перекраивания всей хозяйственной карты мира. Масштаб перемен, судя по всему, будет прежде всего зависеть от того, насколько мир останется зависим от западного технологического лидерства и от того, в какой степени Соединенные Штаты и страны Европы смогут использовать гибкость своих финансовых систем для предотвращения кризисных явлений.