Текст книги "Волчья Луна"

– Это какая-то не очень точная ударная установка, – говорит Зехра, латая и переподключая.

– В смысле? – спрашивает Аджоа.

– В смысле целились в Маскелайн, – говорит Зехра. – Я проверила несколько параметров по массе и скорости. Удар был нанесен либо чем-то большим, и в этом случае мы должны были его увидеть, либо чем-то маленьким и быстро движущимся.

– Кто-то что-то видел? – спрашивает Аджоа. Ее «черные звезды» и «Везучая восьмерка» отвечают отрицательно. На камерах тоже ничего.

– Я лишь хочу сказать, те боты, с которыми мы расправились, сделали не мы и не АКА, – говорит Зехра. – Маккензи сражаются за эту четверть Луны, но им хватает ума не втягивать Суней или АКА. Кто-то ударил по Маскелайну. У ВТО в точке Лагранжа L2 есть электромагнитная катапульта. С какой стороны на нее не посмотришь, вылитая пушка.

– А зачем… – начинает Аджоа.

Зехра ее перебивает:

– Откуда нам знать? Мы же просто рабочие лошадки, поверхностные рабочие. Косвенный ущерб.

– Можем двигаться? – спрашивает Вагнер.

– С трудом, – говорит Зехра, спрыгивая с крыши ровера в нарушение всех протоколов безопасности и легко приземляясь на реголит. – Потеряли пару солнечных панелей. Я бы и не пыталась кого-то обогнать.

– Следуйте за нами до Тве, – говорит Аджоа и прыгает на свое командное место.

* * *

В середине 2060-х годов войско ботов-копателей отправилось в южную часть Моря Спокойствия. Они развернули солнечные генераторы и начали копать. Они копали точно и аккуратно, вырезая спираль в морском дне Mare Tranquilitatis. Там, где реголит покрывали трещины, они его спекали; обнаружив твердый базальт лунного моря, продвигались медленно, сантиметр за сантиметром. Через два месяца экскаваторы выкопали шахту глубиной в сто метров к западу от кратера Маскелайн, с тремя спиральными рампами, вырезанными в стенах. Они поднялись по винтовым рампам к солнцу. Потом высекли себе убежища в скале и стали ждать.

Из-за горизонта пришла Эфуа Асамоа со своим караваном рабочих, нанятых на короткий срок. Они припарковали трейлеры-обиталища и завалили их реголитом. С платформ разгрузили универсальные строительные опоры, экстрактор, который прогонял водород через прослойку из реголита, производя воду, и две тонны дерьма и мочи из Царицы Южной.

Эфуа Асамоа вложила все свое состояние в этот «ружейный ствол» в Море Спокойствия. Дерьмо строило особенно дорого. Теперь пришел черед потрудиться. Строительные опоры собрали в стержень, который шел по всей длине шахты и возвышался над поверхностью еще на сотню метров. Плавильщики вылепили из реголита черные стеклянные зеркала: Эфуа Асамоа и ее команда одно за другим прикрепили их к стержню. Боты возвели над шахтой купол из прозрачного ударопрочного углерода, запечатав ее. Под этой крышей Эфуа Асамоа создала экосистему. Она вручную смешивала дерьмо из Царицы Южной с измельченной в пыль отработанной породой, пока не получилась пахотная земля. В тот день Эфуа Асамоа поднял горсть своей почвы, попробовала ее и увидела, что это хорошо. Ее работники вручную распределили почву по винтовым выступам. Они установили системы обработки воды и орошения, газообмен для переработки избыточного кислорода, моторы для перенаправления зеркал и матрицу розового света. Потом Эфуа Асамоа привезла караван рассады из самой Царицы Южной и в розовом свете она и ее фермеры трудились на протяжении долгой лунной ночи, вручную засаживая спиральные выступы.

Построить ферму, накормить мир – вот что Эфуа Асамоа сказала своим инвесторам. Риск был колоссальный. Эфуа Асамоа просила богачей принять, что Луна должна развиваться вдоль экватора, а не вокруг полюсов. Что ее радикальная конструкция фермы, использующей солнечный свет и лунный реголит, сработает, не говоря уже о том, что она окажется дешевле и эффективнее существующих вертикальных ферм. Большинство ушли. Только двое явились в тот день, когда Эфуа Асамоа открыла ставни, и свет восходящего солнца пролился до самого дна шахты, от зеркала к зеркалу, и пробудил сад под Морем Спокойствия.

Тот обнесенный стеной сад превратился в два, потом в пять, отрастил корни и туннели, потом их стало пятьдесят, потом он стал городом-садом Тве: триста стеклянных куполов на равнинах Моря Спокойствия.

И теперь Тве был в осаде.

Бригада стекольщиков «Везучая восьмерка» и «черные звезды» Аджоа Йаа Боакье выезжают на невысокий гребень западного каньона и останавливаются. Теперь Вагнер Корта видит, куда отправились его беглые грейдеры. Сотня бульдозеров терпеливо хоронит прозрачные купола Тве под лунным реголитом.

Преградить поступление света, отключить электроэнергию, которая питает искусственное освещение, и урожай погибнет. Вагнер все сразу оценил. Убей ферму, и мир постигнет голод.

Вагнер присоединяется к Аджоа на невысоком наблюдательном посту. Его темный разум перебирает идеи, стратегии и отбрасывает их одну за другой. Два ровера поверхностных рабочих против армии убийц-бульдозеров.

– Может, мы снова взломаем бульдозеры или заложим подрывные заряды, – предлагает Аджоа.

– Вы и подойти к ним не сможете, – вмешивается Зехра. – Лаода…

Вагнер уже забирается на свое место. Из окопов и земляных валов, опоясывающих Тве, на них движется строй из двадцати ботов с лезвиями наготове.

8: Скорпион 2105

Два ровера тихо и быстро едут на запад через южный край Моря Спокойствия. Перед ними, за горизонтом, Ипатия. Позади – двадцать ботов-охотников.

Ипатия – это надежда, гавань. Может быть, они сумеют ее достичь на остатках заряда аккумуляторных батарей. Может быть, в Ипатии найдется то, что позволит отбить атаку машин-убийц. Может быть, между текущим положением дел и Ипатией что-то их спасет.

Или их аккумуляторы сядут, несмотря на аккуратное и экономное использование. Потом боты набросятся на них и уничтожат. Каждые десять минут Вагнер поднимает мачту радара, чтобы заглянуть за горизонт. Боты всегда там. Всегда ближе. Нет надежды от них оторваться: два ровера оставляют неизгладимые свежие отпечатки, нацеленные на Ипатию, словно стрелы.

Слишком много «может быть» и «если», слишком многие из которых оканчиваются на острие ножа, но все страхи Вагнера только о Робсоне. Смерть ничто; тот факт, что последним ощущением в его жизни будет ощущение провала, почти парализует его от ужаса. Во всей четверти Луны отключилась связь, небо молчит. Слежение, телеметрия и управление не работают. Луна перевернулась вверх тормашками; все параметры выше нормы, и Вагнер может думать лишь о тринадцатилетнем мальчишке, которого он оставил в Меридиане. Он представляет себе, как Робсон ждет, ничего не знает, ждет, задает вопросы, на которые Амаль не отвечает, потому что ничего не знает, а Робсон все спрашивает и спрашивает, и никто ничего не знает.

Наушники Вагнера посылают в его внутреннее ухо оглушительный всплеск шума. Визор заливает белое сияние: Вагнер слепнет от света. Он чувствует, как ровер «Везучей восьмерки» резко останавливается. Коммы отключились. Он пытается вызвать Сомбру. Ничего. Его зрение очищается пятнами мерцающей черноты и флуоресцентной желтизны. В ушах звенит. Вагнер пытается сморгнуть мертвое пятно в центре глаза и не может. Его линза мертва.

Этого не может быть.

Он пытается вызвать внутренний дисплей. Ничего. Никаких показателей костюма, системы жизнеобеспечения, температуры и жизненных показателей, его команды. Вагнер пытается приказать «Везучей восьмерке» двигаться, дать отчет, а когда это ни к чему не приводит – поднять защитные дуги и выпустить его на поверхность. Ничего. У него нет никакого контроля над ситуацией. Вагнер смотрит на свою команду. Ни имен, ни меток, ни фамильяров.

Должна быть какая-то система ручного управления. Каждое устройство, предназначенное для поверхности Луны, оснащено многими избыточными возможностями. Вагнер пытается вспомнить, чему его учили на инструктаже по управлению ровером «Тайян-XBT». Чья-то рука поднимается и хлопает по переключателю. Защитная дуга поднимается, сиденье вышвыривает его на поверхность. Зехра прижимает шлем к шлему Вагнера.

– Мы застряли в пыли. – Голос Зехры – далекий, неразборчивый крик, приглушенный воздухом и изоляцией шлема.

– Эти штуки позади нас, – орет Вагнер. – Что случилось?

– Электромагнитный импульс, – кричит Зехра. – Единственное, что могло отключить все сразу.

Над восточным горизонтом поднимается пыль. Спустя несколько минут прибывает эскадрон роверов, украшенных геометрией АКА. «Черные звезды» спрыгивают на поверхность. На спинах у них длинные черные штуковины, снабженные струнами. Когда Вагнер их узнает, несообразность этих предметов кажется ему почти комичной. Луки. Вещь из старых сказок про Землю и ее героев, которые рассказывали мадриньи. Луки и стрелы. На главном ровере поднимается радарная мачта выше горизонта; десяток лучников занимают позиции по периметру, натянув тетивы. Пусть их луки – сложные, превосходные устройства, сплошь блоки и противовесы, но все равно это средневековое земное оружие. Стрелы сбалансированы, взвешены и снабжены полезной нагрузкой в виде маленьких цилиндров. Темный разум Вагнера вникает в эти несовместимые вещи. Баллистика стрельбы из лука столь же точна, как и баллистика БАЛТРАНа. Более того, на маленькие снаряды не так заметно действует солнечный ветер. Луки легко напечатать: средство доставки – обычные человеческие мышцы. ИИ целятся аккуратно: в лунной гравитации лучники АКА могут посылать свои стрелы за горизонт. Изящная система доставки для боеголовок, провоцирующих электромагнитный импульс.

Умно.

Цветовые пятна на костюме командира отряда лучников превращаются в слово.

ВЕРНИТЕСЬ

Потом буквы тают и складываются в новые слова.

В СВОИ

РОВЕРЫ

Те из отряда АКА, кто не на посту, уже цепляют мертвые роверы к своим. Вагнер снова неуклюже ищет ручное управление. Зехра нажимает вместо него; он воображает себе насмешливую улыбку под ее лицевым щитком, пока его сиденье поднимается, занимает свое место на борту и опускаются защитные дуги.

ОНИ ЕЩЕ

НЕ ВСЕ МЕРТВЫ, сообщает костюм незнакомца из АКА.

«А вот и уязвимость», – думает Вагнер, пока лучники АКА бегут к своим транспортным средствам. Электромагнитный импульс эффективен на определенном расстоянии, но внутри зоны поражения, в чем убедились он и его коллега из АКА, ты столь же уязвим, как и твоя мишень.

Вертятся колеса. Вагнера мотает в ремнях безопасности, когда буксирные тросы натягиваются и ровер «Везучей восьмерки» рывком приходит в движение. Изолированный в своем пов-скафе, отделенный от мира, от команды, от фамильяра, от стаи и любимых, от мальчишки, Вагнер Корта смотрит на ущербную Землю. Он позволяет ее слабому свету пролиться сквозь свой визор. Без чьего-то ведома, без объявления или плана он сделался солдатом в сомнительной войне.

* * *

Поцелуй.

– Ты пойдешь с нами? – спрашивает Луна Корта. Несмотря на судороги в старых икроножных мышцах, мадринья Элис приседает, чтобы оказаться с Луной лицом к лицу.

– На поезде не хватает мест, анжинью.

– Я хочу, чтобы ты пошла с нами.

Берсариу снова содрогается. Наверху машины насыпают тонну за тонной реголита на окна Тве, погребают его, лишают света. За это время уже трижды выключалось и снова включалось электричество.

– Лукасинью присмотрит за тобой.

– Конечно, Луна. Мы поедем вместе.

Лусика Асамоа использовала все влияние Золотого Трона, чтобы забронировать Луне и Лукасинью места на поезде. Мадринья Элис знает: для того, чтобы заполучить эти места, ей пришлось перебросить двух других беженцев на более поздний рейс. Этого мадринья никогда не расскажет детям.

– Мне страшно, Элис.

– Мне тоже, корасан.

– Что же теперь случится? – спрашивает Луна.

– Я не знаю, корасан. Но ты будешь в безопасности в Меридиане.

– С тобой все будет в порядке?

– Нам пора, – говорит Лукасинью, и Элис готова за это целовать его вечно. Она целует его дважды. На любовь и на удачу.

– Ступайте. Лукасинью?

Он такой хрупкий. У этой границы заканчивается ее забота; по ту сторону – хладные края событий и сил, невосприимчивых к преданности или любви.

– Береги себя.

Когда она закрывает дверь берсариу, Тве опять содрогается. Электричество исчезает, потом появляется, но свет вполовину тусклее.

– Лукасинью, – говорит Луна. – Возьми меня за руку. Пожалуйста…

* * *

Свет выключается. Тве ревет. Сто двадцать пять тысяч голосов, запертых под землей, во тьме. Лукасинью хватает Луну и крепко прижимает к груди, пока мимо в узком туннеле пробираются в панике родители и дети, пытаясь разыскать станцию, поезд, спасительный поезд. Рев не прекращается. Большие и маленькие тела врезаются в него. Почему люди двигаются, когда разумно остановиться и подождать аварийного освещения? Аварийное освещение включится. Аварийное освещение может не включиться, только если резервное электропитание откажет. Он об этом узнал от мадриньи Флавии. А если резервное электропитание откажет? Он поворачивается лицом к стене, заслоняя Луну от толпы, которой овладел панический страх.

– Лукасинью, что происходит?

– Опять отключилось электричество, – говорит Лукасинью. Он прижимает Луну к себе, его толкают и бьют, он пытается не чувствовать тьму как нечто твердое и давящее. Если резервное электропитание отказало, что будет с подачей воздуха? В груди все сжимается, он борется с невольным приступом паники. И в удушливой тьме принимает решение.

– Идем… – Он хватает Луну за руку и ведет ее за собой, против потока людей, по туннелю, где темно хоть глаз выколи. Кто-то ищет пропавших детей, дети и родители зовут друг друга. Лукасинью пробивает себе дорогу сквозь давящие со всех сторон слепые, сбитые с толку тела.

– Куда мы? – спрашивает Луна. Ее рука в его руке такая маленькая и легкая. Она запросто может выскользнуть. Он сжимает хватку. Луна взвизгивает.

– Ты делаешь мне больно!

– Прости. Нам надо попасть в Жуан-ди-Деус.

– Но мадринья Элис сказала, что мы должны сесть на поезд и поехать к Лусике.

– Анжинью, никто не сядет на поезд. Никакой поезд никуда не поедет. Мы сядем в БАЛТРАН и отправимся в Жуан-ди-Деус. Сестры присмотрят за нами. Цзиньцзи, переключись на инфракрасный.

«Прости, Лукасинью, но сеть в настоящее время недоступна».

Тьма, в которую погрузился Тве, делается еще гуще. Он ослеп.

– Цзиньцзи, – шепчет Лукасинью. – Нам надо попасть на станцию БАЛТРАНа.

«Я могу руководствоваться твоим последним положением согласно моим внутренним картам и средней длине твоего шага, – отвечает фамильяр. – Будет допуск на ошибку».

– Помоги мне.

«Сто двенадцать шагов прямо. Потом остановись».

Лукасинью не успевает сделать и шага, как его дергают за руку и вынуждают остановиться.

– Я не могу найти Луну.

Во тьме, среди шума и паники, Лукасинью не понимает, что говорит этот юный голосок на шаг позади него. С чего вдруг Луна не может найти Луну? Потом Лукасинью вспоминает: Луной зовут фамильяра девочки. Бабушка Адриана всегда поджимала губы и цокала языком по поводу такого зазнайства, ведь ее внучка выбрала в качестве оболочки фамильяра животное – синего мотылька «сатурния луна».

– Сеть отключилась, анжинью. Держись рядом со мной. Не отпускай мою руку. Я поведу нас туда, где светло и безопасно.

Сто двенадцать шагов, потом остановиться. Лукасинью делает шаг во тьме. «И раз, и два, и три, и четыре». Туннель теперь кажется более пустым – меньше столкновений, голоса звучат подальше, – но каждый раз, когда Лукасинью сталкивается с кем-нибудь, он останавливается и молча повторяет последнюю цифру в подсчете шагов. Во время пятой остановки Луна его перебивает:

– Почему мы все время останавливаемся?

Цифры уносятся прочь, словно бабочки на карнавале. Лукасинью борется с желанием заорать на кузину от досады.

– Луна! Я считаю шаги, и очень важно, чтобы ты мне не мешала. – Но цифры исчезли. По коже Лукасинью бегают мурашки от страха. Они потеряны во тьме.

«Восемьдесят пять», – говорит Цзиньцзи.

– Луна, хочешь помочь? – спрашивает Лукасинью. Он чувствует, как девочка кивает, по мгновенным сокращениям мышц в ее руке. – Давай превратим это в игру. Считай со мной. Восемьдесят шесть, восемьдесят семь…

Лукасинью понимает по движению воздуха на лице, что достиг перекрестка. Звуки разносятся по новым тропам. Он чувствует запахи – плесень, вода, гнилая листва; пот Тве. Воздух из глубин города холодит кожу. Обогрев отключился. Лукасинью не хочет думать об этом слишком долго.

«Поверни направо, девяносто градусов», – инструктирует Цзиньцзи.

– Не отпускай меня, – говорит Лукасинью, и рука Луны сжимается, но тут их поджидает опасность. Цзиньцзи легко может считать шаги, но поворот – куда более тонкое действие. Если неправильно измерить угол, он потеряет просчитанную тропу. Лукасинью поворачивает правую ступню и прижимает пятку к подъему другой стопы. Похоже, его ступни расположены под правильным углом. Он поворачивает левую ступню параллельно правой. Тяжело вздыхает.

– Ладно, Цзиньцзи.

«Двести восемь шагов, второй коридор».

Два коридора.

– Мы сейчас подойдем к стене, – сообщает Лукасинью и идет боком, пока пальцы его протянутой в сторону руки не касаются гладкого синтера. – Ты это чувствуешь? Протяни свою ручку. Поняла?

Тишина, потом Луна говорит:

– Ой, я кивнула – ну да, да.

– Считай со мной. Один, два, три…

На ста пяти шагах Луна резко останавливается и кричит:

– Огоньки!

Пальцы Лукасинью как будто лишены кожи, и он с трудом выносит необходимость касаться ими полированной стены. Они чувствительны и напряжены, как соски. Он пялится в кромешную тьму.

– Что ты видишь, Луна?

– Не вижу, – говорит она. – Я чувствую запах огоньков.

Теперь Лукасинью и сам улавливает слабый запах биоламп, отдающий то ли травой, то ли плесенью, и понимает.

– Они мертвые, Луна.

– Наверное, им просто нужна вода.

Лукасинью чувствует, как рука Луны вырывается из его хватки. Он следует за нею в неподсчитанную тьму. «Сделай два шага влево и вернись на свой маршрут», – приказывает Цзиньцзи. Лукасинью слышит шелест ткани и чувствует, как его тянут вниз. Понимая, что Луна приседает на корточки, он опускается рядом. Ничего не видно. Ни единого фотона.

– Я могу сделать так, что они заработают, – объявляет Луна. – Не смотри.

Лукасинью слышит шелест ткани, быстрое журчание, чувствует теплый запах мочи. От воскрешенных биоламп разливается теплое зеленое свечение. Света едва хватает, чтобы различать очертания, но он становится ярче с каждой секундой, пока бактерии питаются мочой Луны. Это уличный храм Йеманжи; миниатюрная 3D-печатная икона, окруженная гало биоламп, приклеенных к полу и стенам. Свет теперь достаточно силен, чтобы Лукасинью различил два перекрестка, описанных Цзиньцзи, и труп, лежащий у стены между ними. Он бы споткнулся об это мертвое тело, растянулся во весь рост и заблудился во тьме.

– Вот. – Луна отлепляет биолампы горстями и вручает Лукасинью. В его руках они влажные и теплые. Он едва не роняет их от отвращения. Луна недовольно поджимает губы. – Надо так. – Она приклеивает маленькие, сплюснутые огоньки ко лбу, плечам и запястьям.

– Это же рубашка «Малихини»! – протестует Лукасинью.

– Что от дизайнера пришло, то в депринтер ушло, – объявляет Луна.

– Кто тебя такому научил?

– Мадринья Элис.

Держась за руки, они обходят труп подальше, потом направляются в указанный коридор. Туннель содрогается от звуков наверху, где на поверхности медленно движется что-то тяжелое. Обманчивые ветра Тве приносят обрывки фраз, металлический звон, крики, гулкий ритмичный шум. Здесь налево, по рампе наверх, по изгибающейся периферийной дороге. Поворот направо едва не выводит их к толпе, которая суетится во тьме коридора. Луна резко разворачивается.

– Они могут увидеть наши огоньки! – шипит она. Лукасинью поворачивается, прячет свой свет.

– Они между нами и БАЛТРАНом.

– Обратно на 25-й уровень, вверх по лестнице – там есть старый туннель, ведущий к БАЛТРАНу, – говорит Луна. – Ты большой, но должен поместиться.

– Откуда ты это знаешь?

– Я знаю все хитрые пути, – сообщает девочка.

При свете дня Лукасинью проскользнул бы без особых усилий вокруг, под или над торчащими механизмами и старыми сырыми камнями, которыми изобилует «хитрый путь» Луны, но поскольку его тело – единственный источник света, он не знает, долго ли будет длиться этот туннель и какие сюрпризы его ждут, насколько они велики или невелики. Его охватывает паника. Ужас от того, что он окажется в ловушке во тьме, что биолампы погаснут, моргнут и умрут: он не сможет ничего увидеть, не сможет пошевелиться. Над ним мегатонны камня, и где-то внизу – далекое сердце Луны.

Он чувствует, как согнутая спина и плечи прижимаются к синтеру, и застывает. Застрял. Ни вперед, ни назад. Может, его найдут будущие поколения, в виде иссохшей мумии. В рубашке «Малихини». Он должен выбраться, должен освободиться. Но если он дернется, рванется, поддастся панике, то лишь еще сильнее застрянет. Надо повернуться, протолкнуть вперед одно плечо – вот так, потом другое, а затем бедра и голени.

– Идем, – зовет Луна. Ее биолампы пляшут перед ним; светло-зеленые звезды. Лукасинью опускает левое плечо. Ткань цепляется и рвется. В Жуан-ди-Деусе он себя побалует новой рубашкой. Рубашкой героя. Два шага, и он выбрался. Двадцать шагов, и он вываливается на Вторую улицу из расселины, которую до сих пор не замечал. Рука об руку Луна и Лукасинью вприпрыжку бегут по коридору к БАЛТРАНу. На станции БАЛТРАНа отдельное электропитание. Тве, кормилец Луны, хорошо оборудован пусковыми установками БАЛТРАНа. Они выходят из шлюза в грузовой отсек, который достаточно широк, чтобы разгружать там большие контейнеры.

– Цзиньцзи, – говорит Лукасинью. Перед ним висят капсулы БАЛТРАНа – ряды и колонны, в сотню метров высотой, уходящие далеко в высоту стартовой шахты.

«Местная сеть доступна», – говорит фамильяр.

– Мне нужна станция БАЛТРАНа в Жуан-ди-Деусе, – просит Лукасинью.

Цзиньцзи опускает капсулу для персонала и цепляет ее в камеру доступа. Капсула просит ввести пункт назначения.

«Я заложил маршрут, – сообщает Цзиньцзи. – Сеть БАЛТРАНа используется, так что он не прямой».

– Сколько прыжков? – спрашивает Лукасинью.

«Восемь. Я посылаю вас через невидимую сторону Луны».

– Что происходит? – спрашивает Луна, когда перед ними открывается капсула БАЛТРАНа. Она с опаской смотрит на обитую мягкой тканью внутренность, ремни и стропы, кислородные маски.

– Нужно сделать восемь прыжков, чтобы попасть в Жуан-ди-Деус, – говорит Лукасинью. – Но все будет в порядке. Просто уйдет немного больше времени, только и всего. Нам пора. Идем.

Луна медлит. Лукасинью протягивает руку. Луна ее берет. Он входит в капсулу.

– На тебе огоньки, – напоминает Луна. Лукасинью их снимает. Клейкие диски оставляют неряшливые, липкие пятна на его рубашке «Малихини». Он кладет маленькие светящиеся биолампы на пол. Они послужили им верой и правдой, и он ощущает сверхъестественную преданность к вещам. Цзиньцзи показывает, как пристегнуть Луну. Он защелкивает собственные ремни безопасности и чувствует, как сиденье – пена с эффектом памяти – размягчается, учится и подстраивается под его тело.

– Все готово, Цзиньцзи.

«Предпусковая последовательность, – сообщает фамильяр. – Как только мы запустимся, я перейду в спящий режим, пока не прибудем в Жуан-ди-Деус».

Дверь закрывается. Лукасинью чувствует, как срабатывают пневматические затворы. Гудит кондей. Капсулу освещает мягкий золотистый свет приятного, теплого, умиротворяющего оттенка. Лукасинью Корте это кажется тошнотворным.

– Держи меня за руку, – говорит Лукасинью, высвобождая пальцы из ремней безопасности. Луна легко вытаскивает собственную руку и хватается за него. Капсула дергается и падает.

– Эй, полегче! – кричит Лукасинью Корта.

«Капсула в стартовом туннеле».

– Ну как тебе? – кричит Лукасинью через гудение и дребезжание, которые теперь заполняют капсулу.

Луна кивает.

– Весело!

Ничего не весело. Лукасинью закрывает глаза и подавляет страх, пока капсула несется по магнитным рельсам к пусковой установке. Происходит рывок – Лукасинью и Луна оказываются в стартовой камере.

«Приготовьтесь к сильному ускорению», – предупреждает ИИ капсулы.

– Ух, покатаемся! – неубедительно восклицает Лукасинью, и тут пусковая система хватает капсулу, разгоняет, и внутри Лукасинью каждая капля крови, желчи и спермы спешит к ступням и паху. Его глаза болят, вдавленные глубоко в глазницы, его яйца – сферы из свинца. Он чувствует каждую кость в своем теле, она словно тычется сквозь кожу. Ремни безопасности, на которых он висит, – титановая проволочная сеть, которая режет его на дрожащие куски, а он не может даже вскрикнуть.

И все прекращается.

И у него нет ни веса, ни направлений, ни верха, ни низа. Желудок сводит судорогой. Если бы в нем было еще что-то, кроме утреннего чая, оно бы уже летало вокруг в созвездии желчи. Его лицо отекло и опухло, руки уродливо раздулись и не слушаются; пальцами, похожими на толстые сосиски, он хватается за руку Луны. Он слышит, как кровь омывает мозг. Кое-кто из друзей Абены катался на БАЛТРАНе ради секса в невесомости. Он не может себе представить, как в такой обстановке заниматься сексом. Он не видит в этом совершенно ничего забавного. И ему придется через это пройти еще семь раз.

– Луна, ты в порядке?

– Кажется, да. А ты?

Луна выглядит так же, как всегда; маленькая, замкнутая, но полная неутолимого любопытства по поводу всего, что ей случается повстречать в этом мире, будь оно космологическим или личным. Лукасинью задается вопросом, понимает ли она, что упакована в обитую мягкой тканью герметичную банку, которая летит высоко над Луной, целясь в далекую рукавицу принимающей станции – и нельзя изменить курс, осталось лишь полностью довериться аккуратности машин и точности баллистики.

«Приготовьтесь к снижению скорости», – говорит капсула. Так быстро? Времени едва хватит на прелюдию, что уж говорить о сперме, плавающей в невесомости, которую парни описывали в таких подробностях и с таким энтузиазмом.

– Мы спускаемся, – говорит Лукасинью.

Без предупреждения что-то хватает голову и ступни Лукасинью и пытается сделать его на десять сантиметров ниже ростом. Торможение жестче ускорения, но быстрее: красные точки пляшут в глазах Лукасинью, а потом он оказывается висящим на ремнях безопасности вниз головой, еле дыша. Хриплые вдохи переходят в лай, а потом в смех. Он не может перестать смеяться. Это тяжелый, изматывающий смех, который рвет все его напряженные мышцы и натянутые сухожилия. Он может смеяться, пока не выдавит легкое через горло. Луна хватает его за руку. Они висят вниз головой, ухают и хихикают, пока пусковая система БАЛТРАНа тянет капсулу и переворачивает для следующего прыжка. Они прибыли. Они выжили.

– Готова повторить? – спрашивает Лукасинью.

Луна кивает.

* * *

Дверь капсулы открывается. Дверь капсулы не должна открываться. Лукасинью и Луна должны оставаться запертыми на протяжении всей последовательности прыжков.

«Пожалуйста, покиньте капсулу», – говорит Цзиньцзи.

Внутрь проникает холодный воздух, тяжелый от пыли.

«Пожалуйста, покиньте капсулу», – опять говорит Цзиньцзи.

Лукасинью расстегивает ремни безопасности и сходит на металлическую сеть. Он чувствует ее холод через подошвы своих лоферов. Он чувствует, что это место оживили несколько минут назад. Рычат вентиляторы кондиционеров, но свет тусклый.

– Где мы? – спрашивает Луна, опережая Лукасинью на доли секунды.

«Пересадочная станция Лаббок», – шепчут их фамильяры. Цзиньцзи показывает Лукасинью карту. Они на западном побережье Моря Изобилия, в четырехстах километрах от Жуан-ди-Деуса.

– Цзиньцзи, проложи курс до Жуан-ди-Деуса, – командует Лукасинью.

«Прости, я не могу подчиниться, Лукасинью», – отвечает его фамильяр.

– Почему?

«Я не могу запускать капсулы в связи с ограниченной подачей энергии. Электростанция в Гутенберге отключилась».

Рывок и падение от ускорения к невесомости, невесомость до электромагнитного торможения – все это пустяки по сравнению с вакуумом, который появляется у Лукасинью в животе.

Они в ловушке посреди бесплодных земель.

– Как долго до восстановления подачи электроэнергии?

«Я не могу ответить на этот вопрос, Лукасинью. Доступ к сети осложнен. Я функционирую на основе местной архитектуры».

– Что-то не так? – спрашивает Луна.

– Система обновляется, – врет Лукасинью, цепенея и не зная, что делать. Луне страшно, и какой бы ответ он ни получил от Цзиньцзи, это лишь напугает кузину еще сильнее. – Наверное, нам придется здесь немного побыть, так почему бы тебе не пойти и не поискать нам что-нибудь поесть или попить?

Луна озирается, обнимает себя руками за плечи от холода. Лаббок – это не Тве с его многочисленными пусковыми системами и погрузочными доками. Это отдаленная пересадочная станция, которая не обслуживается людьми. На протяжении лунного года здесь дважды бывает бригада ремонтников, которая задерживается на день-два. Лукасинью может обозреть большую часть станции с платформы, и нигде здесь нет места, чтобы хранить еду или воду.

– Страшное место, – заявляет Луна.

– Все в порядке, анжинью, мы здесь единственные люди.

– Я не боюсь людей, – говорит Луна, но рысью убегает исследовать свой новый маленький мир.

– Сколько у нас времени? – шепчет Лукасинью.

«Станция работает на резервном питании. Если основное не будет восстановлено в течение трех дней, вы испытаете значительное ухудшение состояния окружающей среды».

– Значительное?

«Главным образом отказ систем обогрева и подачи воздуха».

– Вызови кого-нибудь.

«Я транслирую сигнал бедствия по каналу экстренной помощи с нашего прибытия. Я еще не получил ответа. Похоже, на всей Видимой стороне отключилась связь».

– Как это может быть?

«Нас атакуют».

Луна возвращается с банкой воды.

– Нет еды, – говорит она. – Извини. Можешь сделать так, чтобы стало теплее? Мне очень холодно.

– Я не знаю как, анжинью.

Он лжет. Цзиньцзи мог бы это сделать в мгновение ока. Лукасинью наконец-то признал, что никогда не будет интеллектуалом, но даже он может разобраться в цифрах: плюс один градус в температуре – минус один час дыхания. Он снимает «Малихини» и продевает ручки Луны в рукава. Рубашка свисает с нее, словно плащ, будто она нарядилась для карнавала.

– Что еще ты нашла?

– Тут есть скафандр. С жестким корпусом, как тот, старый, что был в Боа-Виста.

Радость Лукасинью подобна химической реакции. Скафандр. Как просто. Отсюда можно взять да и уйти.

– Покажи!

Луна ведет его к наружному шлюзу. Он маленький, на одного человека. В шлюзе – жесткий аварийный скафандр ярко-оранжевого цвета, который можно подогнать под любые параметры тела. Как тот, в котором он пешком ушел из Боа-Виста в Жуан-ди-Деус. Просто короткая прогулка по поверхности. Скафандр… единственный. Луна так и сказала: «Тут есть скафандр». Он не слушал. Ему надо быть внимательней. Ему надо, чтобы каждое чувство и каждый нерв были напряжены, он не должен спешить с выводами или выдавать желаемое за действительное. Избыток «может быть» убьет их там, снаружи.